Причины и итоги движения

Многие историки обращались к изучению народных волнений в Прибалтийском крае в связи с переходом крестьян в православие и давали им различные, часто противоположные оценки. Они оправдывали или осуждали политику русского правительства и действия отдельных его должностных лиц в зависимости от того, с каких позиций выступал тот или иной исследователь, представлял ли он местных помещиков-дворян и лютеранскую Церковь, являлся ли русским патриотом, защищавшим интересы страны, или старался выразить настроения местной национальной интеллигенции. Немецко-балтийско-лютеранские историки объясняли движение присоединения крестьян к православной Церкви миссионерской деятельностью православного духовенства. Эстонские историки считали причиной перехода в православие бедственное положение крестьянина, к их числу принадлежал и Х. Круус.

«Но хозяйственные беды, которые хотя и были важной движущей силой в проявлениях недовольства среди крестьян и требовании улучшения своего положения,— писал он,— были далеко не единственным фактором, оказывавшим влияние на духовную жизнь крестьян. В формировании направления брожения существенным моментом была некая «внешнеполитическая ориентация» крестьянина, корни которой уходили в далекое прошлое, которая и теперь диктовалась складывающимися обстоятельствами» [434]. Х. Круус видел суть этой «ориентации» в том, что эстонский крестьянин на протяжении всей истории с XIII по XIX в. должен был искать помощи, чтобы преодолеть гнет немецких помещиков и лютеранской Церкви. «К ним обоим, к помещику и пастору, крестьянин относился враждебно и с недоверием. Это отношение особенно ярко выступает в течение всего периода брожения 40-х гг., являясь в нем влиятельным фактором» [435].

Х. Круус изучал эти события и собрал статистические данные о количестве принявших православие к концу 1848 г. по всем уездам и волостям Южной Эстляндии. Он проанализировал и оценил достоверность различных источников (документы волостных судов, сведения, предоставленные русскими священниками и собранные пастором Кеусслером на конец 1847 г., и др.) о количестве принявших православие. Он сравнивал полученные данные с количеством населения в волостях по переписи 1850 г., не делая поправок на увеличение количества населения за два года, во-первых, потому что оно было незначительным и, во-вторых, потому что отсутствовали сведения о передвижении населения, числе рождений и смертей.

Таким образом, в 1845–1848 гг. в православие перешло 63858 крестьян, или 17% всего населения эстонской части Лифляндской губернии, поэтому нельзя согласиться с Х. Круусом, который в заключительной части своего исследования неожиданно сделал вывод о том, что волнения крестьян в 40-х гг. не имели «по своей сути ни в коей мере религиозного характера» [436]. Во-первых, движение по перемене вероисповедания всегда есть движение религиозное и по форме и по существу, и отрицать это после приведенной самим же Х. Круусом статистики более чем странно. Безусловно, это движение было вызвано сложным комплексом причин, в том числе и социально-экономических, о чем не раз говорилось выше и что присуще любому религиозному движению, при этом никто не отрицает религиозного характера возникновения христианства или, допустим, Реформации. Во-вторых, в Лифляндии и Эстляндии в 40-х гг. XIX в. одновременно происходили два движения: за переселение в Россию и за переход в православие. Первое в своей основе, действительно, было социально-экономическим явлением, но оно сразу же, по словам Х. Крууса, имело «сильную тенденцию вылиться в движение по перемене вероисповедания» [437]. И это вполне понятно: для того чтобы вызвать у огромных масс людей стремление покинуть свою родину и устремиться на поиски неведомой обетованной земли, недостаточно одних социально-экономических причин, которые скорее всего стимулировали бы революционные выступления крестьян на местах, а не их стремление уехать. Этого не было, потому что одновременно на крестьян влиял и другой важный фактор. Как в свое время кризис католицизма вызвал Реформацию, так теперь кризис протестантизма порождал поиск иных духовных ценностей, иной более чистой и «правильной» веры. На первом этапе все это проявлялось неосознанно, в виде неясных грез об обетованной земле, но достаточно было одного слова, чтобы массы людей осознали то, чего они хотят, и чтобы движение за переселение во внутренние губернии России не в 1845 г., как утверждал Х. Круус, а буквально через два-три месяца, в том же 1841 г., переросло в религиозное движение за переход в православие.

Только религиозными причинами и ничем иным можно объяснить движение недовольных лютеранством сектантов-гернгутеров, которое к 1840 г. приняло массовый характер — 22 500 человек. В эстонской части Лифляндии насчитывалось 49 молитвенных домов гернгутеров, перешедших в православие. С «просвещенных высот» XX века трудно в полной мере представить, какое место в жизни безграмотного крестьянина середины прошлого века занимала вера, религия и Церковь, заботившаяся об образовании и воспитании его детей, определявшая его место в сложном окружающем мире и утешавшая во всех житейских трудностях. Свою роль сыграл и тот факт, что в 1839 г. лютеранам было запрещено вступать в гернгутерские общины. Недовольным оставалось только искать новой веры.

Анализируя свои таблицы, Х. Круус отмечал, что статистические данные явно подтверждают вывод о том, что «в волостях, где были общины гернгутеров, присоединение к православию происходило значительно реже, чем в волостях, где общин гернгутеров не было» [438]. Для сравнения он приводит количество молитвенных домов и членов общин в волостях. Если продолжить его анализ и в каждой волости к православным (от 2,7% в Канепи до 77,1% в Тестама) прибавить еще и отошедших от лютеранства гернгутеров, то мы увидим, что во всех 54 волостях их общее число превышает 15%, за исключением Пыльва, Канепи, Кодафер (5–6%), а в большинстве волостей составляет 25–35% (или от 1/4 до 1/3) населения. Это является своеобразным показателем кризиса лютеранской Церкви и подтверждает определяющее значение религиозного фактора в движении 1841–1848 гг.

Сопоставляя полученные данные, Х. Круус отмечал, что присоединение к православию в восточных уездах (Верроский, Дерптский и Феллинский) было менее массовым, потому что крестьяне этих уездов не понаслышке знали о том, что жизнь русского народа «еще тяжелее, чем в Лифляндии», и это «предостерегало их от перехода в православную веру» [439]. В Эзельском и Перновском уездах крестьяне были менее осведомлены о положении простого народа во внутренних губерниях России, и потому, считал Х. Круус, присоединившихся было больше. Нам представляется более убедительным другое объяснение: на каменистых почвах Эзеля и в болотистых местностях Пернова условия жизни эстонских крестьян всегда были тяжелее, чем в восточных уездах, а потому острее переживали они и тот кризис, который породил движение. Немаловажное значение имело также и то, что здесь многие имения принадлежали государству[440].

В тех приходах, где процент присоединившихся был сравнительно невысок, как вытекает из монографии Х. Крууса, обычно действовали такие местные особенности, как авторитет и популярность пастора, сочувственно относившегося к крестьянам. Так было в Феллинском приходе (2,6% перешедших в православие), где большой популярностью пользовался пастор Валентин Хольст[441], в Канепеском (2,7%) — вследствие ловкой и активной деятельности пастора Круузмана [442], в Выннуском (2,9%) — при хороших отношениях с народом пастора Лудвига Кербера, враждовавшего с помещиками из-за притеснения крестьян[443], в Тормаском (3,6%) — при заботливом и добром пасторе Ассмуте, в приходах пасторов Холлмана (4,8%), Калблома (5,0%,), Аккермана (5,1%).

Эти данные свидетельствуют также о значении личности духовного пастыря и о роли религиозного фактора в движении. Во многих приходах, о которых имелись сведения, плохое отношение пастора или помещика к крестьянам обусловливало высокий процент перешедших в православие. Так было в Феннерне (20,9%), где отношения между помещиком и крестьянами были очень острыми[444]. В Рынгу отношения собственников имений Аакре с крестьянами были плохие, и в православие перешло 265 (21,8%) человек, а в том же приходе в имении Хелленурме только 31, потому что помещик сумел найти компромисс с крестьянами.

С другой стороны, большой процент присоединявшихся к православию был в тех местах, где миссионеры православной веры пользовались любовью и авторитетом у крестьян, например, в Аудерне (Перновский уезд) — 46,1% благодаря труду школьного учителя Юрия Траувярка и его сестры Рыыт[445]; в Загнице — 48,6%, где к крестьянам хорошо относился князь Магнус Барклай де Толли[446]; в Пёйде (о. Эзель) — 68%, где лютеранский пастор Кирш бросил свой приход и уехал[447].

Лютеранско-немецкие авторы единодушно утверждали, что причина слухов и волнений 1841–1848 гг. в агитации священников Русской Православной Церкви. Но Х. Круус в своей работе поддержал точку зрения Рижского епископа Вениамина (Карелина) [448] о несостоятельности и бездоказательности подобных обвинений в адрес православных священников[449]. В начале движения их было мало в Прибалтийском крае и они не знали местных языков. Если бы священники склоняли крестьян к принятию православия обещаниями материальных благ, то вскоре были бы уличены во лжи, ведь хлеб и земля были в руках немецких помещиков, поэтому принятие православия делало участь крестьян еще тяжелее. Об этом всегда и везде говорили священники и не пытались обмануть присоединившихся к православию крестьян. Х. Круус указывал на то, что у православной Церкви в отличие от лютеранской не было даже специальной миссии для работы в Прибалтийском крае. Нельзя также не согласиться и с тем доводом, что православная Церковь была слабо подготовлена к принятию такого количества присоединяющихся[450].


М. А. Розберг, проф. Дерптского университета. Литография. Сер. XIX в.
М. А. Розберг, проф. Дерптского университета. Литография. Сер. XIX в.

Лютеранин профессор Дерптского университета М. А. Розберг писал о присоединении прибалтийских крестьян к православию: «Без какого-либо подстрекательства, без надежды на какие-либо земные выгоды толпы добродушных и мирных крестьян, окончив свои полевые работы, направляются к русским священникам, чтобы принять русскую веру. Это зрелище не только возвышает и трогает, но и являет собой торжество православной духовности, ибо это не нарушители, не полудикие язычники, не униаты, ближе стоящие к русской Церкви, но протестанты, три столетия находившиеся под влиянием красноречия образованных лютеранских священников. За шесть дней сентября 1845 г. в православие записалось до 4000 человек, среди которых много пожилых мужчин и женщин, ряд деревенских старшин и судей. Они являются к священникам хорошо одетыми и как только узнают, что их имена внесены в списки, бьют себя в грудь и крестятся... Я убежден, что раньше или позже весь эстонский народ примет русскую веру. Благоговейное спокойствие бесчисленной толпы перед домом регистрирующего священника[451] не нарушается. Лютеранские немецкие помещики крайне раздосадованы этим, им хотелось, чтобы разразились беспорядки, и это их желание понятно. Ревность эстонцев принять православие граничит с фанатизмом: многие приходят из отдаленных мест, причем по двое суток они ничего не пьют и не едят, ночевать им приходится около города, под открытым небом, несмотря на голод и холод терпеливо ждать своей очереди» [452]. По мнению профессора Розберга, это происходило потому, что лютеранские пасторы «чувствуют себя большими господами. Над нашими кирками,— писал он,— не сияет крест — общий символ христианства, но вместо него — петух. Вместо проповеди наши пасторы читают списки умерших и новорожденных, и не произносится общая молитва Небесному Отцу. Наконец, наш царь исповедует православие. Трудно описать почитание латышским народом царя. Когда протоиерей Березский среди других имен предложил крестившимся имя Николай, все единодушно возразили: «Нет! Это — имя царя, мы недостойны носить царское имя, оно слишком велико для нас!» [453].

Далее Розберг описывал впечатление, которое движение за переход в православие произвело на баронов: «Немцы прибалтийских провинций, ошеломленные таким порывом народа к православию, постепенно приходят в себя. Они теперь неустанно действуют: все перья скрипят, все страсти в движении, все уста изрыгают хулу. Во всем этом одна цель и одно намерение — напугать правительство и пригрозить бедному населению приходом правительственных войск» [454].

В 1848 г. движение по присоединению к православию пошло на убыль. 24 марта генерал-губернатор Головин покинул Ригу, а на его место назначен был князь Суворов, симпатизировавший прибалтийским немцам. Преосвященный Филарет вынужден был просить о переводе из Риги. «Здоровье мое,— писал он обер-прокурору Святейшего Синода,— известно вашему сиятельству; в полтора года оно изорвано скорбями и страхами, которых дотоле не видал я, живя по силе моей для Господа, но новые следствия в сем месте — новые муки, что ни шаг, то борьба. Желаю при помощи Божией служить делу святой веры, но, ваше сиятельство, снизойдите к моей немощи; довольно было испытаний... самые дела показывают, что при таком положении нет, по крайней мере у меня, немощного, возможности бороться с ними» [455]. Его перевели в Харьков, и 30 ноября 1848 г. он выехал из Риги. Вот что он писал о своем отъезде архиепископу Рязанскому Гавриилу (Городкову): «Благодарение Богу за то, что меня, грешного, не вывезли точно так же, как вывезли предшественника; пока держусь кое-как милостию Божией... Тот, кто ходит по пожару среди пламени, счастливым себя считает, если сам не сгорел; точно так же и я. Все дело в том, что не хотят, ни за что не хотят, чтобы было здесь православие. Отселе чего не делают?!» [456]. На место преосвященного Филарета 7 декабря 1848 г. прибыл викарий Литовской епархии епископ Ковенский преосвященный Платон (Городецкий).




[434]  Ibid. L. 48.
[435]  Ibid. L. 49.
[436]  Ibid. L. 402.
[437]  Ibidem.
[438]  Ibid. L. 353.
[439]  Ibid. L. 345.
[440]  Ibid. L. 396, 397.
[441]  Ibid. L. 356.
[442] Ibid. L. 357.
[443]  Ibid. L. 358.
[444]  Ibid. L. 385.
[445]  Ibid. L. 392.
[446]  Ibid. L. 394.
[447]  Ibid. L. 395.
[448]  ЧTO побуждало лифляндских латышей и эстов к перемене лютеранской веры на православную начиная с 1841 г. (из бумаг преосвященного Вениамина) // Сборник материалов по истории Прибалтийского края. 1882. Т. 4. С. 562—566.
[449]  Кгuus H. Talurahva kaarimine Louna-Eestis XIX sajandi 40-ndail aastail. L. 24.
[450]  Ibid. L. 219.
[451]  Проф. А. М. Розберг описывает реальное событие около дома протоиерея Василия Березского в Дерпте.
[452]  Цит. по: Bronsted M. von. Die Russische Kirchein Livlandunter Nikolaus I. Berlin, 1888. S. 26.
[453]  Ibidem.
[454]  Ibid. L. 27.
[455]  Цит. по: Морошкин М. Я., свящ. Записка о деле латышском при преосвященных Иринархе и Филарете // Православное обозрение. 1886. Т. 2. С. 457.
[456]  Письмо преосвященного Филарета (Гумилевского) архиепископу Рязанскому Гавриилу // Чтения в ОИДР. 1869. Кн. 3. С. 31.
Ссылки по теме
Форумы