О нравах москвитян

Иоганн Корб. Дневник путешествия в Московское государство.

Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой, все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности находятся под гнетом жесточайшего рабства. Те из них, которые занимают почетное место в Тайном совете и, имея величавое название вельможи, справедливо присваивают себе первое в государстве достоинство, самой знатностью своей являют еще в более ярком свете свое рабское состояние они носят золотые цепи, тем тягостнейшие, чем большей пышностью ослепляют глаза, самый даже блеск этих холопов упрекает их в низости судьбы. Если бы кто в прошении или в письме к царю подписал свое имя в положительной степени, тот непременно получил бы возмездие за нарушение закона касательно оскорбления [царского] величества Необходимо присваивать себе уменьшительные имена, например Яков должен подписываться Якушкой, а не Яковом, ибо москвитяне полагают, что было бы неуважением со стороны просителей к высочайшему сану особы, облеченной царским достоинством, не засвидетельствовать прилично государю своего почтения, именуясь покорно уменьшительным именем Царские министры утверждали, что военный инженер Лаваль, погрешив означенным преступлением, навлек на себя царскую немилость. Нужно себя называть холопом или подлейшим, презреннейшим рабом великого князя и все свое имущество, движимое и недвижимое, считать не своим, но государевым. Царь московский превосходный выразитель такого понятия он своим отечеством и его гражданами так пользуется, что его самодержавие, никакими пределами, никакими законами не ограниченное, ясно сказывается, например, в полном распоряжении имениями частных лиц, как будто бы природа все это для него одного только и создала. При таких понятиях москвитян пусть царь угнетает людей, созданных для рабства, да покоряются они своей судьбе, что кому до того!

Так как москвитяне чужды всякого научного образования, то они не могут иметь тех достоинств, которые облагораживают человека; у немногих из них более мягкие нравы или даже только подражание смягченным обычаям Иоанн Барклай в своей картине умственных качеств русского народа о нравах москвитян пишет весьма пространно: «Этот народ, — говорит он, — созданный для рабства, ненавидит даже тень вольности, народ этот кроток, когда находится под гнетом, и самое рабское состояние вовсе ему не противно; напротив, все охотно сознаются в том, что они государевы холопы». Государь имеет полную власть над их имением, личностью и жизнью. Сами турки не изъявляют с более отвратительной покорностью принижения своего перед скипетром своих Оттоманов. Русские по себе судят также и о других народах, а потому иностранцев, прибывших в Московию случайно или нарочно, подвергают тому же игу и принуждают их быть рабами своего государя. А ежели кто из них уйдет и его поймают, то его наказывают, как беглого. Вельможи, хотя они сами рабы, с невыносимой гордостью обращаются с низшими и простолюдинами, которых обыкновенно, из презрения к ним, зовут черным народом и христианами. Знатность же этих бояр внушает простонародью чрезвычайную боязнь.

Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. Лжи, обнаруженного плутовства они вовсе не стыдятся. До такой степени чужды этой стране семена истинной добродетели, что сам даже порок славится у них, как достоинство. Но не думайте, однако, что я желаю внушить вам то убеждение, что все жители этого царства, по их невежеству и гордости, имеют такое понятие о добродетели. Между толиким количеством негодной травы растут также и полезные растения, и между этим излишеством вонючего луку алеют розы с прекрасным запахом: в этих людях процветают тем большие добродетели, чем труд их развития был тяжелее. Но мало таких, которых или праведный полюбил Зевс, или вознесла блестящая добродетель в эфирные области, где эти редкие светила кроются перед взглядом прочих, коснеющих в невежестве и пороках. Прочие необразованны, слабы и тупы умом; они иногда, разинув рот и вытаращив глаза, с таким любопытством глядят на иностранцев, что даже себя не помнят от удивления. Однако к числу этих невежд не принадлежат люди, образовавшиеся государственными или деловыми занятиями, равно как и те, которым недавнее путешествие показало, что не в одной только Московии светит солнце.

В школах учителя обучают учащихся только чтению и письму. Заучивание наизусть некоторых правил их веры составляет у москвитян самую высшую степень образования.

Упражнение в свободных науках, как излишнее утруждение молодежи, москвитяне отвергают, философию запрещают, астрономы, опозоренные названием чародеев, нередко подвергались наказанию по приговору суда. Астроном Фогт в своем «Месяцеслове» следующим общим предложением: «Moskau wird seinem Ungltick auch nicht entgehen» («Москва тоже не избежит своего несчастия» (нем.)), предсказал мятеж в Московии, почему ввоз в Россию этого календаря воспрещен. Москвитяне считают астрономию безбожной наукой, основанной на сношении с нечистыми духами, и то, что астрономы предсказывают будущее, знание которого непостижимо умом смертных, считают предсказанием и объявлением демонов. Царь введением в Московию разных искусств и знаний старается сообщить лучший вид своему государству, и если успех увенчает его умные расположения, то скоро эти кучи бедных хижин, приняв вид прекрасной страны, сделаются предметом удивления. Прекрасная будущность, если только несправедливость судьбы или отложение покоренных народов не уничтожат великих намерений монарха; но может и то случиться, что, по варварству нравов москвитян, толикое счастие окажется не по их силам, и они либо отринут его от себя из одной только зависти, либо же, имея в виду, что разве только их потомки возмогут воспользоваться всеми благами образования, не захотят переносить труды, клонящиеся к пользе единственно следующих поколений. Недавно какой-то предприимчивый поляк завел у них типографию, но в ней печатаются книги, писанные только русскими буквами. Русская азбука немного отличается от греческой: греки научили русских читать и писать. Грамматика и словосочинение языков греческого и русского между собой сходны. В доме, где находится типография, царь на своем иждивении содержит нескольких греческих священников, которые обучают желающих брать у них уроки также и итальянскому языку.
У москвитян иной способ, против прочих народов, считать и изображать числа: для этого служит им доска, содержащая несколько рядов зерен, посредством которых москвитяне с удивительной скоростью сосчитывают верно самые большие числа. Впрочем, этот способ счисления известен и другим народам, с той только разницей, что в других землях для этого употребляется мелкая монета, распределением которой по разным местам изображаются разные числа.

Хотя москвитяне в музыке и не имеют сведений, но, тем не менее, музыкальное согласие их пленяет. Находящиеся у них иностранные артисты нравятся москвитянам только до тех пор, пока играют; но лишь только удовлетворят их своей игрой, то тотчас в покровителях этих артистов пробуждается скупость, и москвитяне ни за что не соглашаются покупать удовольствие, продолжающееся только несколько часов, на годичные расходы. В Московии не в употреблении обычные занятия лиц дворянского сословия, служащих при дворах европейских государей. Дворяне царского двора вовсе не занимаются объездкой лошадей, фехтованием, танцами или какими-либо другими искусствами, в которых по нынешнему обыкновению стараются, из похвального честолюбия, отличаться иноземцы. Москвитяне ничем подобным не дорожат.
В Московии некрещеные евреи жить не могут, потому, как говорят москвитяне, что было бы странно, если бы от них, москвитян, религией отличались те, в нравах и поведении которых оказываются не менее замечательная хитрость и способность к обману.

Москвитяне, подобно туркам, после совокупления с женщинами имеют обыкновение очищать свое тело купаньем, и потому зимой очень часто ходят в баню или моются в ванне. В летние же месяцы, не имея стыда, который возбуждается различием пола, старость обще с невинным возрастом плавает в реках, нагие мужчины вместе с женщинами. С неменьшим бесстыдством, не обращая ни малейшего внимания на прохожих, москвитяне без всякого покрова выскакивают из воды на траву, причем даже сами девушки соблазняют их, показывая им нескромно все свое нагое тело. Ввиду всего вышеизложенного, является весьма естественное с нашей стороны недоумение: что именно составляет главную черту характера этого народа — жестокость ли, невоздержность ли или распутство? — так как блуд, прелюбодеяние и подобный тому разврат существуют в Московии вне всевозможных размеров, и едва ли даже законы определяют какое-либо наказание за преступление этого рода. Вот почему однажды сказал один воевода какому-то капитану, осужденному на смерть за недозволенную связь со своей восьмилетней дочерью: «Зачем ты не искал удовлетворения твоих прихотей на стороне? Ведь ты бы имел столько непотребниц и развратниц, сколько бы заплатил копеек и алтын».

По праву, существующему в Московии о невольничьем сословии, рабами суть или люди полоненные, или происходящие из невольничьего рода; многие причисляются к этому сословию вследствие продажи их отцами, есть также и такие, которые сами себя продают и идут в холопы; к числу последних принадлежат рабы, отпущенные на волю своими господами при смерти сих последних; такие вольноотпущенники поступают в холопы к другому господину либо потому, что приобыкли к рабству, либо же за деньги. Даже люди вольные, которые нанимаются за плату определенного жалования, не могут по собственному желанию отойти от своих господ, а если кто без согласия своего господина оставит его, то другим не будет принят до тех пор, пока его прежний господин или его друзья не поручатся за его верность.

Власть отца в Московии немала и весьма тягостна для сына, которого закон позволяет отцу четыре раза продавать: это значит, что если отец раз продаст сына, и тот, каким-либо способом, освободится или получит вольность от своего господина, то отец может его вновь продать по праву родителя и затем даже еще раз может совершить таковую же продажу; но после четвертой продажи отец теряет уже все права над своим сыном. Так как, однако, в нынешнее время Московия имеет государем такого человека, ум которого богато одарен от природы и который увлечен жаждой славы и стремится постоянно к тому, что велико и необыкновенно, то полагают, что более человечный закон отменит право, дающее отцам столь суровую власть над детьми своими. Впрочем, москвитяне терпеть не могут вольности, и, кажется, они даже сами готовы противиться своему собственному счастью, так как этот народ не создан для помянутого счастья и едва ли допустит, чтобы умная и благочестивая заботливость государя о своих царствах и своих подданных увенчалась полным успехом.

Почти невероятно то, что говорят о терпении этого народа в перенесении самых изысканнейших мучений. До путешествия царя какой-то соучастник в мятеже в 1696 году, четыре раза подвергаемый пытке в застенке, с твердостью перенес мучительнейшие истязания и не повинился в преступлении. Царь, заметив, что мучения ничего не действуют, пытался ласками склонить допрашиваемого принести повинную и, поцеловав его, сказал: «Мне известно, что ты участвовал в измене против меня; но ты достаточно уже поплатился за свое преступление; теперь сознайся в нем добровольно, из любви, которую ты обязан иметь к своему государю, а я клянусь тебе Богом, по особенной милости которого я твой царь и государь, что не только прощу тебе твою вину, но еще, в знак моего особенного благоволения, сделаю тебя полковником». Смягчили ласковые слова царя жестокосердие этого сурового человека, не привыкшего к приветливости столь великого государя. Осмелившись, со своей стороны, поцеловать царя, он при всех сказал: «Вот это жесточайшее для меня мучение. Ты бы не мог придумать никакого другого застенка, в котором истязания превозмогли бы мое терпение». Затем, в обстоятельном рассказе, он подробно и последовательно изложил царю весь ход заговора. Государь, удивленный тем, что одной только лаской мог смягчить сердце человека, который, претерпевая жесточайшую пытку, не издал ни одного стона, спросил его: как он мог перенести столько ударов кнутами и столь нечеловеческое мучение, которому его подвергали при обжигании его изувеченной ранами спины? Преступник в ответ на вопрос царя начал еще более удивительный рассказ: «Я и мои соучастники учредили товарищество; никто не мог быть принят в него прежде нежели не перенесет пытку, и тому, кто являл более сил при перенесении истязаний, оказываемы были и большие, перед прочими, почести. Кто только раз был подвергнут пытке, тот становился только членом общества и участником в имуществе своих сотоварищей, так как оно у всех нас было общее; кто же хотел получать различные бывшие у нас степени почестей, тот не прежде их удостаивался, пока не выносил новых мук, соразмерных со степенями почестей, ставших предметом его честолюбия, и, таким образом, доказывал свое умение терпеть. Я был шесть раз мучим своими товарищами, почему и был наконец избран их начальником, битье кнутом дело пустое, пустяки также для меня и обжигание огнем после кнутов, мне приходилось переносить у моих товарищей несравненно жесточайшую боль; так, например, — продолжал рассказчик, — самая чувствительная боль, когда горящий уголь вкладывают в уши, не меньшая мука, когда на выбритую голову с места, на два локтя над ней возвышенного, опускается тихо, каплями, весьма холодная вода. При всем том я оказался превыше всех означенных истязаний и явил силы превосходные против сил моих товарищей. Что касается до тех, которые по заявлении желания присоединиться к нашему обществу оказывались несостоятельными в перенесении первоначальных истязаний, то мы их изводили ядом или каким-либо другим способом из опасения, чтобы они не сделали на нас доноса. Сколько могу припомнить, я с товарищами извели таким образом по крайней мере четыреста подобных неспособных искателей нашего общества». Итак, этот человек, десять раз с неслыханной жестокостью мученный — шесть раз своими товарищами и четыре раза на допросе перед царским судьей, — жив до сих пор и, как я выше заметил, служит, по царской милости, в Сибири полковником.

Неменьшим примером упорства москвитян может быть случай, происшедший на обратном пути его царского величества из Вены в Москву. Когда его царское величество проехал уже Смоленск и подвигался к своей столице, один из его приближенных, учинив какое-то преступление, бежал, искавшие его люди не могли получить никакого известия ни о бегстве, ни о пути, по которому устремился виновный. Наконец поселянин ближайшей деревни показал, что он хотя поистине ничего положительного о бежавшем сказать не может, но видел, однако ж, лошадь беглеца на соседнем дворе. Царь задержал доносчика и приказал господину Адаму Вейду отправиться в указанный дом, исследовать дело и сообщить ему по этому предмету более положительные сведения. Тот, возвратившись к царю, заявил, что показание поселянина оказалось справедливым, так как он, Вейд, сам видел лошадь беглеца. Поэтому царь, призвав хозяина означенного сельского двора, кротко объявил ему свое желание получить от него объяснения касательно человека и лошади. Мужик отвечал, что, сколько ему известно, лошади у него дома не было. Царь повторяет вопрос грозно; мужик все не сознается, царь настаивает в допросе и замечает поселянину, что он должен помнить, что перед ним его царь, его государь, господин его членов, что в его власти жизнь и смерть предстоявшего, — но угроза вовсе не подействовала на упрямца, посему царь приказал положить поселянина на землю и сечь его жестоко с пяток до головы ужасной суковатой ветвью; а так как допрашиваемый ни в чем не сознался, то крепчайшие удары с головы до пяток были повторены. Когда же и это не помогло, то вновь стали изувечивать спину этого человека ударами, несмотря, однако, на все столь ужасные допросные удары суковатой ветвью по лежавшему человеку, изувеченный поселянин упорно продолжал запирательство относительно дела, по которому производился розыск. До такой степени велико в москвитянах упорство, что никакие истязания, никакое уважение к власти присутствующего царя не могут принудить их сознаться в том, что составляет очевидную истину.

Вышеописанный случай служит тому лучшим подтверждением, так как скоро после него открылось, по истинным и несомненным уликам, что этот самый мужик со своим братом, взятым в проводники, потаенными тропинками провел беглеца за Смоленск.

О пышности женщин

Женщины в Московии имеют рост стройный и лицо красивое, но врожденную красоту свою искажают излишними румянами; стан у них также не всегда так соразмерен и хорош, как у прочих европеянок, потому что женщины в Московии носят широкое платье, и их тело, нигде не стесняясь убором, разрастается как попало. Исподнее платье русских женщин по обеим сторонам вышивается золотом, при этом рукава, по странному обыкновению, сложены в складки, часто более чем в восемь и нередко даже более десяти локтей длины; изящные и драгоценные запястья украшают сборки, продолжающиеся сцепленными складками до конца руки. Верхнее платье похоже на одежду восточных женщин; на него надевается плащ, нередко украшенный шелковой материей и мехом. К частым и обыкновенным предметам пышности принадлежат серьги и кольца. Замужние женщины и вдовы покрывают голову драгоценными мехами, девицы же имеют только на лбу богатую повязку; впрочем, непокрытые головы девиц русских украшаются волосами, опускающимися до, самых плеч, причем волосы завиты с великолепным изяществом в искусственные кудри. Женщины, пользующиеся некоторой знатностью или принадлежащие к почетному званию, не являются за званым столом и даже не садятся вместе с мужем за стол обыкновенный. Но их можно видеть, когда они в своих экипажах едут в церковь или к друзьям, впрочем, последнее обстоятельство составляет уже значительное отступление от строго наблюдавшегося прежде обыкновения, по которому экипажи, в которых запирались женщины, так бывали закрыты, что у заключенных в оные отнималась также сама свобода зрения. Это тоже исключение в пользу гостя, которому муж желает оказать особенное уважение, ежели хозяин показывает ему свою жену или дочерей; в таком случае они подносят гостю рюмку водки и ожидают затем со стороны удостоенного такого почета поцелуя, получив его и вполне таким образом удовлетворенные, по народному обыкновению, [жена или дочери хозяина] удаляются с тем же безмолвием, как и явились.

Русские женщины вовсе не занимаются домашним хозяйством, в отсутствие хозяина рабы его, без ведома и согласия хозяйки, по доверию [со стороны хозяина] или по собственному рассуждению вполне всем распоряжаются Москвитяне содержат огромные толпы девок, но это обыкновение приводит к тому только, что является необходимость иметь в домах более богатый столовый прибор. Исключая самую легкую работу, поручаемую этим девкам по распоряжению жены хозяина, они почти ничего не делают и проводят жизнь запертые в доме своего господина, где иногда прядут или ткут холсты.

Все русские женщины проводят вообще жизнь праздно, и поэтому нет ничего удивительного, что они, по народному обыкновению, должны слишком часто ходить купаться, так как это видоизменение праздности до некоторой степени все-таки служит им развлечением в скуке от бездействия, снедающей эти жалкие существа. Ежели жена знатного человека родит, муж немедленно извещает о том должностных и купцов, впрочем, этот знак внимания довольно тягостен тому, кому он оказывается, так как каждый, кто только боится могущества этого лица или старается снискать себе его покровительство, получив известие о новорожденном младенце, заявляет со своей стороны вежливость отцу дитяти посещением и, поцеловав родильницу, подносит какой-либо подарок, в память рождения ребенка. Должно, однако, остерегаться дать менее золотого, так как это сочтено было бы за неуважение, зато предоставлена полная свобода щедрости каждого поднести больший подарок. Кто окажется наиболее щедрым, тот считается самым лучшим приятелем, и я имею полное право применить к москвитянам то, что пел некогда древний поэт о черни «Москвитянин ценит дружбу только по выгоде». Совершенная басня заключается в рассказах о том, будто москвитянка по числу ударов, данных ей мужем, заключает о том, как велика к ней любовь ее супруга, они знают лучше тех, кто говорит о них это, разницу между характером кротким и суровым и охотно бы освободились от крайне унизительной покорности своим мужьям, которой они подвергнуты исконным обычаем, если бы только нашелся преобразователь столь жестокого для них обыкновения.

Так как у москвитян в четвертый раз жениться считается грехом, то они как можно наилучше обращаются с третьей женой, с первыми же двумя поступают словно с невольницами, ибо надежда на новый брак и бесчестное лакомство порождают [в них] мысль стараться о причинении смерти своей жене, да и ласки первой супруги тягостны мужу, так что первая жена едва ли год только пользуется любовью мужа. Как бы то ни было, но москвитяне даже и поговорку такую выдумали «У попа, мол, настоящая жена последняя, а у мирянина — третья», потому что после кончины тех жен не позволяется вступать в новое супружество и тем и другим лицам, и потому москвитяне к таким только женам питают истинную супружескую любовь, после смерти которых они не могут более надеяться на новый брак. Впрочем, некоторые из властных лиц вынуждают патриарха делать в их пользу отступление от закона касательно четвертого брака, но в таком случае хотя тот и не запрещает им жениться, однако в то же время и не одобряет такого святотатственного супружества и, на основании непреложного воспретительного закона, считает четвертый брак недействительным.

У донских казаков другое обыкновение они могут разводиться с женами без малейшего стеснения, причем, по их обычаю, требуется только, чтобы муж вывел перед собранием всего общества (каковое собрание называется у них кругом) свою жену, поставил ее на середину круга перед атаманом и всем обществом и объявил во всеуслышание, что жена ему уже более не нравится, сказав это, муж должен оборотить жену кругом и, выпустив ее из рук, объявить, в силу супружеской власти, свободной, и кто таким способом отпущенную женщину схватит, тот и должен ее считать своей женой, содержать и печься о ней до дня новой сходки. Таким образом даже и у сих варваров совершение развода определено известными правилами, и разводы сии только тогда законны, когда совершены в кругу и в присутствии всего общества. Почти такие же обычаи замечаются и у турок, где вольные люди венчаются с невольницами в присутствии воеводы. Но такого вида бракосочетание мужчины с женщиной похоже на наложничество, так как мужчина всегда, по произволу, может разорвать эту связь. Что же касается до самой женитьбы такого рода на невольнице, то вот как она совершается жених, обратившись к воеводе, заявляет ему свое желание жениться. Тот, приступая к соединению представившихся ему особ, требует от жениха пояс, а от невесты венок, затем [жених] предлагает невесте брак, причем обещает ей известное приданое, например пятьдесят червонцев, после сего [воевода] отдает невесте пояс и венок и составляет акт, в который вносит все, что сделано, причем отмечает число, записывает имена бракосочетавшихся и некоторые их приметы. Если жена не нравится более мужу, то опять надо обратиться к воеводе и вновь ему объяснить дело, и тот за два или за три червонца (вытребовав прежде для жены обещанное вено) велит мужу принести назад венок, взятый им перед тем у жены, а у жены берет пояс и, отдав мужу пояс, а жене венок, разводит брачную чету и объявляет мужа и жену разлученными.

О браке

Способ бракосочетания, утвержденный обыкновением, установившимся в течение многих веков у других народов, замечательно различествует от обрядов бракосочетания, существующих в Московии, так как в сей последней стране, по обычаю народному, мужчина, ищущий руки девицы, не только не может с ней заговорить, но даже и видеть ее. За женихов должны ходатайствовать их матери или какая-либо другая баба, затем, если состоится согласие родителей невесты (без соизволения с их стороны брак считался бы незаконным), родители договариваются о приданом, которое иногда бывает довольно большое, смотря по состоянию родителей [невесты], так как, по русскому обычаю, жених от себя ничего не обещает и ради свадьбы не делает никакого подарка. Вдова по смерти мужа, от брака с которым не осталось потомства, получает из его наследства только то, что принесла ему за собой в приданое, и то только в том случае, если после умершего осталось настолько имущества, если же от брака с умершим остались у вдовы дети, то вдова получает третью часть имения мужа, иногда и больше, по сделанному покойным завещанию.

По назначении приданого родители невесты составляют, так сказать, письменный веновный договор, который заключает в себе их или родственников невесты поручительство в целомудрии невесты; такое ручательство дает повод к весьма многим раздорам в том случае, если будущий супруг возымеет малейшее сомнение в девственности его невесты. После сего невеста первая посылает подарок жениху, а тот, со своей стороны, также отдаривает ее подарком. Но во все это время жениху и невесте не позволяется еще видеть друг друга и говорить между собой. Отец, дав согласие на предстоящее бракосочетание, призывает к себе дочь, та является к нему, покрытая льняным покрывалом. Отец спрашивает: желает ли она выйти замуж? Получив утвердительный ответ, отец хватает новую плеть и слегка, раз или два, хлестнув ею дочь, приговаривает: «Этот последний удар, милая моя дочь, напоминает тебе отцовскую власть. Ты жила до сих пор покорная отцовской власти, ныне я выпускаю тебя из своих рук, но помни, что ты не столько освобождаешься от власти, сколько переходишь под другую, и если ты не будешь держать себя прилично в отношении к мужу, то он вместо меня поучит тебя этой плетью». Кончив эту речь, отец подает плеть жениху, причем тот, в нескольких словах, отказывается ее брать, ссылается на свой характер и говорит: «Я не думаю, чтобы эта плеть мне понадобилась». Тем не менее он должен ее принять и заткнуть себе за пояс, как будто какой-нибудь богатый подарок.

Около вечера накануне бракосочетания мать и прочие пожилые женщины везут невесту в дом жениха в телеге, зимой же на санях, причем везут и брачное ложе, изящно убранное, а также и свадебный наряд. В доме жениха невеста остается под присмотром, чтобы жених не мог ее видеть. На рассвете дня, назначенного для брачного торжества, родители и подруги невесты ведут ее, покрытую льняным покрывалом с головы до бедер, в церковь, жених, в сопровождении своих, отправляется туда же (причем во всяком случае, хотя бы церковь находилась и близко от дома, все, и даже люди небогатые, едут, а не идут).
Обряды и слова священника почти те же, какие употребляются и у прочих христиан верность укрепляется кольцом, руку невесты вкладывают в руку жениха, по их освобождении невеста падает ниц к стопам жениха и головой касается его пят, в знак полного ему подчинения, жених, со своей стороны, покрывает невесту полой своего кафтана, заявляя тем, что принимает ее под свое попечение, после того родные и друзья обеих сторон кланяются жениху и невесте, в знак того, что новобрачные должны впредь друг друга уважать и любить. Наконец отец жениха подает хлеб священнику, а тот как можно скорее передает его в руку отца невесты, прося его, чтобы в назначенный день уплатил жениху обещанное приданое и в будущее время сохранял бы с ним и с его друзьями постоянную дружбу, затем хлеб невесты ломается на многие части, и отдельные куски раздаются между присутствующими ее родными и свойственниками, в знак того, чтобы все они впредь составляли, так сказать, один хлеб. По окончании сих обрядов жених ведет невесту под руку в сени церковные и наливает ей полную чашу меда. Она, приняв чашу, отведывает ее под покрывалом, и затем оба, в сопровождении своих друзей, отправляются в дом родителей. При входе в дом молодых их осыпают хлебными зернами, в знак пожелания плодовитости и достатков.

Брачное таинство должно быть совершено в продолжение того времени, пока гости пируют. Как скоро молодые пролежат часа два или три в постели, к ним отправляются некоторые из числа пирующих для узнания от жениха сохранила ли невеста до брака с ним невинность? Если ответ утвердительный, то гости вне себя от радости, подплясывая, ведут новобрачных в баню, украшенную разными цветами и благовонными растениями, где те моются. Затем, когда те вдоволь насладятся купаньем, их вновь провожают в церковь, где священник, продолжая брачное благословение, дополняет обряд бракосочетания. Если же жених объявит, что его невеста уже до брака с ним потеряла невинность, то ее, как подвергшуюся через то отвержению, отсылают к родителям. Не стану объяснять, как доказывается девство венчающихся невест, так как распространяться об этом невозможно по требованию благонравия, существующего в наше время