Глава II. Южнорусское летописание XII и XIII вв.
§ 1. Источники для восстановления южнорусского летописания XII и XIII вв.
 | ||
Рис. 2. Ипатевская летопись | ||
 |
Вопрос о дальнейших судьбах киевского летописания после появления в 1118 г. третьей редакции «Повести временных лет», равно как и более широкий вопрос о судьбах южного летописания за XII и XIII вв., представляются вопросами, плохо исследованными и изученными.
Главным источником наших сведений о южнорусском летописании XII—XIII вв. является общерусский свод южной редакции начала XIV в., который по одному из своих списков получил название Ипатьевской летописи. Текст Ипатьевской летописи плохо сохранился, несмотря на то, что мы располагаем пятью ее списками.{32 }Списки Хлебниковский (XVI в.) и Ипатьевский (нач. XV в.) восходят к общему протографу, который представлял собою уже неисправный и с большими дефектами текст Ипатьевской летописи. Список Погодинский (XVII в.) является копией Хлебниковского списка, любопытною лишь тем, что снята она была с Хлебниковского списка, находящегося тогда в лучшем состоянии против современного. Краковский список (конец XVIII в.) —прямая копия Погодинского, писанная латинскими буквами и искажающая во многом свой протограф. Наконец, Ермолаевский список (конца XVII—начала XVIII в.) — в основе, конечно, следует Хлебниковскому списку, часто его сокращая, а иногда искажая, но, видимо, правлен был по какому-то другому списку, близкому к Хлебниковскому, однако во многом его исправнейшему.[890]
Для полного изучения текста Ипатьевской летописи необходимо, таким образом, восстановить сначала протограф Ипатьевского и Хлебниковского списков с привлечением к этому разночтений Хлебниковского с Ермолаевским. Полученный результат все же не приведет нас ко вполне исправному тексту, и помочь здесь может, до известной степени, конечно, привлечение Воскресенской летописи и основной редакции Софийской первой.
Что между Воскресенской и Ипатьевской летописями существует взаимная связь{33} — давно уже было указано А. А. Шахматовым, пояснившим близость текста и одинаковую комбинацию южных и северных известий обоих сводов тем предположением, что оба они пользовались общим источником — общерусским митрополичьим сводом начала XIV в., отразившимся также (в некоторых известиях XII в. и в последних десятилетиях XIII в.) в Лаврентьевской летописи. Такое объяснение теперь, после изучения Лаврентьевской летописи в связи с восстановленною мною Троицкою летописью 1408 г. (о чем — ниже), приходится оставить и выводить зависимость указанной выше близости Воскресенской и Ипатьевской летописей от непосредственного пользования составителем Воскресенской летописи списком Ипатьевской летописи. Подобное предположение находит, как кажется, подкрепление в том прямом указании, которое читается в списках Софийской первой. В первой редакции Софийской первой летописи (списка Карамзина и Оболенского) против многих известий XI в. находится отметка: «а писано в Киевском», или: «ищи в Киевском».{34} Хотя этих отметок мы уже не находим в списках второй редакции Софийской первой, но известия, взятые из этого «киевского» источника или летописца, там читаются. Следовательно, получаем право говорить, что основная редакция Софийской первой пользовалась как источником каким-то южнорусским летописным сводом. Попытка представить себе облик этого свода путем сличения Софийской первой с Новгородскою IV (оба эти памятника восходят к общему протографу — своду 1448 г.) привела А. А. Шахматова к выводу о близости этого южнорусского свода, отразившегося в Софийской первой только в пределах XI и XII вв., с Ипатьевскою летописью, дававшего, однако, лучшие чтения против протографа Ипатьевского и Хлебниковского списков. Ввиду этого результата, наше предположение о возможности существования в Москве текста Ипатьевской летописи лучшей сохранности, чем известные нам теперь ее списки, необходимые для установления прямого пользования составителем Воскресенской летописи Ипатьевскою, — получает известное подкрепление.
Что же представляет собою этот общерусский свод южной редакции начала XIV в., исправный текст которого требует столь сложного изучения? К счастью, разложение Ипатьевской летописи на составные части не представляет таких затруднений, как приведенное выше изучение ее текста.
Самое поверхностное изучение Ипатьевской летописи указывает, что этот общерусский свод южной редакции начала XIV в. соединяет в себе три источника. Первым из них был киевский свод князя Рюрика Ростиславовича, доходивший до 1200 г., исполненный игуменом Выдубицкого монастыря Моисеем. Вторым источником послужила какая-то особая галицко-волынская летопись или, лучше, историческое повествование о судьбах галицко-волынской земли, которое доводило свое изложение до последних годов XIII в. и имело форму несвязанного годовою сетью изложения, что очевидно по Хлебниковскому списку и явно позднейшим, не всегда ловким, вставкам годов в Ипатьевском списке.{35} Оба эти источника соединены так, что куски из начала галицко-волынского повествования влиты в киевский свод 1200 г., а после этого года идет, как продолжение, галицко-волынская летопись. Сверх указанных двух источников составитель Ипатьевской летописи привлек еще и третий источник, содержавший в себе известия по истории северо-восточной Руси. По этому третьему источнику была пополнена главным образом первая часть нового свода, т. е. от «Повести временных лет» до 1200 г., хотя несколько известий этого третьего источника встречаем и во второй части (т. е. от 1200 г. до конца свода). Последним известием этого третьего источника надо считать одну из частей описания нашествия Батыя на северо-восточную Русь.
Состав и характер этого третьего источника Ипатьевской летописи представляет для нас немаловажный интерес, но рассмотрение этих вопросов удобнее отложить до того времени, когда мы сосредоточим свое внимание на истории летописания Ростова и Владимира Суздальского.{36} Здесь же мы займемся изучением только двух первых источников Ипатьевской летописи.
§ 2. Первый киевский великокняжеский свод 1200 г. и его источники{37}
Выше было указано, что в числе трех источников южнорусского летописного свода нач. XIV в. (т. е. Ипатьевской летописи) находится киевский свод 1200 г. князя Рюрика Ростиславовича. Получить текст этого свода из состава Ипатьевской летописи возможно, если мы удалим из текста Ипатьевской от «Повести временных лет» до 1200 г. все известия, которые восходят к двум другим источникам, т. е. к галицко-волынской летописи и северо-восточному своду XIII в. Сделать это не представляет больших затруднений, потому что галицко-волынская летопись содержала в себе свои галицко-волынские известия, а северо-восточный свод XIII в., весьма, как увидим, близкий к тексту Лаврентьевской летописи, при сопоставлении с Лаврентьевской обнаруживается безошибочно.
После удаления известий галицко-волынских и восходящих к северо-восточному своду XIII в. мы получим киевский летописный свод, о котором легко заключить, что он составлен в Выдубицком монастыре в 1200 г. и в последних годах своего повествования, с 1173 г., имел в виду прославить деятельность князя Рюрика Ростиславовича.
Обстоятельством, послужившим поводом для составления этого свода времени князя Рюрика и побудившим Выдубицкий монастырь так сочувственно отнестись к этому князю, было построение князем Рюриком каменной стены для Выдубицкого монастыря. Заложена она была, по вычислению составителя свода, на 112-м году от года постройки каменной церкви монастыря заботою князя Всеволода, о чем, действительно, упоминается в «Повести временных лет» под 6596 (1088) г. Окончание работ по возведению стены и великое торжество, приуроченное монастырем к этому случаю, пало на 24 сентября 6708 (1199) г. и описанием этого праздника заканчивается этот летописный свод. Замечательна приводимая здесь речь игумена Выдубицкого монастыря Моисея (произнесенная в благодарность князю и, видимо, полностью занесенная в летопись), как образец особого рода придворного красноречия того времени, почему-то совершенно упускаемая из виду историками древнерусской литературы. Но этот внешний повод составления свода не должен закрывать перед нами того факта, что перед нами первый великокняжеский свод, явно свидетельствующий нам, что князю Рюрику, первому из киевских князей после 1037 г., удалось получить этот титул. Ранее этого титул великого князя, как мы узнаем, получил в 1185—1186 г. Всеволод Юрьевич, князь Владимира Суздальского.
Начиная с 1173 г. мы встречаем в нашем своде ряд известий, относящихся к князю Рюрику или его семье (1173, 74, 80, 83, 85, 87, 94, 97, 98, 99 гг.), всегда изложенных с явным расположением и даже пристрастием к этому князю. Мало того, легко усмотреть желание автора этой работы всю княжескую деятельность предшественника Рюрика по киевскому столу — князя Святослава Всеволодовича — изобразить как совместное правление этого последнего с Рюриком (ср. 1183; 87 и 92 гг.), что достигается довольно нехитрым литературным приемом — простым приписыванием имени князя Рюрика к известиям о княжеской деятельности Святослава (особенно ясно эта манера в изложении 1184 г.). Отсюда мы получаем право думать, что в руках автора свода 1200 г. как главный источник находился свод, в котором уже была изложена деятельность Святослава Всеволодовича.
Трудно сомневаться в том, что автором этой летописной работы 1200 г., первого киевского великокняжеского свода, был тот игумен Выдубицкого монастыря Моисей, приветственная речь которого князю Рюрику приведена под 6708 (1200) г. В этом смысле высказывались многие историки и историки древнерусской литературы. К слову заметим, что наличие этой летописной работы, как и приветственной речи Моисея князю под 6708 г., дает право Моисею на известное место среди писателей XII в. в обзоре древнерусской литературы.
Конечно, именно то обстоятельство, что автор работал над составлением великокняжеской летописи, вызвало мысль о привлечении к работе, кроме Киевского летописца, этого основного источника, и других летописцев «русских» князей. Вот почему киевская в своей основе летопись Моисея получила большое обосложнение в своем составе, где можно указать: 1) семейную хронику Ростиславичей, братьев великого князя Рюрика (ср. описание смерти и некрологи князей: Святослава по 1172 г.; Мстислава под 1178 г.; Романа под 1180 г. и Давида под 1198 г.), которая, как можно думать, составлялась в Киеве за время княжения там Рюрика и, всего вероятнее, тем же лицом, которое переработало киевскую летопись, кончавшуюся временем княжения в Киеве Святослава Всеволодовича и совместного правления с ним Рюрика и которое работало над составлением всего Киевского свода 1200 г., т. е. игуменом Выдубицкого монастыря Моисеем; 2) черниговскую летопись князя Игоря Святославича, героя похода 1185 г., ставшего с 1198 г. князем черниговским после смерти Ярослава Всеволодовича; и, наконец, 3) Переяславский летописец Владимира Глебовича, кончавшийся некрологом этому князю под 1187 г.
Проглядывая текст киевского свода 1200 г., мы невольно останавливаемся на частом применении к случаям упоминаний смерти того или иного князя приписки элегического тона, как напр.: «и приложися к отцам, отда обыций долг, его же несть оубежати всякому роженому» (1172 г.), или «и приложися к отцемь своим и дедом своим, отдав общий долг, его же несть оубежати всякому роженому» (1179 г.). Такие же приписки идут и дальше: под 1180 и под 1198 гг. Поскольку все эти приписки связаны с упоминанием смертей братьев Рюрика (под 1172 г. Святослава; под 1179 г. Мстислава; под 1180 г. Романа; под 1198 г. Давыда), т. е. относятся к семейной хронике Ростиславовичей, они могут свидетельствовать только о том едином авторе, который писал эту хронику и которого мы определили как составителя всей летописной сводной работы 1200 г., т. е. Моисея.
Конечно, нам сейчас совершенно безразлично, выражали ли эти элегические приписки тогдашнюю литературную моду или отражали личное настроение Моисея, и на этих приписках не стоило бы и останавливаться, если бы не то обстоятельство, что под 1196 г. мы неожиданно находим ту же самую приписку и опять в тех же словах, как и прежние, на этот раз приложенную к известию о смерти в Чернигове князя Всеволода Святославовича (буй-тур «Слова о полку Игореве»), определенного в известии как «брат Игорев». Значит, приписки элегического тона восходят к руке Моисея не только как составителя хроники Ростиславовичей, но и как составителя летописного свода 1200 г., вставившего эту же приписку и в текст вливаемого в свод черниговского летописца.
Оставляя пока без рассмотрения основной источник свода 1200 г., т. е. киевский летописец, который кончал изложение описанием княжения и смерти Святослава Всеволодовича и к которому Моисей придал изложение дел Рюрикова княжения от 1173 до 1200 г., обратим наше внимание на вспомогательные источники.
О семейной хронике Ростиславовичей можно сказать уверенно, что она не представляла современных записей об этих князьях, занимавших разные столы Киевского государства (Смоленск, Новгород и др.), а составлялась как коллекция некрологов, написанных в Киеве в связи с получением князем Рюриком известий о смерти того или другого брата. Некрологи ничего не сообщают о фактической стороне биографии умершего князя, о местных делах и отношениях, а главным образом рисуют похвальные (всегда шаблонные) черты этих князей, как и полагается в некрологах.
О Летописце Переяславля Южного, князя Владимира Глебовича, составлявшего также вспомогательный источник свода 1200 г., подробнее нам будет удобнее поговорить в главе по истории летописания Ростовского края XII в., т. к. в летописании этом весьма существенную роль играли вообще летописцы Переяславля Южного разных редакций, в числе которых был и этот летописец — князя Владимира Глебовича. Сейчас, впрочем, отметим, что заканчивался этот летописец описанием смерти князя Владимира (под 1187 г.) и по содержанию своему был повествованием о военных подвигах этого князя в борьбе с половцами. Поэтому выделить из состава свода 1200 г. известия этого переяславского источника весьма легко, т. к. все они упоминают своего князя Владимира и описывают его подвиги. При анализе Лаврентьевской летописи, в составе которой в известиях XII в. мы также найдем извлечения из этого летописца Владимира Глебовича, мы дадим общую характеристику и состав этого источника.{38}
Третьим вспомогательным источником киевского великокняжеского свода 1200 г. был черниговский Летописец князя Игоря Святославовича.{39}
Источник этот использован сводчиком 1200 г. в обильных и значительных по размеру выписках, не говоря уже о кратких сообщениях. Последнее известие этого черниговского летописца — под 1198 г. о смерти черниговского князя Ярослава Всеволодовича и о вступлении на черниговский стол Игоря Святославовича, названного при этом «благоверным князем».
Мы уже не однажды называли этот черниговский летописец Летописцем Игоря и называли так не только, конечно, потому, что этот летописец оканчивался известием о вступлении Игоря на черниговский стол. Проглядывая состав известий этого летописца, как он отразился в киевском своде 1200 г., видим особый интерес, проявляемый составителем черниговских известий к личности Игоря. Так составитель отмечает, не в отношении к другим черниговским князьям, подробности семейных дел Игоря: рождение самого Игоря (1151); рождение его сыновей — Владимира (1173), Олега (1176) и Святослава (1179); браки его детей (1188 и 1190); летописец определяет в своем повествовании других князей по их родственным отношениям к Игорю: так Всеволод Святославович (буй-тур «Слова») два раза поясняется читателю как «брат Игоря» (1184 и 1198 г.), так Владимир Галицкий назван «шюрином» Игоря. Как увидим далее, летописатель этот продолжал при Игоре Летописец отца и брата этого князя и не всегда удерживался от внесения в летописный текст своих предшественников по летописанию тех или иных известий, связанных с князем Игорем, или же старался то или иное известие в работе своих предшественников связать с именем князя Игоря, иногда проделывая это весьма наивно: так в изложении известия 1159 г. он вставил имя Игоря, которое ранее здесь не читалось, что ясно как из конструкции фразы, так и потому, что Игорю было тогда 8 лет: «И сняшася в Лутаве Изяслав и Святослав Олговичь и сын его Олег, Игорь и Всеволодовичь Святослав и бысть любовь велика». Не могу не отметить весьма близкого личного знакомства составителя этого Летописца с князем Игорем, засвидетельствованного передачею личных переживаний Игоря по тому или другому поводу. Кто может усомниться в этом, читая теперь рассказ о походе 1185 г. в изложении нашего составителя, сохраненный нам Ипатьевскою летописью, где автор смело вкладывает в уста князя Игоря покаянный счет княжеских его преступлений и где, при описании бегства Игоря, даются такие житейские и психологические детали, которые могли быть известны только самому князю. И таких мест в этом летописце можно привести несколько.
Итак, черниговский Летописец князя Игоря, использованный киевским сводчиком 1200 г., как источник вспомогательный, был работою лица, близкого князю, многое, несомненно, узнавшего лично от князя. Но не весь этот Летописец составлен данным автором, т. к. из обзора раннейших известий этого Летописца очевидна своевременная и точная запись событий от середины XII в., заставляющая предполагать предшественников в работе нашего автора.
Просматривая состав черниговских известий в киевском своде 1200 г., исследователь только в некоторых случаях затрудняется отнесением того или иного известия к черниговскому Летописцу, колеблясь между этим источником и киевским летописанием, так как за время княжения в Киеве князей черниговского дома киевское летописание отмечало, конечно, и некоторые черниговские события того времени, имеющие отношение к сидящему на киевском столе представителю черниговского дома. Громадное же большинство черниговских известий легко выделяется из состава киевского свода 1200 г. и явно относится к черниговскому Летописцу по тому признаку, что Летописец этот представлял собою Летописец князя Святослава Ольговича (отца Игоря), продолженный позднее Олегом Святославовичем (братом Игоря) и затем уже законченный как Летописец князя Игоря. Другими словами, перед нами семейный Летописец Святослава Ольговича и его сыновей.
Нет никакого сомненья, что заложенный при Святославе Ольговиче Летописец этот вел последовательный рассказ о событиях, жизни и деятельности этого князя (ср. точные семейные даты 1148, 1149, 1151, 1165 и др.), только к концу жизни севшего на черниговский стол, и что сын Святослава Олег, продолжавший отцовский Летописец, вел его, как личный, как Летописец князя Новгорода Северского, потому что Олег после смерти отца ушел из Чернигова в Новгород Северский, князем которого и умер. Игорь, продолжая летописец брата, ведет его, как князь того же Новгорода Северского, т. к. черниговским князем он стал лишь в 1198 г. после смерти Ярослава Всеволодовича. Так как никакой другой летописи среди князей черниговского дома не велось, то отсюда и получается то печальное обстоятельство, что о многих черниговских князьях мы имеем лишь косвенные данные: или в тех случаях, когда они садились за киевский стол и деятельность их запечатлевалась в киевском летописании как деятельность киевского князя; или же в тех случаях, когда известия о них попадаются нам в Летописце Игоря или в летописцах других княжеств того же времени. Например, небезразлично отметить, что про Святослава Всеволодовича мы знаем только как про киевского князя по летописцу киевскому, ведшемуся за его время, а про Ярослава Всеволодовича — по упоминаниям о нем в Летописце Игоря и киевском летописании, т. к. сами Святослав и Ярослав Всеволодовичи, как князья черниговские, летописания не вели.
Возникший в 40-х годах XII в. семейный Летописец князя Святослава Ольговича сосредоточивал свое внимание, как мы уже и говорили, на личности и походах Святослава. Однако чтение и анализ изложения Ипатьевской летописи об убийстве киевлянами проживающего в одном из киевских монастырей принявшего «мнишеский чин» Игоря Ольговича — дают возможность установить, что в этом тексте Ипатьевской сплетены два источника, повествовавшие по-разному об этом событии: подробный, но деловой рассказ, восходящий к основному киевскому летописанию того времени князя Изяслава Мстиславовича, и многоречивый и условно-литературный рассказ, восходящий к черниговскому княжескому летописанию. Разложив это повествование Ипатьевской на два его источника и сосредоточив свое внимание на источнике черниговском, видим, что перед нами типичное по литературным приемам того времени многоречивое «житие» князя Игоря Ольговича. Как могло оно попасть в Ипатьевскую летопись? Если все черниговские известия Ипатьевской летописи до 1200 г. включительно мы имеем возможность связать в единый Летописец князя Святослава Ольговича и его сыновей, то имело ли место это «житие» в составе этого Летописца? Или же оно было привлечено составителем свода 1200 г. как самостоятельное литературное произведение? Поскольку в работе сводчика 1200 г. мы нигде не вынуждены предполагать привлечения внелетописных источников, в данном случае особенно странного для летописания, посвященного не черниговскому князю, и поскольку под 1180 г. имеем в своде 1200 г. указание на перенесение «мощей» убитого киевлянами Игоря в Чернигов заботою брата его Святослава Ольговича, — постольку имеем право думать, что «житие» Игоря Ольговича входило в состав Летописца Святослава и его сыновей и чрез этот Летописец попало в повествование киевского свода 1200 г.
Это наводит на мысль, что Летописец Святослава Ольговича, может быть, в пору его княжения в Чернигове, делал попытки выходить из рамок личного Летописца этого князя, превращаться в черниговское летописание. Действительно, начиная с 1120г. (1120,1123,1140, 1142, 1143 и др.) встречаем ряд известий, касающихся черниговских князей и епископов, упоминания о которых не могли входить в задачу Летописца Святослава Ольговича как семейного или личного Летописца этого князя. Тогда нельзя не принять в соображение, что эти черниговские известия, выходящие за рамки Летописца Святослава Ольговича, кратки и приведены без точных дат, как позднейшие припоминания, т. е. подтверждают наше предположение о том, что Летописец Святослава Ольговича во время княжения его в Чернигове пытался до известной меры превратиться в черниговское летописание. Тогда возникает далеко не безразличный сейчас для нас вопрос как же и чем начинался Летописец Святослава Ольговича после попытки перестроить его в черниговское летописание?
Что летописного дела не было в Чернигове в XI в. и начале XII в. в той форме непрерывного повествования, как это видим в Киеве, — в этом нет никакого сомнения. Отдельные упоминания «Повестью временных лет» черниговских событий вовсе не ведут к непременному представлению о наличии в руках составителя «Повести» (или редактора) черниговского источника или об отражении в «Повести» в какой-нибудь другой форме непрерывного черниговского летописания, т. к. все эти черниговские известия «Повести» находят себе удовлетворительное объяснение из киевских дел и отношений. Фигура знаменитого Олега Гореславовича, отца Святослава Ольговича, нарисована нам в «Повести» не рукою черниговского летописателя, а рукою враждебных ему киевских легописателей, и упоминание о смерти его занесено в третью (1118г.) редакцию «Повести временных лет» также не рукою черниговца. Совершенно ясно поэтому, что за время Олега никакого черниговского летописания не было.
Если Летописец Святослава Ольговича, заложенный в 40-х годах XII в., по припоминаниям, как мы видели, подымался все же до 1120 г., то естественно предположить, что он не ограничивался этим и, конечно, в какой-то форме сообщал и о раннейших годах Чернигова, касаясь, конечно, и времени отца Святослава — Олега. Однако отсутствие в киевском своде 1200 г. в пределах «Повести временных лет» каких-либо дополнительных известий против обычных для этого памятника, известного и по другим источникам, дает право сделать два предположения о том, как начинался Летописец Святослава Ольговича: или Летописец этот не имел никакого начала до 1120 г ; или известия, читавшиеся в начале этого Летописца, совпадали с известиями «Повести временных лет», м. б. их сокращая, но не пополняя. Что вероятнее это второе предположение, вытекает из изучения объема этих сведений до 1120 г. у автора «Слова у полку Игореве».
Автор «Слова о полку Игореве» представляется нам лицом для своего времени достаточно просвещенным, начитанным. В его языке мы найдем немало книжных выражений, заимствований. Трудно не думать, что автор был знаком с Летописцем своего князя, т. е. Игоря Святославовича. Если просмотреть сведения о событиях XI—начала XII вв., т. е. времени Олега Гореславовича, каким оперирует автор «Слова» в своем произведении, то увидим, что сведения эти (если они не позаимствованы из песенного репертуара) не превышают количества сведений об Олеге Гореславовиче и более ранних временах в «Повести временных лет», иногда совпадая с «Повестью» даже во фразеологии («зареза Редедю»).
Но объем этих сведений у автора «Слова» значительно менее объема их в «Повести». Обычно считают возможным известные слова автора «Слова о полку Игореве» о смерти Изяслава: «С тоя же Каялы Святопълк полелея отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святей Софии к Киеву» — относить к смерти и погребению Тугорхана Святополком, толкуя «отца своего» в смысле «своего тестя». Так считают возможным толковать потому, что Тугорхана Святополк хоронил, а Изяслава хоронил, по «Повести временных лет», не Святополк, а Ярополк. Кроме того, труп Изяслава везли в лодке, а не на угорских иноходцах. Не говоря уже о том, что угорские иноходцы в Киеве стали известны (и на них пошла мода) только с 1150 г. («тогда же Угре на фарех и на скокох играхуть на Ярославли дворе многое множество, кияне же дивляхутся Угром множеству и кметьства их и комонем их»), все недоразумение разъяснится нам, если мы допустим, что автор «Слова» знал рассказ о сражении 1078 г., в котором погиб Изяслав, как и всю «Повесть временных лет» в сокращении, где подробности погребения Изяслава, например, были опущены и изложены в «Слове» автором в своем собственном толковании на черниговский лад;{40} все князья Чернигова хоронились в главной церкви Чернигова, и отца хоронил старший сын; поэтому он заставляет Святополка погребать Изяслава в Софии, главной церкви Киева, не зная, что в Киеве не всех князей хоронили в главной церкви.
Итак, можно предположить, что Летописец Святослава Ольговича, ставший потом Летописцем Игоря, в своем начале (т. е. до 1120 г.) имел извлечения из «Повести временных лет», касавшиеся главным образом черниговского княжества и Тмуторокани как Черниговской волости.
§ 3. Южнорусское летописание XII и XIII вв.
Если извлечь из великокняжеского свода Рюрика 1200 г. все известия, могущие восходить к хронике Ростиславовичей, черниговскому летописцу Игоря или летописцу Переяславля южного, то в остатке мы получаем непрерывное киевское летописание от «Повести временных лет» до 1200 г. включительно. Этот любопытнейший материал еще ждет своих исследователей и кроет для них немало трудностей ввиду отсутствия более или менее надежных и достаточных остатков параллельного текста, т. к. изложение киевских событий XI и XII вв. в Лаврентьевской ведет нас не к киевскому, а к переяславскому (южному) летописанию.
Поскольку на этом, в должной мере еще не изученном, материале нужно представить себе историю киевского летописания XII в., постольку наши суждения, конечно, не могут быть достаточно обоснованными. Прежде всего обращаем внимание на непрерывность летописного дела в Киеве за весь XII в., с одной стороны, разнохарактерность и разнообразность летописной манеры изложения отдельных княжений, с другой. Отсюда можно вывести то заключение, что в Киеве была прочно усвоена традиция, созданная печерскими сводами конца XI—начала XII вв. в деле составления летописцев в связи с переменами на киевском столе, и очевидно, каждый киевский князь по-своему и своими средствами стремился поддержать эту традицию, озабочиваясь своевременным записыванием текущих дел и событий.
Впрочем, время Мономаха выделяется в этом ряде нарастающих княжеских летописцев скромностью наличия своих известий, явно написанных по более позднему припоминанию, что ведет как будто к предположению, не думал ли сам Мономах быть своим летописцем? Как известно, в Лаврентьевской летописи сохранилось (в случайном месте текста) «поучение» Мономаха. Это «поучение» при ближайшем рассмотрении оказывается собранием сочинений Мономаха, где на первом месте читается «Поучение», с утратою конца, затем письмо Мономаха к князю Олегу (с утратою начала) и, наконец, культовый текст, вероятно, сочиненный Мономахом. В «Поучении» Мономах приводит детям в пример труд своей жизни и дает перечень своих походов, явно записанных своевременно, а не по припоминанию, почему исследователи называют эту часть «Поучения» дневником. Отметим здесь одно весьма важное для нас обстоятельство. Дневник Мономаха в сопоставлении с текстом «Повести временных лет» довольно легко распадается для конца XI в. на две части: походы, упомянутые в «Повести», и походы, о которых «Повесть» ничего не сообщает. Отсюда нам нужно постоянно помнить, изучая летописи, что составители летописцев и летописных сводов вовсе не задавались целью сообщать все факты современности, а руководствовались в их выборе, очевидно, какими-нибудь политическими соображениями и оценками. Вглядываясь во все количественно разрастающееся изложение летописных годов последующего киевского летописания, можно думать, что летописание входит во вкусы общества, привлекает к себе внимание и заботу князей, умеющих найти для этого дела и незаурядные литературные дарования. Например, весьма выделяется талантом изложения, живостью и жизнерадостностью описание времени князя Изяслава Мстиславовича, составленное весьма близким к князю лицом, едва ли не дружинником князя.
Но уходя все дальше и дальше от довольно скромных по своим размерам описаний летописных годов печерских сводов, киевское княжеское летописание, выигрывая, так сказать, в пространности, литературной наторелости и многоречивости, решительно упадает в широте того общерусского горизонта, с которого вглядывались и оценивали текущие события печерские летописатели XI—XII вв. Даже возродившееся во второй половине XII в. летописание того же печерского монастыря при князе Ростиславе Мстиславовиче, рукою игумена Поликарпа составившее киевский княжеский Летописец времени этого князя, не вернуло летописанию киевскому его былых горизонтов и не смогло вывести летописную работу из того состояния почти замкнутого трактования только своих событий и деятельности только своего князя. Начало этому можно усмотреть в летописании времени Мономаха и Мстислава Владимировича, сразу же после «Повести временных лет»превратившемся в фамильное летописание с нарочитым восхвалением личности князя и даже приурочением к его моральным заслугам успехов его деятельности на киевском столе.
Итак, мы знаем, во-первых, что в Киеве в XII в. ведется непрерывное летописание киевских князей. Дошедший до нас материал этого летописания не переходит 1200 г., и мы не можем сказать, сохранилась ли эта манера непрерывного княжеского летописания и в XIII в., так как имеем указание лишь на то, что какое-то летописание в Киеве велось еще и в 1238 г.
Черниговское летописание, историю которого мы только что выяснили, в своем отражении в своде 1200 г. не дает нам также материала для суждения о том, сохранялось ли оно в Чернигове после Игоря Святославовича.
Зато в переяславском (Южном) летописании мы имеем сведения и за XIII в. Возникшее в начале XII в., вероятно, с назначением на переяславскую епископию Сильвестра, редактора 1116 г. летописной работы Нестора, переяславское летописание до 1175 г. ведется как епископский Летописец, на смену которому возникает уже упоминавшийся нами переяславский княжеский летописец Владимира Глебовича, кончавшийся описанием смерти этого князя в 1187 г., а затем имевший непрерывное продолжение, частично отражавшееся в разных моментах великокняжеского летописания Владимира Суздальского. Последняя редакция этого переяславского Летописца, отразившаяся во владимирском летописании, кончалась 1228 г. Впрочем, обо всем этом переяславском летописании XII и начала XIII вв. подробная речь будет еще впереди.
Кроме Киева, Чернигова и Переяславля видим наличие летописной работы в Галицко-Волынской земле.
Весь XIII в. в Ипатьевской летописи, как мы уже знаем из § 1, занят летописным рассказом о судьбах Галицко-Волынской земли. Начинаясь в полном своем тексте после великокняжеского киевского свода 1200 г. этот галицко-волынский рассказ не дошел до нас в таком же виде и для своего начала, слитый в пределах до 1200 г. с только что названным киевским сводом 1200 г. В самом деле, под 1145 г. в Ипатьевской летописи читается рассказ о наказании, которому подвергся от Владислава Ляцкого его «муж» по имени Петрок, причем летописатель, заметив, что в этом случае над Петроком сбылось «слово» о той мере, по которой возмерится каждому, продолжает так: «Ты (т. е. Петрок) ем Руского князя лестью, Володаря, и умоучивы и имение его усхыти все, его же Бог по некоилице днев не презре, о нем же бе в задних летех писано». В этом замечании кроется, конечно, указание на событие 1122 г., о котором в Ипатьевской летописи читаем только: «и Володаря яша Ляхове льстью, Василкова брата». Так как в Лаврентьевской летописи читаются буквально те же слова о плене Василька, что и в Ипатьевской, и так как свод южного Переяславля, через который эти слова попали в Лаврентьевскую, не знал галицко-волынского летописца XIII в., то, конечно, ясно, что составитель южнорусского сборника XIV в. (Ипатьевской летописи) оставил здесь, под 1122 г., изложение киевского своего источника (великокняжеского свода 1200 г.), т. е. опустил возможность заменить здесь киевское изложение этого эпизода изложением по галицко-волынскому летописцу XIII в., где, как это ясно нам из известия 1145 г., должно было читаться не столь короткое сообщение, а должен был быть упомянут и Петрок как действующее лицо, и обиды, причиненные Петроком князю Володарю при захвате последнего ляхами.
Итак, по известию 1145 г. мы имеем основание думать, что галицко-волынский рассказ XIII в. в свое время имел начало, на которое, как на «задние лета» для 1145 г. ссылается под этим годом рассказчик. Самое выражение его о «задних летах» говорит за то, что для XII в. это было погодное летописание как и за время XIII в., судя по точности дат и мелочам описаний, которых нельзя было передать припоминаниям, и на этом материале когда-то в конце XIII в. был сложен целостный рассказ, не разбитый по годам и даже, как вероятно, без всякой хронологической сети.
Не ограничивая себя рамками изложения по годам, автор ведет живой и непрерывный рассказ, любопытный по тому жизнерадостному, далекому от церкви и церковных книг, тону, который дает нам право думать, что перед нами не церковник, а дружинник князя. Самая манера построения исторического повествования без летописной сети годов весьма напоминает нам обычную в Византии форму исторических повествований императорских историков, из трудов которых, хотя и немалочисленных за время русского подчинения Византии, ни один не был переведен на русский язык.
Думаю, что непрерывность общения Галиции с Византией, проистекшая от соприкосновения границ по Дунаю и не нарушавшаяся степью, вообще давала возможность Галиции больше усваивать старую культуру Империи против других областей Киевского государства, что, между прочим, сказалось и на типе и тоне галицко-волынского повествования конца XIII в., сохраненного нам в Ипатьевской летописи.
Из других остатков южнорусского летописания XII—XIII вв. нужно припомнить тот летописный свод, который был привлечен в Новгороде в начале XV в. в состав новгородского летописания и доводил свое изложение до 1204 г. В начале этого свода был заложен Начальный свод 1093 г., а не «Повесть временных лет».
Синодальный список Новгородской I летописи дает нам указание, что последним письменным источником южного летописания для летописания новгородского был какой-то киевский летописец, доводивший свое изложение только до 1237 г. включительно (последнее известие этого года о прибытии в Киев нового митрополита гречина из Никеи), почему взятие татарами Киева в 1240 г. в новгородском летописании XIV в. осталось неотмеченным.
Мы упоминали выше, что в числе источников московского летописания XV в. был «Киевский», который представлял собою текст, весьма близкий к первой части Ипатьевской летописи, т. е. к Киевскому своду 1200 г., не переходя его хронологической грани, но сообщая более исправный текст.
Наконец, надо принять в соображение, что составитель общерусского свода южной редакции начала XIV в., т. е. Ипатьевской летописи, желая в начале XIV в. привлечь летописные источники и юга, и севера, имел в руках из южнорусского летописания только два источника: киевский свод 1200 г. и галицко-волынское повествование конца XIII в.{41}
§ 4. Общерусский свод южной редакции начала XIV в. (Юрия Львовича)
Мы изучили источники Ипатьевской летописи и можем теперь попытаться понять ту политическую установку, которою одушевлялся сводчик, работавший над конструкцией этого свода.
Привлечение великокняжеского свода 1200 г. давало возможность сводчику изложить ход русской истории от «Повести временных лет» до 1200 г. с точки зрения главного распорядительного центра Киевского государства X—XII вв. Для XIII в., совершенно очевидно, сводчик считал необходимым выдвинуть на место Киева другой центр, жизненно переросший опустевшее Киевское княжество и державший Киев теперь в своем обладании. Привлечение Владимиро-ростовского свода XII в.{42} имело, конечно, целью придать изложению общерусский характер, поскольку Киев всегда был распорядительным центром всего Киевского государства.
Мы узнаем из истории ростово-суздальского летописания XII в., что во Владимире очень рано, еще в 70-х годах XII в., сложилась историческая летописная концепция, доказывавшая, что после 1169 г., т. е. взятия Киева, войсками Андрея Боголюбского, значение главного распорядительного центра Киевского государства перешло на Владимир. Великие князья Владимирские, исходя из этой мысли, домогались перенесения митрополии из Киева во Владимир и, не получая этого, непрерывно стремятся к захвату Киева, в чем встречают отпор со стороны галицких князей, желавших усвоить за собою Киев и с тем вместе и значение преемников киевских князей.
Борьба за Киев, начавшаяся с середины XII в., идет для владимирских князей весьма неудачно, хотя для этой цели они прибегают ко всевозможным мерам, вплоть до исхлопотания Ярославом у Батыя признания за владимирским великим князем «старейшинства всем князем в Русском языце» в 1243 г., а в 1249 г. совместною поездкою в Монголию Андрей и Александр Ярославичи добились для Александра «Кыева и всей Русской земли», понимая, очевидно, под последней Киевское, Черниговское и Переяславское княжество, т. к. Андрей в это же время получает титул великого князя Владимирского. Но более счастливое против северо-востока Галицко-Волынское княжество все время кладет предел этим домоганиям Ярославова гнезда на Киев и Киевщину. Мы мало знаем о ходе этой борьбы, но, несомненно, Даниил Галицкий сделал призрачным даже «повеление» великого хана Александру и, мало того, добивается у Никеи назначения на митрополичью кафедру Киева своего русского кандидата, т. е. одного из своих ближайших сотрудников, назвавшегося теперь митрополитом Кириллом.
Однако, между Кириллом и Даниилом вскоре происходит разрыв: Кирилл уезжает на север и проживает, числясь киевским митрополитом, во Владимирском княжестве, сотрудничая с Александром Невским и позднее с его сыном Дмитрием. Смерть Кирилла в 1281 г. в Переяславле Залесском возбуждает надежду у владимирского князя получить в Константинополе угодного ему кандидата и добиться формального перенесения митрополии во Владимир. Это домогание, как увидим ниже, обосновывается летописным сводом, в котором излагалась вновь та конструкция русской истории, что после 1169 г. Владимир становится преемником Киева.
Мне думается, что в завязавшейся после смерти Кирилла борьбе Владимира и Галича Юрию Львовичу потребовалось также историческое обоснование своих прав на замещение кафедры Киева и сохранения здесь пребывания митрополита.{43} Таким обоснованием от истории и мог быть тот общерусский летописный свод южной редакции начала XIV в., который мы теперь называем Ипатьевскою летописью.
Примечания Я.С.Лурье
{33} На основании имеющихся теперь в нашем распоряжении данных можно говорить, скорее, о связи источника Ипат. с общим протографом Московского свода 1479 г. (на котором основана Воскресенская летопись (Воскр.)) и Ермолинской летописи (Ерм.) — см. ниже, примеч. 172.
{34} Связь протографа CI и HIV с южнорусским сводом, близким к Ипат., может быть подтверждена рядом наблюдений (ср.: Лурье Я. С. Общерусские летописи... С. 99—100; Черепанов С. К. К вопросу о южном источнике Софийской I и Новгородской IV летописей // ТОДРЛ. Л., 1976. Т. 30. С. 279—283), но запись в CI «ищи в Киевском» едва ли свидетельствует о влиянии киевского источника на эту летопись (см. ниже, примеч. 142).
{35} Своеобразие последней части Ипат. (после 1201 г ) — явное отсутствие в первоначальном ее тексте годовой сетки— многократно привлекало внимание авторов, писавших как до М. Д. Приселкова (Грушевський М. Д. Хронольогiя подiй Галицько-Волиньскоi лiтописи // Зап. Наукового товариства iм. Шевченка. 1901. Т. 41, кн. 3 С. 61—73; Шахматов А. А. Обозрение... С. 69), так и после него (Лихачев Д. С. Русские летописи... С. 248—250; Насонов А. Н. История русского летописания. С. 227—232).
{36} См. ниже, примеч. 87.
{37} Выделение из состава Ипат. Киевского великокняжеского свода Рюрика Ростиславича облегчается тем обстоятельством, что статьей 6706—6708 гг. о построении каменной стены для Выдубицкого монастыря текст Киевского свода заканчивается (концовка «Аминь»), и следует заголовок другого памятника — «Начало княжения великого князя Романа... князя Галичского». Исходя из конечной даты Киевского свода, расходящегося в Хлебниковском и Ипатьевском списках летописи (даты 6707 и 6708 — явно вторичное добавление в Ипатьевском списке), А. Н. Насонов определял этот свод как «киевский свод 1198—1199 гг.» (НасоновА.Н. История русского летописания. С. 228, 232). В литературе делались попытки расширить рамки Киевского свода за пределы XII в. В. Т. Пашуто обратил внимание на ряд киевских известий за первую треть XIII в. в HI, в «Истории» Яна Длугоша и в Воскр. (точнее было бы сказать, в Московском своде 1479 г., см. выше, примеч. 33). Кроме того, В. Т. Пашуто обратил внимание на то, что на начальном листе Ипат. содержится своеобразное «введение»: «Се же суть имена князем киевским до избитья Батыева», доведенное до взятия Киева при воеводе Даниила Галицкого Дмитрии (1240 г.). Все это свидетельствовало, по его мнению, о том, что Киевский свод, положенный в основу Ипат., заканчивался 1238 г. (ПашутоВ. Т . 1) Киевская летопись 1238 г. // Ист. зап. М., 1948. Т. 26. С. 273—305; 2) Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 17—18, 21—67). Однако из числа перечисленных источников только Московский свод 1479 г. обнаруживает черты текстуальной близости к Ипат. до и после 6708 (1200) г.; но это сходство и с «киевской», и с «галицкой» частями Ипат. могло объясняться тем, что в распоряжении составителя протографа Московского свода находился уже контаминированный текст, аналогичный Ипат., хотя местами и не совпадающий с нею (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 288—293; Черепанове.К. К вопросу о южном источнике... С. 282—283). Ни с HI, ни с текстом Длугоша никаких текстуальных совпадений в Ипат. не обнаруживается. Очень вероятно, что, как отмечал В. Т. Пашуто, в разделе после 1198 г. отразился и летописец смоленских Ростиславичей, который в предшествующей части использовал Киевский свод (см. с. 86—88); тем не менее это вовсе не свидетельствует о том, что Длугош пользовался Киевским сводом первой трети XIII в. (он мог пользоваться непосредственно Смоленским сводом). Что же касается «введения» к Ипат., то оно читается только в Ипатьевском списке (БАН, 16, 4.4) перед основным текстом и написано, видимо, более поздним почерком, чем основной текст, и в Хлебниковском списке — почерком XVIII в. Очевидно, это введение не к одному только Киевскому своду, а к Ипат. в целом, где важнейшим событием в последней (Галицкой) части было завоевание Батыем Киева.
{38} Наличие общего южнорусского источника Ипат. и Лавр, подтверждается рядом текстуальных совпадений между ними. Об этом источнике см. ниже, примеч. 58, 64.
{39} О черниговском летописце Игоря Святославича М. Д. Приселков писал в статье «„Слово о полку Игореве" как исторический источник» (Историк-марксист. 1938. Кн. 6. С. 112—133).
{40} Версия о погребении Изяслава Ярославича после сражения 1078 г. в церкви Святой Софии, отличающаяся от версии ПВЛ, согласно которой он был погребен в церкви св. Богородицы (Десятинной), как справедливо предположил М. Д. Приселков, восходила к черниговской традиции. Но версия эта не была создана автором «Слова о полку Игореве», а принадлежала южнорусскому летописному источнику, отразившемуся в Новгородско-Софийском своде XV в. (ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 134; Л., 1925. Т. 5, вып. 1. С. 147; ср.: Кудрявцева. М. Заметки к тексту «с тоя же Каялы Святоплък...» в «Слове о полку Игореве» // ТОДРЛ. М.; Л., 1949 Т 7 С. 407—409).
{41} Этот взгляд М. Д. Приселкова свидетельствует о том, что, допуская предположение об использовании Галицко-Волынского источника до 1200 г. (если он существовал) в киевской части Ипат., он все же исходил из четкого членения текста на Киевский свод до 1199 г. и Галицко-Волынский свод, датированный в Ипат. и нескольких более поздних списках 6709(1201)—6800(1292) гг.
{42} Об этом севернорусском источнике южнорусского свода конца ХIII в. см. ниже, примеч. 87.
{43} В более поздней статье о Галицко-Волынской летописи М. Д. Приселков не определял однозначно Галицко-Волынский свод конца ХIII—начала XIV в., завершающий Ипат., как свод князя Юрия Львовича, а связывал его лишь с борьбой галицко-волынских князей конца ХIII в. за киевскую митрополию, не составившую «до сих пор темы специальной научной разработки» (Приселков М. Д. Летописание Западной Украины и Белоруссии; ср. ниже, с. 290—293). Однако предположение о связи галицко-волынского летописания с митрополией, в частности со ставленником князя Даниила на митрополичий престол Кириллом, было принято и последующими авторами (Лихачев Д. С. Русские летописи... С. 263—265; ПашутоВ.Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 87—91). Отвергая предположение Приселкова о связи заключительной части Ипат. с Львом Даниловичем и Юрием Львовичем Галицкими, В. Т. Пашуто (частично вслед за Л. В. Черепниным) намечает, исходя из состава этой части, целый ряд летописных редакций — Тимофея, Кирилла, епископа Ивана, епископа Евсигния (Пашуто В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. С. 68, 83—84, 97—101). Ряд этих предположений был отвергнут И. П. Ереминым, отметившим, что возведение летописного текста к ряду источников и их атрибуция произвольны (Еремин И. П. Литература Древней Руси. С. 182—184).
