Глава IX. Московское великокняжеское летописание после 1389 г. («Летописец Великий Русский» редакции 1426 и 1463 гг.)
§ 1. Источники для восстановления истории Московского великокняжеского летописания после 1389 г.
Наше внимание все время сосредоточено на изучении общерусских митрополичьих сводов первой половины XV в. Мы знаем, что первый общерусский митрополичий свод 1408 г. положил в основу своей работы «Летописец великий русский», доведенный до князя «нынешнего», т. е. до вступления на стол великого князя Василия Дмитриевича. Продолжалось ли великокняжеское летописание и после 1389 г. и имеем ли мы возможность судить о нем с тех пор, как митрополичья летопись стала самостоятельным политическим и литературным явлением?
Ответы на эти вопросы лежат в рассмотрении московских сводов 1472 и 1479 гг.
А. А. Шахматовым впервые был привлечен к изучению летописный свод, названный им по имени бывшего владельца сборника, где этот свод читается, Никаноровскою летописью. Сборник этот XVII в.; принадлежит теперь Академии наук (№ 16, 17.1).
Текст летописного свода в сборнике начинается с предисловия к Софийскому временнику и оканчивается известием 6980 (1472) г.: «Тоя же осени Филип митрополит повеле готовити камение здати церковь Богородица». Текст Никаноровской летописи имеет ряд параллельных текстов в сводах Великопермском, Кирилло-Белозерском № 251 и Синодальном № 485.
Великопермский свод сохранился в сборнике XVI в., принадлежащем Академии наук. Этот свод, к сожалению, утратил свое начало, открываясь теперь изложением 6823 (1315) г., и доходит до 7031 (1528) г.{152} На пространстве 1315 — 1471 гг. текст Великопермского свода почти буквально сходен с текстом Никаноровской, исправляя последний под 1444 и 1471 гг., как это ясно при сличении, но и кое-где искажая (например, под 1425 г. читаются известия пяти последующих годов). За 1471 г. в Великопермском своде идет текст московского свода начала XVI в., в котором находятся вставки известий вологодских и пермских (с 1481 г.).
Своды Кирилло-Белозерский № 251 (теперь Исторического Института Академии Наук СССР) и Синодальный № 485 — оба XVI в. — тождественны между собою вплоть до 1538 г., после чего в Синодальном читается еще одно известие, а в Кирилло-Белозерском идет название 7047 (1539) г. с двумя известиями. Будучи списками одного протографа, оба эти свода на пространстве 1315 — 1528 гг. почти тождественны Великопермскому своду, а с этим последним вместе — тексту Никаноровской в пределах до 1471 г. включительно.
Однако, нужно иметь в виду, что протограф Кирилло-Белозерского № 251 и Синодального № 485 сводов не только продолжил текст Великопермского свода от 1528 г., на котором Великопермский кончается, до 1538 г. (последний общий год наших двух сводов), но и дополнил его по московскому позднему своду обширными статьями в части и до 1528 г.
На основании сличения данных всех этих сводов мы получаем основание говорить о Московском своде 1472 г.{153} Приступая к рассмотрению текста этого свода 1472 г., мы прежде всего определяем его как первый великокняжеский московский общерусский свод XV в. О московском его характере или о принадлежности его к московскому великокняжескому двору распространяться нет нужды, потому что самое беглое знакомство с его содержанием за вторую половину XV в. приводит к обнаружению явно официального, придворного задания летописания. [923]
Текст московского свода 1472 г. в начальной своей части довольно легко поддается анализу по следующему счастливому признаку: под 6926 (1481) г. мы читаем здесь два известия (о смерти Анастасии и московском пожаре 18 августа), которые по младшей редакции Софийской I, как и по поздним московским сводам (например, по Воскресенской), читаются под 1422 г. Но мы помним, что именно такая ошибка с двумя известиями 1422 г., попавшими под 1418 г., произошла в древней редакции Софийской I (протографе К. О.) и что этими двумя известиями протограф этот и замыкался. После этого нас не может удивить то наблюдение, что в основе Московского свода 1472 г., в части до 1418 г. включительно, лежит Софийская I древней редакции. Однако, текст древней редакции Софийской I подвергся здесь известной обработке. Мы можем указать ряд новгородских известий (под 6800, 801, 15, 25, 26, 30, 85 и др.), опущенных в Московском своде 1472 г., что вполне совпадает с младшей редакцией Софийской I. К этой же младшей редакции Софийской I относятся записи некоторых известий, отличных от записей древней редакции (под 6683, 6774, 6880 гг.) как и родословная (под 6395) великих князей, в которой читаются имена сыновей Василия: Юрий, Иван, Василий — после чего прибавлено: «А Василья Васильевича сынове: Иоан, Юрье, да Юрье, Онъдрей, Борис, Ондрей», т. к. в таком виде родословная читается только в списках Бальзеровском и Царского, т. е. в редакции 1456 Софийской I.
Сверх указанных двух редакций Софийской I в составе Московского свода 1472 г. обнаруживаем ряд вставок, которые не могут быть отнесены ни к одной из редакций Софийской I. Так, под 6849 г. читаем, после заглавия: «княжение великого князя Семиона Ивановича Московского», — «женился трижды: первое из Литвы княжну Анастасию, отец его жени 17 лет; второе оу князя Феодора Святославича; третие понял княжну Марию Александровну Тфирьскагo».{154} Конечно, можно предположить, что это известие составлено самим сводчиком 1472 г., но данных для этого известия он не мог извлечь из состава названных нами выше двух его источников.
Под 6916 г., после известия об отъезде Швидригайла от великого князя Василья в Литву, читаем повторение названия того же 6916 г. со статьями «о коркоте», «о мире с Витотом на Оугре», «о Тфирьских князей», «о Едигеи», «о Талыче царевиче, о пленении Володимеря», «о княжне Анне».{155} После этого идет название 6917 года и под ним известие о походе Анфала на болгар, которое в Софийской I древней редакции прямо примыкает к известию об отъезде Швидригайлы. Повторность названия 6916 г. и совершенное несоответствие известий, стоящих под вторым из этих двух названий 6916 г., с Софийской I — ведут к непременному заключению, что кроме двух редакций Софийской первой в руках сводчика 1472 г. был какой-то московский свод. К сожалению, сводчик мало привлекал этот свод в первой части своего труда, хотя и очевидна близость его к московским известиям, какие можно читать в составе Симеоновской (т. е. Троицкой) летописи. Однако, прямого пользования Троицкой как будто установить нельзя, и скорее можно говорить о летописном своде, близком к Троицкой.{156} Но Троицкая летопись 1408 г. представляла собою первый общерусский митрополичий свод 1408 г., положивший в свою основу, как главный стержень, Летописец великий русский, к которому по своему характеру вероятнее всего и надо отнести приведенные выше заимствования сводчика 1472 г.
Итак, в составе первой части Московского великокняжеского свода 1472 г. нам удалось установить наличие трех источников: в основу этой части сводчик положил почему-то древнюю редакцию Софийской I (протограф К. О.), в которую вносил поправки и чтения по младшей редакции Софийской I, доходившей, судя по родословной под 6395 г., до 1456 г., как известный нам Бальзеровский список этой редакции и как основная часть списка Царского. Наконец, к этой комбинации двух редакций Софийской I сводчик 1472 г. привлек еще какой-то московский свод, близкий к Летописцу великому русскому, использованному общерусским сводом 1408 г. (Троицкой летописью).
Если нам теперь малопонятно привлечение сводчиком 1472 г. к своей работе и использование как основного источника древней редакции Софийской I, то два других его вспомогательных источника могут быть поняты и оценены. Ведь младшая редакция Софийской I представляла собою, как мы знаем, общерусский свод 1448 г., третий по времени составления, в котором после обработки материала второго общерусского митрополичьего свода, т. е. Полихрона 1418 г., по Новгородскому Софийскому временнику 1418 г. и ростовской владычной летописи епископа Григория, помещалась митрополичья летопись, доходившая до 1456 г. включительно. Следовательно, сводчик 1472 г. задавался целью использовать этот митрополичий летописец 1456 г., видимо, после 1456 г. уже не пополнявшийся. С другой стороны был привлечен московский великокняжеский свод, который, как теперь выходит, имел продолжение и после Летописца великого русского 1389 г., в свое время использованного общерусским митрополичьим сводом 1408 г.
Таким образом, первая часть Московского великокняжеского свода 1472 г. дает нам первое указание на то, что в задачу сводчика входило желание сомкнуть, с одной стороны, московское великокняжеское летописание, а с другой стороны, митрополичий летописец, оборвавшийся на редакции 1456 г.
Вторая часть Московского великокняжеского свода 1472 г. окончательно подкрепляет это наше предположение.
Она начинается с 6928 (1420) г., который читается непосредственно за первой частью, т. е. за известиями 6926 (1418) г. Последнее известие этого года, как и в древней редакции Софийской I, сообщает нам о московском пожаре 18 августа. Таким образом, между первою и второю частями свода 1472 г. мы наблюдаем двухлетний перерыв. Перерыв этот при сличении первой и второй редакции Софийской I совершенно понятен: древняя редакция Софийской I обрывается на 6926 г. (на известии о московском пожаре 18 августа) совсем, а младшая, относя известия этого 6926 г. со следующим своим известием о рати царевича Барака к Одоеву, — к 6930 г., оставляет 1419, 1420 и 1421 гг. пустыми. Но при предположении, что сводчик 1472 г. имел в своих руках сверх этих двух редакций Софийской I также и московское великокняжеское летописание в форме продолжения Летописца великого русского редакции 1389 г., приходится думать, что это московское великокняжеское летописание имело небогатое содержание и даже прямо — пустые года.
Вторая часть свода 1472 г., от 1420 г. и до конца, может быть понята нами как беспримесная комбинация двух источников, использованных в первой части как дополнительные: с одной стороны, это известный нам митрополичий свод редакции 1456 г., с другой стороны — московское великокняжеское летописание, доведенное до 1472 г. включительно. Сравнительная простота состава дает нам возможность, исключив из второй части свода 1472 г. все заимствования из митрополичьего свода редакции 1456 г., — получить представление о том московском великокняжеском летописании, которое, оторванное теперь от митрополичьего, жило самостоятельно за все время от Летописца великого русского редакции 1389 г. до 1472 г. включительно.
Ввиду исключительного интереса, какой в этих условиях понимания данного источника может представить знакомство со второй частью Московского великокняжеского свода 1472 г., и ввиду того печального обстоятельства, что мы располагаем его текстом, напечатанным в XVIII т. ПСРЛ, только в пределах от 1425 г. до 1472 г., тогда как вторая часть интересующего нас свода охватывает также и время от 1420 г. до 1425 г., позволяем себе коротко ознакомить читателя с недостающими для проверки дальнейшего анализа этой второй части свода 1472 г. пятью годами.
6928 (1420) год содержит текст двух известий (о море и снеге), тождественный с текстом этого года по списку Царского Софийской I.
6929 (1421) год, как и в списке Царского, — в своде 1472 г. не заполнен.
6930 (1422) год излагает известия, как и список Царского: о голоде в Русской земле, о цене на хлеб в разных местах — в Москве, Костроме и Нижнем и о походе Ягайло и Витовта к Марьину городу. Следующих затем в списке Царского известий этого года о смерти Анастасии и пожаре 18 августа в Москве — в своде 1472 г. мы не находим. Объясняется это тем, что, имея их под этим годом в младшей редакции Софийской I, т. е. в митрополичьем своде редакции 1456 г., сводчик 1472 г. их опустил, поверив датировке этих событий по древней редакции Софийской I, относившей эти известия к 1418 г., под которым мы их в своде 1472 г. и читаем.
6931 (1423) год имеет первым известием: «глад был силен в Русской земле: з голоду умроша, по путем лежаще», что, конечно, есть свободное изложение того же известия о голоде митрополичьего свода редакции 1456 г., т. е. младшей редакции Софийской I. Второе известие свода 1472 г. под этим же годом совершенно сходствует с первым известием этого же года в списке Царского — о приходе царевича Барака ратью к Одоеву. Оно любопытно, потому что сообщает известие, имеющееся и в младшей редакции Софийской I, но там отнесенное к 6930 г. и изложенное несколько иначе, Сводчик 1472 г. здесь не пошел за датою и изложением митрополичьего свода редакции 1456 г., а очевидно дал год и текст по московскому Летописцу великих князей, откуда имеем и некоторую военную подробность этого дела, и имена отличившихся здесь лиц.
Наконец, 6932 (1424) год тождествен в своем единственном известии со списком Царского.{157}
Сличая текст второй части Московского великокняжеского свода 1472 г. с митрополичьим сводом редакции 1456 г., обнаруживаем, что сводчик 1472 г. держался преимущественно своего великокняжеского источника, извлекая данные митрополичьего свода редакции 1456 г. с сокращениями.
Так, под 6931 г., как мы только что указали, известие о голоде передано сводчиком 1472 г. короче и без молитвенного заключения, какое читается в митрополичьем своде редакции 1456 г.; под 6933 г. совсем опущено известие о смерти ростовской княгини, читающееся в своде 1456 г. с точною датою; под 6935 г. опущена датировка сводом 1456 г. дня смерти князя Петра; под 6940 г. опущена датировка дня смерти князя Андрея; под 6942 г. не указан ни день смерти, ни место погребения князя Юрия, имеющиеся в своде 1456 г., как и опущено титулование Юрия великим князем; под 6956 г. пропущено указание на совпадение Благовещения с понедельником «святой» недели; под 6956 г. нет известия о смерти Анастасии Тверской; под 6963 г. опущено перечисление лиц, венчавших в Твери великого князя Ивана Васильевича.
§ 2. Летописец Великий Русский редакции 1426 г.
Анализ Московского великокняжеского свода 1472 г. дает нам представление, довольно неясное для времени до 1420 г. и уже более отчетливое в пределах 1420 — 1472 гг., об истории московского великокняжеского летописания XV в.
В дальнейшем, из анализа Московского великокняжеского свода 1479 г., этого второго этапа слияния великокняжеского и митрополичьего летописания XV в., мы вынесем более ясное впечатление о ходе великокняжеского летописания за время от Летописца великого русского редакции 1389 г. и до 1425 г., но оно даст нам лишь более надежное подкрепление к уже выше выставленному положению, извлеченному из анализа свода 1472 г., о том, что великокняжеское летописание конца XIV и начала XV в. продолжало примыкать к известному нам Летописцу великому русскому 1389 г.
Нам известно из указания сводчика 1408 г., работавшего над составлением общерусского митрополичьего свода и положившего в основу своей работы Летописец великий русский, что Летописец этот доведен был тогда до «князя нынешнего», что для известия 1392 г. свода 1408 г. ведет ко времени княжения Василия Дмитриевича. Отсюда мы и заключали о существовании редакции Летописца великого русского 1389 г., равно как и об установившейся практике составления подобных редакций Летописца великого русского до «князей нынешних», т. е. сразу после вступления на московский и владимирский престол новых носителей великокняжеского звания.
Представляется вероятным думать, что и после смерти великого князя Василия Дмитриевича был составлен подобный Летописец, кончавшийся известием о смерти этого великого князя: «В лето 6933, месяца февраля в 27 день, в третий час нощи преставился благоверный и христолюбивый великий князь Василий Дмитриевичь».
Главным к тому основанием считаю прямое указание Летописца, которое в первоначальном своем виде, думаю, читается следующим образом: (6940 — 1432 г.) «князь великий по отечеству и по дедству искаше стола своего (это говорится о Василии Васильевиче), князь же Юрьи летописци старыми спискы и духовною отца своего великого князя Дмитрия». Автор хочет сказать, что князь Юрий повез к хану не новый список «Летописца», а старые его списки или, как мы говорим, более древние редакции этого Летописца.
Итак, князь Юрий представил хану известный нам летописный свод, великокняжеский по своему характеру, весьма устойчивый по своему составу на всем протяжении XIV в. (отсюда известная нам близость текстов Лаврентьевской к летописи Троицкой до 1306 г.).
Князь Юрий представил хану «старые списки» этого великокняжеского Летописца, т. е. древнюю его редакцию. Какую же? Конечно, князь Юрий непременно должен был представить хану Летописец великий русский редакции 1389 г. Ведь Юрию было необходимо доказать, что тот порядок, в защиту которого он выступал, был и действовал до самого последнего времени. Отсюда получает большое значение для нас, что летописатель назвал представленный Юрием летописец «старыми списки». Это значит, что для времени 1433 г. Летописец великий русский редакции 1389 г. был старым списком, т. е. существовал Летописец великий русский нового списка, новой редакции. Такою новою редакциею Летописца могла быть только редакция 1426 г., доводившая свое изложение до «князя нынешнего», т. е. до великого князя Василия Васильевича.
Вторым доказательством существования редакции 1426 г. Летописца великого русского может служить особый характер его известий, как он передается нам в последующих, его поглощавших, новых редакциях. Ни известная уже нам редакция 1472 г., ни последующая, еще предстоящая нашему изучению, редакция 1479 г., наконец, ни дальнейшая редакция XVI в. (список Царского или Воскресенская летопись) не могут скрыть от нас того весьма печального факта, что количество записей Летописца великого русского за время от 1390 до 1425 г., как они отражаются в этих последующих сводах, не могут быть отмечены обилием или размерами, хотя точностью своей датировки и названием лиц свидетельствуют о своевременности и непрерывности их записывания в Москве.{158}
Значит, представляется несомненным упадок великокняжеского летописного дела за то время, когда митрополичья кафедра успела создать подряд два общерусских летописных свода — 1408 и 1418 гг. и вызвать даже интерес к делу летописания вообще, о чем можно судить по известным нам обработкам митрополичьих сводов в Ростове и Твери.
§ 3. Летописец Великий Русский редакции 1463 г.
Если справедливо наше предположение о том, что после Летописца великого русского редакции 1389 г. в Москве самостоятельно, т. е. без поддержки митрополичьей кафедры, была создана при дворе великого князя в 1426 г. новая редакция Летописца, доводившая свое изложение до вступления на стол «нынешнего» князя, т. е. Василия Васильевича, то нам теперь надлежит обратиться к изучению дальнейшего текста Московского свода 1472 г., чтобы в нем постараться отыскать литературные следы по истории дальнейшего нарастания материала этого памятника после этапа, нами только что установленного как 1425 г.
Надлежит, разумеется, прежде всего иметь в виду, что текст, подлежащий нашему изучению, носит на себе следы переработки, относящейся к моменту составления Московского великокняжеского свода 1472 г. Рука сводчика 1472 г., столь ясно сказавшаяся на сокращении известий митрополичьего свода 1456 г. при включении их в текст московского великокняжеского Летописца, не оставила без обработки и наросшего после 1425 г. материала Летописца великого русского.
Так, под 6939 (1431) г. в своде 1472 г. находится известие о смерти митрополита Фотия, записанное своевременно, судя по точной дате этого известия, в котором, между прочим, указано и место погребения митрополита: «и положен бысть в церкви Пречистыа Богородица на Москве на десной стране». К известию этому читается добавка, поясняющая, что нужно разуметь под этим местом погребения: «иде же бе гроб Киприана митрополита». В такой форме добавка эта, как справедливо указал А. А. Шахматов, не могла быть сделана в то время, когда «гроб Киприана митрополита» находился еще на своем первоначальном месте в этой же церкви. В апреле 1472 г. была заложена новая каменная Успенская церковь, и когда стены этой церкви были возведены «с человека в высоту», 29 мая, были вынесены из разобранной старой церкви «раки» митрополитов Киприана, Фотия и Ионы. Следовательно, только после 29 мая 1472 г. можно было исправить пояснение в известия 1431 г., поставив там «бе» («иде же бе гроб Киприана»). Это неопровержимо доказывает, что рука сводчика 1472 г. прошла по материалу Летописца в интересующей нас сейчас части после 1425 г.
Имея это в виду при изучении 1426 — 1472 гг. нашего свода 1472 г., мы обращаем внимание на то, что материал сам на всем своем протяжении оставляет перед читателем двоякое впечатление. То идут несомненно своевременно составляемые записи событий, в большинстве случаев размеров небольших, скорее кратких, иногда просто поражающие несоразмерностью этой краткости с важностью событий. Например: запись 6939 (1431) г. о смерти митрополита Фотия, где только указано было, как подробность, место его погребения; или запись 6960 г.: «Того же лета маиа 29 взят бысть Царь-град от безбожных турок, от Мустафы Муратовича»; или, наконец, казалось бы, такое близко касающееся событие, как (под 6961 г.): «априля 9, выгоре град Москва, кремль весь». То изложение этих кратких известий вдруг прерывается большими, иногда замечательно живо написанными статьями.
Эти значительные статьи (под 6933 г. о посредничестве Фотия между Василием Васильевичем и его дядею Юрием; обе статьи 6934 г. и 6936 г. о походах Витовта; статья 6940 г. о споре Василия Васильевича с Юрием Дмитриевичем пред ханом и т. д.) в большинстве случаев явно написаны значительно позднее событий с тою уже оценкою, которая отделяет составленные записи от описываемого события не одним, а многими годами. Так, под 6941 г. автор в рассказ о вызове Юрием, задумавшим сесть на великое княжение, своих сыновей — Василия и Дмитрия — из Москвы, ввел ту подробность, что тогда на Москве справлялась свадьба великого князя Василия (об ней под тем же годом, выше этого рассказа, имеется отдельная запись), на которой великая княгиня — вдова, т. е. мать жениха, сняла с князя Василия, пировавшего с братом Дмитрием на этой свадьбе, «пояс золот на чепех с камением», — «и с того князь Василий и князь Дмитрей раззлобившеся, побегоша с Москвы к отцу в Галичь». Автор так пояснил читателю введение в рассказ этого эпизода с поясом: «Се же пишем того ради, понеже много зла от того сотворися». Разумеется, это могло быть записано уже после длительных лет борьбы Василия с Юрием и его детьми за великое княжение.
Эти позднейшие описания становятся совершенно ясными, когда мы обратим внимание на то, что все записи об этой борьбе Василия и Юрия, с известия 6933 (1425) г., явно обличают в их авторе пристрастие к великому князю и исполненное пренебрежения порицание его соперников, Юрия с сыновьями, которых автор, например, упорно зовет — просто князьями даже в те времена, когда они и на деле, и формально были великими князьями на Москве; напротив, Василия Васильевича автор титулует всегда великим князем, и в пору его успехов, и в пору неудач в борьбе за великое княжение.
Итак, наблюдения наши ведут нас к тому, что ряд статей в материале свода 1472 г. на пространстве 1425 — 1472 гг. занесен не современно описываемым в них событиям, а позднее. Это относится главным образом к статьям значительных размеров.
Однако, вывод в такой форме требует известной поправки.
Дело в том, что именно в этих статьях, написанных после и значительно позже тех или иных событий, когда события эти так или иначе завершились и к ним установилась известная точка зрения (например, Василий Васильевич восторжествовал над своими соперниками, а с ним — новый порядок престолонаследия над старым; или: Флорентийская уния была отвергнута в Москве, и с падением Царяграда Москва определила свою церковную политику как резко враждебную униатству, что дает автору 6945 (1437) г. смелость уверять, что великий князь противился поездке Исидора во Флоренцию, т. ч. Исидор будто бы «не послушав великого князя поиде к Риму», — именно в этих статьях мы находим такие точные хронологические даты, которых просто невозможно было ни придумать, ни припомнить. В самом деле, в 6939 (1431) г. говорится, что великий князь отправился в путь, в Орду, в Успеньев день, после обедни и молебна, «а стол у него был на его лузе, противу Симанова под перевеси ем», а князь Юрий отправился в Орду позднее, 8 сентября, «быв у литургии у пречистые на Сторожех»; под 6941 г. указано, что кляземский бой Василия с Юрием был «в суботу канон мироносиць, априля 25»; под 6942 (1434) г. упомянуто, что Юрий осадил Москву на страстной в среду и взял Москву ровно через неделю — в среду на «святой»; под 6943 (1435) г. указана дата битвы на Которосли — 6 января; под 6945 (1437) г. встречаем дату прибытия Исидора на Москву — вторник на «святой»; под 6949 г. занимательный рассказ о необычайных похоронах князя Дмитрия Юрьевича пересыпан точными датами (22 сентября; воскресенье 18 сентября; четверг 22 сентября; 14 октября); под 6953 (1445) г. упомянута дата прибытия великого князя на Москву: «в пяток великий вечере»; под тем же годом рассказ о «побоищи» под Суздалем построен на точной хронологической сети: Петрово заговенье; 6 июля, вторник; среда 7 июля; под 6954 г. указано, что Василия отпустили из плена 1 октября, в Москву он прибыл 17 ноября; Шемяка Москву взял изгоном 12 февраля, в субботу, в 9 часов нощи; арест великого князя в Троицком монастыре был на следующий день, в воскресенье; в понедельник, 14 февраля, арестованный Василий был перевезен в Москву, где он в среду «на нощь» был ослеплен; Иона привез детей Василия Шемяке в Переяславль 6 мая; под 6955 г. назван день взятия Москвы сторонниками Василия: «в нощи противу Рождества Христова»; сам Василий приезжает в Москву в пяток 17 февраля сырный; под 6957 г. указано, что Шемяка пытался взять Кострому «на Велик день»; под 6958 г. точно указано, что Василий пришел под Галич 27 января; в Москву вернулся на масляной; под 6959 г. опять даны точные даты: татары пришли под Москву в пяток 2 октября в 1 час дня, и т. д.
Отсюда нам следует непременно заключить, что статьи больших размеров, составленные значительно позже описываемых в них событий, в основе своей имели записи современные, м. б. краткие, но с точными датами. Когда-то позже к этим современно составленным записям пришла другая рука, которая из этих скромных материалов на основе живых еще припоминаний и рассказов участников составила теперь читаемые большие статьи. В существе, конечно, и быть не могло иначе, потому что эти большие статьи, окруженные точными по датировке, но краткими летописными заметками, как каменные дома среди деревенских изб, красноречиво говорят о том, что когда-то и на их местах стояли скромные первоначальные записи, на фундаменте которых и были возведены позднее эти большие литературные постройки.
Перед нами встает вопрос: кто же возвел эти сооружения на месте прежних простых и кратких записей? Было ли это делом сводчика 1472 г., руку которого на материалах этих годов мы видели выше, или это было делом предшествующего сводчика, по работе которого уже позже прошла рука сводчика 1472 г.? Иными словами, можно ли предполагать, кроме накопления летописного материала от 1425 до 1472 г., когда материал этот был так или иначе обработан, существование между 1425 и 1472 гг. промежуточного свода, который позднее, с наросшими к нему записями до 1472 г., был в 1472 г. подвергнут уже новой обработке?
Мне представляется совершенно неизбежным принять, что между 1425 и 1472 гг. была произведена работа редактора, был составлен летописный свод, предшественник свода 1472 г., но только в смысле простой редакции Летописца великого русского, а не в том широком слиянии митрополичьего свода 1456 г. с материала великокняжеского Летописца, какое было предпринято сводчиком 1472 г.
Неизбежность вывода, что после 1426 г., но до 1472 г. была составлена новая редакция Летописца великого русского, вытекает из того, что трудно представить себе, с одной стороны, возможность в 1472 г., когда уже скончался великий князь Василий, воскресить все подробности перипетий его борьбы с Юрьем и детьми Юрия, потому что многие подробности, иногда ненужные и просто излишние, обличают самых близких свидетелей, если не память самого великого князя Василия; с другой стороны, представить себе, чтобы Василий Васильевич не озаботился описанием многомятежных событий своего княжения еще при жизни своей, когда он, одолевший, спокойно доживал свои дни, опираясь на руку сына и располагая в условиях вечного мрака только воспоминаниями и образами прошлого.
Действительно, рассказы, вставленные на место прежних записей о тех или иных событиях, говорят об участии в их составлении великого князя Василия, желавшего, видимо, благодарно отметить некоторых лиц, едва ли кроме него кому-либо памятных и любопытных. Так, по ходу рассказа совсем нет нужды сообщать читателю, что великого князя, застигнутого по собственной его беспечности в Троицком монастыре агентами Дмитрия Шемяки и успевшего спастись от них в церкви, впустил в эту церковь «пономарь, именем Никифор, инок», или что при захвате Москвы сторонниками Василия случился тот эпизод, что «княжа Иванова наместника Василиа Чешиху, бежаща из града на кони, изнимал истобничишко великие княгини, Ростопчею зовут, и приведе его к воеводам».
Можно утверждать, что рассказы эти составлены были после 1453 г., когда «напрасная» смерть Шемяки в Новгороде положила ту грань покоя, с которой рассказчик мог оценивать и пронесшиеся грозою события, и лиц, участвовавших в этих событиях. Представляется вероятным думать, что рассказы эти составлены даже после 6969 (1461) г., т. е. после смерти митрополита Ионы. Участие Ионы в борьбе Василия с Шемякою выразилось в том, что по поручению Шемяки, севшего на Москве, Иона ездил в Муром, откуда привез Шемяке сыновей плененного Василия. При описании этого эпизода в Иону брошен краткий, но язвительный упрек «князь же Дмитрей... призва к себе епископа рязанского Иону на Москву и, пришедшю ему, обеща ему митрополью, и начат глаголати ему». Вероятнее думать, что упрек этот можно было сделать проще всего по смерти Ионы.
Итак, рассказы, интересующие нас сейчас, составлены после 1453 г., может быть даже после 31 марта 1461 г., но до 27 марта 1462 г., когда скончался великий князь Василий.{159}
Нельзя не отметить, что описание предсмертной болезни князя, его смерти и вступления на престол «по его благословению» старейшего сына Ивана представляет как бы последнее большое описание в ряде с предыдущими, после которого опять наблюдаются краткие записи, иногда с загадочным лаконизмом (ср. под 6973 г.: «септемврия 13 Феодосий митрополит, оставив митрополию, сниде в манастырь к Михайлову чюду»). Нельзя ли из этого заключить, что перед нами след окончания новой, после 1426 г., редакции Летописца великого русского, доведенной по старой традиции до «князя нынешнего», т. е. законченной в 1462 г. [924] Составление ее шло, как было обычно, путем ежегодных записей, но после 1453 г. или даже 1461 г. материал от 1426 г. был подвергнут переработке, т. е. распространению, придавшему некоторым известиям характер больших и весьма живо написанных рассказов.
§ 4. Светская рука составителя летописца Великого Русского 1463 г.
Не столько по своевременно составляемым записям этой предполагаемой нами редакции Летописца великого русского 1462 г., сколько по дополнительно введенным в него рассказам — можно сказать, что составитель был лицом придворным у великого князя, не имевшим никаких интересов ко двору и деятельности митрополита и не обнаруживающим перед нами какого-либо интереса к церкви.
В задачу составителя входила, видимо, только одна забота: отметить все существенное и важное с точки зрения великокняжеской политики. Дела церковные и деятельность митрополита упоминаются кратко и сухо, если не имеют отношения к великому князю. Если под 1425 г. даны подробности о Фотии и даже приведена его острота над Юрием,{160} то все это только потому, что имело отношение к делам великого князя; о смерти же Фотия нет ни подробностей, ни некрологической заметки; об Ионе даны подробности под 6954 г., но дело шло о детях великого князя и отчасти о судьбе этого последнего; о смерти же Ионы (6969 г.) и даже выше (под 6957 г.) — об его поставлении на митрополию — сказано без всяких подробностей; впрочем, о похоронах Ионы дана одна подробность, весьма характерная для пояснения нашей мысли: «князю же великому не сущю тогда на Москве; но Владимери бяше, зарати бо ся тогда с царем Казаньским».
Наоборот, составитель с большим вниманием останавливается на описании военных событий. Он дает технические подробности, интересные и доступные бывалому в военном деле лицу, он щедро дает имена участников походов, приводит списки убитых (ср. под 6946 г.). Светский человек сказался, конечно, и в той подробности, что, хотя великий князь и пожелал пред смертью постричься, «не даша ему воли».
Примечания Я.С.Лурье
{152} В настоящее время текст ВП (Великопермской летописи) (ПСРЛ. Т. 26) известен по шести спискам (не считая Воронцовского, заключающего особый летописный текст, близкий к Нкр и ВП), из которых Лондонский заканчивается известием 1499 г. и отражает, очевидно, первую редакцию ВП. 2-я редакция (20-х годов XVI в.) представлена Академическим списком (БАН, 16.8.15); 3-я редакция (середины XVI в.) — еще четырьмя списками, в числе которых Кирилло-Белозерский (СПб. ФИРИ РАН, кол. 11, № 251) и Синодальный (ГИМ, Синод. 485), обозначенные М. Д. Приселковым отдельно (ср.: ЛурьеЯ. С. Общерусские летописи... С. 125, 148, 149). В большинстве списков, включая Лондонский, текст начинается с ПВЛ, хотя известия о расселении племен, испытании вер и Борисе и Глебе помещены вне основного текста. Нкр дошла в двух списках, но второй из них (Московский) представляет собой копию Ленинградского. Оба пропуска в Нкр— под 6953 (1445) (ПСРЛ. Т. 27. С. 110, примеч. е) и 6979 (1471) гг. (Там же. С. 133, примеч. а) явно механического характера. Текст ВП за 6932 (1424)—6937 (1429) гг. не обнаруживает расхождений с текстом Нкр.
{153} Определяя текст Нкр—ВП в целом как великокняжеский, М. Д. Приселков расходился с А. А. Шахматовым, полагавшим, что в Нкр и ВП великокняжеское летописание отразилось лишь косвенно (Шахматов А. А. Обозрение... С. 356—357). Вопрос об отношениях Нкр и ВП между собой и, следовательно, о характере отражения в них великокняжеского летописания вызывает споры и в современных работах о летописании (ср.: Класс Б. М., Лурье Я. С. Русские летописи XI—XV вв. С. 128— 138).
{154} Шахматов связывал это известие Нкр—ВП с известием Хронографа 6853 (1345) г. о разводе Семена Гордого с женой и считал, что известие Нкр—ВП можно возвести к Хронографу (который он датировал серединой XV в. — ср. выше, примеч. 139). Однако в Хронографе о разводе и новом браке Семена говорится с осуждением (ПСРЛ. СПб., 1911. Т. 22, ч. 1. С. 409—410), в Нкр—ВП под 6894 г. дается чисто фактическая справка, которую скорее можно было связать со вторым браком Ивана III в 1471 г. (ср.: Лурье Я. С. Общерусские летописи... С. 146—147).
{l55} Вставной характер этих известий в Нкр—ВП подтверждается тем, что в двух случаях они дублируют помещенное там же (и заимствованное из CI) краткое известие о походе Едигея (6916) и нападении Талыча вместе с суздальским князем Даниилом Борисовичем (6918) на Владимир. Следует отметить, что в двух летописных памятниках, неизвестных М. Д. Приселкову, — Муз. (ГБЛ, Муз., № 3271) и Летописи Лавровского (Львовский филиал БАН Украины, ф. Ossolineum, № 2178), в тексте, близком в Нкр—ВП, 6916 г. совпадает с соответствующим годом в CI и не включает дублировок, а перечисленные дополнительные статьи («О Едигее», «О Талыче», «О княжне Анне») помещены после окончания основного текста (в Муз.— после 6960 (1452) г., в Летописи Лавровского— после 6977 (1469) г.), чем еще раз подтверждается их вставной характер в своде 1471 г. (Нкр—ВП) (ср.: Лурье Я. С. Общерусские летописи... С. 129—133).
{156} Из числа рассказов, вставленных в Нкр—ВП под 6916 г., с Тр., судя по цитатам Карамзина, совпадал рассказ о Едигее; рассказ о походе Талыча и Данииле Борисовиче, отнесенный в CI и дублирующем тексте Нкр—ВП к 6918 (1410) г., в Тр. (доведенной до 1408 г.) читаться не мог. Из ранних летописей краткое, но сходное по выражениям известие о нападении 1410 г. на Владимир читается в Моск.-Акад. летописи, содержащей в последней части летописец ростовских (часто и суздальских) князей (ср. выше, примеч. 46, и ниже, примеч. 170).
{157} Известия 6928 (1420)—6932 (1424) гг. совпадают в Нкр—ВП не только в CI по списку Царского (и Хронографом), но и с источником этой летописи начала XVI в. — Сокращенными летописными сводами конца XV в. (ПСРЛ. Т. 27. С. 267— 268, 342—343, ср. с. 100). Вопрос о том, в какой именно летописи (Нкр—ВП или Сокращенных сводах) этот текст первичен, вызывал споры (ср.: Класс Б. М., Лурье Я. С. Русские летописи XI—XV вв. С. 129, 131); мнение М. Д. Приселкова о раннем происхождении этого текста Нкр—ВП представляется убедительным уже потому, что здесь в известии 6928 г. сохранилось упоминание Ростова среди городов, пострадавших от мора (подтверждаемое и последующим московским летописанием), между тем как в Сокращенных сводах, так же как в CI по списку Царского и Хронографа, Ростов пропущен (ср.: Шахматов А. А. Общерусские летописные своды... С. 155, примеч. 1).
{158} Ведение в Москве (как при митрополичьем, так и при великокняжеском дворе) в первой четверти XV в. погодных летописных записей вполне вероятно, однако приводимые М. Д. Приселковым аргументы в пользу существования ЛВР 1425 г. вызывают возражения. Известие 6940 (1432) г. о том, что Юрий Дмитриевич доказывал царю (хану) свои права на престол отца «старыми списками» летописца не свидетельствуют о том, что им противоставляли «новые списки» великокняжеского свода — об этом в летописи ничего не говорится. Переход престола от старшего брата не к сыну (семейный принцип), а к следующему брату (родовой принцип) осуществлялся в московском великокняжеском роду совсем незадолго до 1425—1430 гг. Отец Дмитрия Донского Иван Красный вступил на престол в 1354 г. после смерти своего брата Семена Гордого, а между тем из шести сыновей Семена, четверо из которых умерли еще при жизни отца, двое, Даниил и Михаил, очевидно, были живы еще в 1354 г. (об их смерти ничего не сообщается, хотя «преставления» остальных братьев отмечались). О детях Семена и о вокняжении его брата упоминалось в Тр. (ср. упоминания о рождениях Даниила и Михаила под 6955 и 6857 гг.); Юрий мог показать в Орде либо свод 1408 г., либо предшествовавший ему свод конца XIV в., из чего, однако, не следует, что этот свод был непременно великокняжеским. Бедность известий 1390—1425 гг. в Нкр—ВП и других летописях также не может служить доказательством существования ЛВР 1425 г.
{159} Предположение о записи рассказов о событиях феодальной войны 40-х годов как о сделанных современником, возможно, даже по воспоминаниям Василия II представляется убедительным, но вопрос об основной редакции 1463 г., предшествующей своду 1471 г., требует, очевидно, еще дополнительных доказательств. Существенно, конечно, то обстоятельство, что в Нкр—ВП, вслед за CI младшей редакции, родословие князей под 6392 (887) г. доведено до Андрея Меньшого (род. в 1452 г.) и не знает Ивана Молодого (род. в 1458 г.); это обстоятельство можно было бы сопоставить с тем, что в Муз. (см. выше, примеч. 143) летописный текст заканчивается как раз 1452 г. Не содержит ли этот летописец великокняжеский свод 50-х годов XV в.? Однако в Муз. нет статьи 6395 г. и родословия князей и, кроме того, текст этого летописца в обоих сборниках, сохранивших его (ГБЛ, Муз., № 3271 и БАН, 34.2.31), дошел в традиции не ранее 1480 г., так как включает рассказ об Уфе, сходный с ВП.
{160} Имеется в виду рассказ Нкр—ВП под 6933 (1425) г., переданный и более поздним летописанием о том, как Юрий Дмитриевич показал Фотию, явившемуся в Галич, «многих людей своих», но митрополит обратил внимание не на их множество, а на бедность доспехов: «Господину, не видах столику народу во овчах шерстех».
