Глава VI. Первый общерусский митрополичий свод 1408 г.
§ 1. Источники для его восстановления
 | ||
Рис. 4. Свод 1408. Троицкая летопись | ||
 |
Когда в итоге длительной борьбы Москвы после смерти Алексея за поставление на митрополию всея Руси вновь московского человека (Митяя, «печатника» московского князя) победа оказалась не на стороне Москвы, а на стороне враждебной ей коалиции феодальных княжеств, опиравшихся на Литву, тогда Москве пришлось идти на компромисс, т. е. признать митрополита Киприана, давно уже укрепившегося на литовской половине митрополии всея Руси, но с соблюдением Киприаном того традиционного условия дома Калиты, что митрополит будет проживать в Москве, как месте своей постоянной резиденции, делая тем Москву религиозным центром всея Руси.
Под рукою Киприана, с этим признанием его Москвою, опять сомкнулись в одну митрополию все фактически и политически давно уже распавшиеся феодальные русские княжества, где единый церковный обруч метрополии лишь номинально скреплял сложный мир противоречивых политических стремлений, борьбы и действительности: с одной стороны, великих княжений северо-восточной Руси; с другой стороны, — русских княжеств в составе Литовского государства.
Главною задачею нового митрополита становится поднятие авторитета Империи, представителем которой он являлся, среди борющихся и враждующих политических организмов его весьма обширной митрополии, и Киприан не без успеха пытается возвысить митрополию над противоречивыми интересами отдельных феодальных княжеств и с равным беспристрастием относиться и оценивать их взаимные распри и домогания, везде преследуя как высшую цель помощь и поддержку от митрополии всея Руси, находящейся в трудных условиях Византийской империи.
Так поставленная и первое время решительно проводимая задача требовала, между прочим, известного перелома в отношениях митрополии к московской великокняжеской власти, создавшихся до Киприана, и, как отражение этого перелома, отделения митрополичьего летописания от летописания великокняжеского.
Не желая замыкаться в составление узкомитрополичьего летописца как дневника митрополичьих поездок по весям обширной своей митрополии или как списка поставлений новых епископов, а желая дать историю всех частей своей митрополии и историческую панораму «всея Руси» с древнейших времен и до своих дней, Киприан остановился на мысли о составлении общерусского свода, куда бы влились материалы всех местных летописцев его политически раздробленной митрополии. По-видимому, такая мысль пришла Киприану далеко не сразу по вступлении на митрополию всея Руси, т. к. собирание им материалов, как увидим ниже, ведет нас к самым последним годам его жизни. Действительное же осуществление всей задуманной работы надо отнести ко времени после смерти Киприана, но до приезда его преемника грека Фотия.
Таким первым общерусским митрополичьим сводом, составленным в 1408 г., была летопись, названная Н. Карамзиным «Троицкою» и сохранившаяся для нас, как мы уже знаем, теперь в составе Симеоновской летописи от 1177 до 1389 г. в достаточно полном виде, а с 1390 по 1408 г. перебитая тверскою переработкою и несколько сокращенная. О том, как можно восстановить текст этого митрополичьего свода 1408 г., мы уже говорили в § 1 предыдущей V главы.
Что прямо до нас не дошедшая, но восстановимая по Симеоновской летописи, примечаниям Карамзина к «Истории» и некоторым другим источникам, Троицкая летопись представляла собою общерусский митрополичий свод, можно доказать рядом наблюдений над составом и формою известий этого свода. Отражая прежде всего состав митрополии всея Руси, свод 1408 г. вводил впервые в истории нашего летописания некоторые исторические записи по истории Литвы. К ним надо отнести: весьма сочувственно нарисованный облик князя Ольгерда как мудрого полководца («не толма силою, елико умением воеваша») под 1368 г.; изложение истории дома Ольгерда в связи с известием об его смерти под 1377 г.; наконец, известие об убийстве князя Кейстута под 1378 г. Этого и тем более в данных выражениях, конечно, никогда бы не сочла нужным сделать рука московских великокняжеских летописателей XIV в. Затем решительно бросаются в глаза в своде 1408 г. весьма значительные размеры статей, касающихся дел церковных после смерти Алексея, о которых как неудачах Москвы едва ли бы также стал распространяться московский великокняжеский летописец. Так, к краткому известию 1377 г. Летописца великого русского редакции 1389 г. о смерти Алексея в составе свода 1408 г. читаем, как явную вставку, подробнейшее «житие» Алексея, а за ним длиннейшую повесть (внелетописного происхождения) о неудачной кандидатуре на митрополию Митяя и о событиях, разыгравшихся после загадочной смерти Митяя перед самым приездом в Царьград, искусственно оборванную на упоминании о ссылке великим князем Пимена, поставленного в Константинополе вместо Митяя, через разные города на Тверь («дозде сократим слово и скончаем беседу. И о всех благодарим Бога, яко тому слава в векы, аминь»). После известия под 1390 г. о прибытии Киприана в Москву и о торжественном приеме, оказанном ему со стороны великого князя Василия Дмитриевича, свод 1408 г. в существе со всеми подробностями останавливался только на правительственной деятельности Киприана в Москве и в литовской части его митрополии, затем рассказывал весьма подробно о последних днях жизни Киприана и даже приводил под 1406 г. текст его прощальной грамоты, написанной за 4 дня до смерти («незнаему и страннолепну, яко прощальную и аки в образ прощениа, рекше всех благословляя и прощая и от всех прощениа и благословенна требуя, иже мню, яко конечнаго ради любомудриа и целомудриа»). Все это получает соотносительно особое значение, если мы вспомним, что смерть великих князей московских Семена и Ивана в своде 1408 г. оставалась отмеченною только сухими и краткими записями, и даже известие о смерти Дмитрия Донского сопровождается лишь незначительною некрологическою статьею. Наконец, решительным доказательством того положения, что свод 1408 г. был митрополичьим сводом, нужно считать известие, записанное Карамзиным в прим. 254 т. V под 1405 г.: «генваря в 1 день в пяток Киприян митрополит приехал из Киева на Москву, а был там лето едино и пять месяць; и потом со две неделе минуло, преставился архимандрит Дорофей печатник, добрый наш старец». {125} Правда, известие это у Карамзина не отмечено как взятое из Троицкой, но поскольку мы знаем летописные своды, которыми пользовался Н. М. Карамзин в своей работе, и поскольку в этих сводах этого известия мы не находим, постольку мы имеем полное основание относить его к единственному до нас не сохранившемуся из всех карамзинских сводов — т. е. к Троицкой летописи. Известие о смерти Дорофея совершенно определительно говорит нам, что оно записано при дворе митрополита («наш старец»), и вместе с другими многочисленными известиями о деятельности Киприана, находящимися в последних десятилетиях свода 1408 г. (1390 — 1407 гг. включительно) дает право думать, что летописная работа велась при жизни Киприана, а после его смерти закончилась составлением летописного общерусского свода 1408 г. {126}
§ 2. Источники свода 1408 г.
Желая создать общерусский свод, Киприан, видимо, озаботился привлечением всех имевшихся тогда местных летописных памятников, что одно уже весьма противополагало задуманную работу знакомым до нее великокняжеским сводам XIV в.{127} Приглядываясь к составу этих разнообразных источников свода 1408 г., постараемся выделить из него их известия и таким образом представить себе любопытные следы оживленного летописания в разных феодальных центрах XIV в.
Новгородские известия тянутся через всю работу сводчика 1408 г. начиная с 6822 (1314) г. По этому новгородскому источнику, вероятно, пополнено в своде 1408 г. изложение великого княжения Юрия Даниловича, но вообще известия этого новгородского источника извлекаются чаще всего в виде кратких записей, без всякого внимания к подробностям внутренней истории Великого Новгорода. Большинство известий — без датировки, но попадаются и точные даты, [907] непременно ведущие нас к письменному новгородскому источнику. Незначительное, в общем, его использование, в противоположность другим источникам свода 1408 г., нужно объяснить как нерасположением сводчика к Новгороду и его политическому строю, так и тем обстоятельством, что у Киприана был длительный и неулаженный до смерти митрополита конфликт с Новгородом в связи с отказом последнего платить митрополиту особые подати.
Весьма небогат был ростовский источник общерусского свода 1408 г., давший лишь самые ничтожные по размерам записи о смерти или вступлении на кафедру ростовских епископов. [908] Однако нельзя предположить, что пред нами извлечения из каких-либо митрополичьих записей о поставлениях епископов, как потому, что таких записей нигде не обнаружено в смысле их отражений в наших летописных сводах, так и потому, что известие о пожаре в Ростове под 1408 г. (июня 21) ведет нас своими ростовскими подробностями к местному ростовскому записыванию. Любопытно, что в этой записи указано, что подобного пожара в Ростове не было за 200 лет. 1408 — 200 = 1208. Как мы знаем из предыдущего изложения (гл. III, § 5), ростовское летописание возникло при Константине Всеволодовиче, который с 1206 г. начал его как личный летописец, а с 1207 г., став ростовским князем, вел его как ростовское летописание, продолженное затем его сыновьями. Отсюда можно думать, что ростовское летописание, сбереженное нам Лаврентьевскою летописью, верно передает нить этого летописания от начала XIII в. до 1281 г.{128}Ввиду почти исключительно церковного характера ростовского источника для XIV в. позволительно думать, что известие 6869 г.: «тогда же ограбиша в Орде князей ростовскых» — взято не из ростовского источника, вероятно, назвавшего бы имена этих князей, а из источника суздальского, к которому относится изложение всего предыдущего под этим же годом сообщения о великой замятие в Орде. По-видимому, на приглашение Киприана прислать в Москву для составления общерусского свода ростовский летописный материал, — ростовская епископская кафедра могла ответить лишь присылкою летописца, который для XIV в. уже был лишь летописцем епископским, не переходившим, как в XIII в., в княжеское летописание и не затрагивавшим никаких иных тем ростовской жизни. Из того наблюдения, что весьма скоро после составления общерусского свода 1408 г. ростовская кафедра положила его при епископе Григории в основу своего последующего летописания, причем придала своду 1408 г. иное начало, составлявшее особую комбинацию владимирского-ростовского летописания XIII в., как и из последующих этапов этого владычного ростовского летописного дела (своды Ефрема и архиепископа Тихона), — мы получаем право думать, что ростовское летописание, так настойчиво и непрерывно ведшееся в XIII в., составляя в одно время едва ли не единственное летописание всего Суздальского края (от середины 60-х до середины 80-х годов), в XIV в. пережило пору значительного упадка, сведясь почти только к скромным и кратким записям епископского летописца. Рязанский письменный источник общерусского свода 1408 г., в противоположность ростовскому, имел характер княжеского летописца. Известия его, изложенные всегда кратко, дают представление о значительной хронологической непрерывности рязанского летописания XIV в. К этому рязанскому княжескому летописцу нужно отнести как известия 6850 — 6910 гг., составляющие как бы летописец князя Олега, замыкающийся известием об его смерти (5 июля 1402 г.), так и последующие известия, доходящие до 1408 г.
По сохранившимся данным весьма нелегко представить себе смоленский источник общерусского свода 1408 г. От начала его сохранились лишь весьма ничтожные остатки (6877 и 6894 гг.), но с 6895 г., со вступлением на смоленский стол князя Юрия Святославовича, мы получаем некоторые точки опоры (6909, 6911 и 6915 гг.) для представления себе какой-то летописной записи о злосчастном княжении и смерти на далекой чужбине этого князя. Последнее известие этого источника датировано 1407 г. «Воздвижением», т. е. 14 сентября 1407 г.
Нельзя обойти вниманием двух местных московских летописцев, влитых в свод 1408 г. в числе других его источников. Одним из них был семейный летописец князя Владимира Андреевича Серпуховского, двоюродного брата Дмитрия Донского, но в своем летописце упорно титулуемого не серпуховским, а московским. При наличии слияния в своде 1408 г. серпуховского летописца с Московским великокняжеским сводом 1389 г. исследователь испытывает затруднение в попытке представить себе со всею отчетливостью этот серпуховский источник, т. к. известия о князе Владимире Андреевиче, несомненно, читались и в великокняжеском московском летописце. Однако, ряд бесспорно серпуховских записей[909] все же достаточно рисует нам облик этого источника как серпуховского семейно-княжеского летописца, весьма замкнутого и, можно сказать, провинциального, но литературно не совершенно заурядного. Под 6888 и 6897 гг. мы имеем два серпуховских известия с точными датами (освящение соборной церкви и смерть матери князя Владимира).
Другой местный московский летописец может быть определен как монастырское летописание. [910] Это был летописец Троицкого монастыря, замыкающийся известием о смерти основателя монастыря, после чего читалась, по свидетельству Н. М. Карамзина (т. V, прим. 254), «похвала Сергию, листах на двадцати; нет ничего исторического; один набор слов, иноща забавный». По сохранившимся извлечениям в своде 1408 г. из этого летописца можно предполагать, что он представлял собою нечто вроде исторической записи о монастыре и его основателе, а вероятнее даже первую попытку «жития» этого основателя. Поскольку в этом литературном произведении встречалось несколько точных дат, составитель общерусского свода 1408 г. мог воспользоваться извлечением из этого источника для своей работы, опуская, может быть, и существеннейшие части, но невозможные для приурочения их к летописному изложению. Жизнь монастыря в этом памятнике была нарисована со значительною широтою, и сохранившиеся в своде 1408 г. остатки говорят довольно подробно даже о деятельности отдельных членов монастыря (келарь Илья под 6892 — 1384 г., монах Исакий — под 6895 — 1387 г.). Однако, эти упоминания едва ли противоречат нашему предположению о «житийном» характере этого источника, потому что агиографические произведения, посвященные основателям монастырей, нередко (начиная с «жития» Феодосия {XI в. }, читаемого в «Повести временных лет» также в извлечениях) в дополнительной своей части содержали краткие очерки жизни или упоминания об отдельных членах монастыря, как доказательство воспитательных успехов основателей монастырей. Оставшаяся невыписанною Н. Карамзиным «похвала Сергию» из Троицкой летописи (свода 1408 г.) едва ли может быть теперь восстановлена полностью, хотя имеется для того некоторый материал в Симеоновской летописи и, более значительный, в так называемой Софийской II, как раз с известия о смерти Сергия начинающей следовать в своем изложении по неизученной еще в достаточной мере, но близкой к своду 1408 г. какой-то московской летописи, доводящей затем свое изложение до 1518 г.; при этом нужно иметь в виду то обстоятельство, что эта московская летопись читается со вставками из так называемой Софийской I, текст которой (в младшей ее редакции) и занимает начало Софийской II до 1392 г.{129}
Включение этого «житийного» источника и особенно «похвалы» на 20 листах в свод 1408 г. объясняется, конечно, тем обстоятельством, что в лице Сергия Киприан имел своего преданного политического единомышленника, на которого он смело опирался в пору своей борьбы за митрополию против московского великого князя.
К числу весьма полных и обильных источников свода 1408 г. нужно отнести три великокняжеских летописных свода: Тверской, Суздальский и уже знакомый нам Летописец великий русский 1389 г., т. е. Московский.
Тверской великокняжеский летописец, по-видимому, представлял собою тверское летописное продолжение к великокняжскому своду 1327 г. Сохранившееся и не везде сглаженное сводчиком 1408 г. титулование тверских князей Михаила Александровича и Ивана Михайловича великими князьями дает нам указание на то, что это тверское летописание как бы продолжало великокняжеский летописец 1327 г., но выборки из него в своде 1408 г. в существе представляют собою только тверское летописание, правда, отличающееся от других, нами выше упомянутых, источников 1408 г. свободною литературного манерою изложения. Выборка известий из тверского свода в общерусском своде 1408 г., в условиях явного несочувствия сводчика тверским великим князьям и их политике, принуждавшего этого сводчика в случаях описания столкновений Москвы с Тверью придерживаться всегда изложения московского источника, не закрывает от нас, к счастью, возможности, при наличии Тверской летописи (XV т. ПСРЛ), тверских известий 1390 — 1410 гг. в Симеоновской летописи и особенно Рогожского летописца в пределах 1328 — 1375 гг. (во II изд. XV т. ПСРЛ), поставить для изучения вопрос о истории тверского летописания XIV и начала XV вв. Последнее известие тверского великокняжеского летописца, использованного для свода 1408 г., относится к 1408 г. Оно, как и другие известия 1408 г., ведет нас к заключению, что Киприану принадлежала только инициатива составления общерусского свода 1408 г., т. к. источники для его составления поступали в Москву, как мы теперь видим, уже после его смерти (16 сентября 1406 г.), а работа сводчика могла начаться лишь после 1408 г.
Едва ли не самым обильным и по качеству, и по количеству статей для конца XIV в. был суздальский летописный источник свода 1408 г. Из него, главным образом, благодаря его разнообразному содержанию, наш сводчик 1408 г., без преувеличения можно сказать, брал со второй половины XIV в. год за годом материал для своего изложения, причем нередко под одним и тем же годом выписывал даже по нескольку суздальских известий. Сначала едва заметные в общей массе материала свода 1408 г., весьма краткие и без точных дат, [911] записи суздальские превращаются с конца 60-х годов[912] в непрерывную, последовательно разрастающуюся и весьма даровито изложенную летописную работу, которая внимательно следит и за княжеской жизнью Суздальско-Нижегородского края, и за деятельностью епископа, потом архиепископа, потом архиепископа царьградского патриархата, а потом и митрополита всея Руси — Дионисия, скончавшегося на обратном пути из Константинополя в киевском плену (6892 г.), и за событиями жизни нерусского населения края, с которым приходилось биться этой восточной окраине Руси, и за событиями в Орде, весьма чувствительно отражавшимися на судьбах именно Нижегородско-Суздальского княжества, и, наконец, за жизнью и деятельностью отдельных примечательных людей Суздальской земли. В последнем смысле ни одно летописание не оставило нам таких биографий или литературных портретов, как летописание суздальское, видимо, чтившее своего епископа (6882 г.), со вниманием отметившее смерть княгини Василисы, вдовы князя Андрея Константиновича (6886 г.), и, наконец, широту учености монаха нижегородского Печерского монастыря Павла Высоцкого (6890 г.). В самой манере летописателя видим хорошую литературную технику, не стеснявшуюся при вставках в текст своей работы внелетописных некрологических произведений (под 6886 г.: «не зазрите же ми грубости, еже мало нечто изорку, въспоминая сию княгиню Василису...»), своеобразную историческую начитанность (под тем же 6886 г.: «а родилася в лето 6839, в царство царя Андроника Царягородскаго, а патриарха Калиста, а в Орде тогды царь был Озбяк в Сараи, а на Руси в княжение великое Иваново Даниловичя Калитино, при архиепископе Феогнасте митрополите»).
По-видимому, последним известием этого любопытного суздальского источника в общерусском своде 1408 г. нужно считать известие о взятии Нижнего князем Семеном у великого князя Василия Дмитриевича в 1399 (6907) г.{130}
Тверской великокняжеский летописец, привлеченный к составлению нашего свода 1408 г., как мы видели, представлял собою продолжение великокняжеского свода 1305 г. Иною речью, начинаясь «Повестью временных лет» и передавая за нею текст, тождественный протографу Лаврентьевской летописи, свод 1305 г. переходил затем в тверские великокняжеские своды 1319, 1327 гг. и последующих годов. Какое же начало мог иметь другой великокняжеский свод, нами только что рассмотренный в составе свода 1408 г., — свод Суздальский?
Кажется, что Лаврентьевская летопись может прямо ответить нам на поставленный вопрос. Ведь Лаврентьевская летопись представляет собою копию, снятую Лаврентием в 1377 г. с летописного свода 1305 г. для великого князя Дмитрия Константиновича Суздальского, «а по благословенью священьнаго епископа Дионисья». Т. е. епископ Дионисий дал разрешение Лаврентию (или в смысле взяться за труд переписки, или в смысле воспользоваться для переписки этим древним сводом), и тот потрудился над этим заказом своего великого князя Дмитрия. Для какой же цели мог заказать великий князь Дмитрий Суздальский снять для себя копию с великокняжеского Владимирского свода 1305 г. (каким был протограф Лаврентьевской) в 1377 г.?
Обращаем внимание, что суздальские летописные известия, извлеченные нами из общерусского свода 1408 г., представляют нам современное известиям записывание (т. е. дают точную датировку) с конца 60-х и начала 70-х годов XIV в. Что же касается записываний более ранних известий, то можно решительно думать, — и по их относительной к позднейшим известиям краткости, и по отсутствию точных датировок, — что их записывание произведено было позже событий, уже по припоминанию. Очевидно, что целью этих припоминаний было — выстроить хронологический мост между современною суздальскою летописью 70-х годов XIV в. и тем великокняжеским сводом 1305 г., который как раз в 1377 г. копировал по заказу Суздальского князя монах Лаврентий. Предположение это рисует нам суздальский источник общерусского свода 1408 г. как подобие Летописцу великому русскому московских великих князей, положившее в свое начало тот же самый великокняжеский свод 1305 г., который лежит и в начале Летописца великого русского от «Повести временных лет» до 1305 г. включительно, и уже от этого начала продолжавшее свое суздальское изложение, составленное первоначально (для 1306 — 1360-х гг.) в виде кратких записей по припоминанью, а позднее переходящее в современно записанную летопись, для 70-х годов и позднее разраставшуюся в весьма полный и разнообразный источник.
Совершенно подобен был по своей конструкции, как мы уже знаем, этому суздальскому летописцу и тверской источник свода 1408 г.: в его начале лежал тот же великокняжеский свод 1305 г., пополненный при составлении последующих тверских великокняжеских сводов тверскими известиями по припоминанию.
Итак, называясь великими князьями, князья Суздаля и Твери, соревнуя московским великим князьям, сооружают свои великокняжеские своды на той же общерусской древней основе, какая лежала и в Летописце великом русском, т. е. на великокняжеском своде 1305 г.
Конечно, самым главным источником общерусского свода 1408 г. был Летописец великий русский 1389 г., на который ссылается сводчик, определяя нам его хронологический предел, и который, как мы уже знаем, лежит в составе общерусского свода 1408 г. как непрерывный стержень всей композиции. Этот Летописец великий русский был подвергнут нами извлечению из состава общерусского свода 1408 г. и изучению в предыдущей главе настоящей работы, и мы уже тогда обращали внимание на отсутствие в нем иных источников, кроме московской летописи, одновременно следившей и за событиями митрополичьей истории, и за деятельностью великих князей московских, и даже за событиями их семейной жизни. Теперь, имея возможность сравнить этот великокняжеский летописец с великокняжескими летописцами Суздаля и Твери, мы легко усматриваем в Московской и Суздальской летописях в существе одну и ту же местную замкнутость, и только наличие известий по истории митрополии выделяло московское летописание пред суздальским. В этом обстоятельстве мы видим на летописном материале верное отражение той поддержки, которую оказала московским князьям в XIV в. митрополия, как самым фактом своего пребывания в Москве решительно выдвигавшая их на первое место, так и в деле летописания предоставлявшая им свои литературные силы. Тем примечательнее выступает пред нами тверское великокняжеское летописание, которое за все это время (судя не по тверским известиям свода 1408 г., а по Рогожскому летописцу) сохраняет старый великокняжеский горизонт, т. е. следит за событиями, происхо дящими вне Твери, в других русских княжествах, особенно в Москве, и даже в Империи.
§ 3. Обработка источников в своде 1408 г.
Когда у сводчика 1408 г. оказались в руках все вышеперечисленные источники, ему предстояло по самому замыслу работы суметь свести их противоречивые изложения и оценки в повествование, которое в одинаковой мере удовлетворило бы всех будущих читателей разных феодальных центров.
Как известно, митрополит Киприан обещал еще великому князю Дмитрию Московскому, а признанный, наконец, Москвою при Василии Дмитриевиче и действительно сделал местом своего пребывания Москву, а не Владимир, Киев или Литву. Сравнительно мало отлучаясь из Москвы, создав себе под Москвою, в Голенищеве, особую резиденцию («любяше ту чясто приходити и пребывати на деле книжнаго писаниа, бе бо место тихо и безмятежно и покойно»), Киприан двор свой держал на Москве, «на своей митрополии». По многим данным свода 1408 г. очевидно, что с приездом Киприана началось в Москве особое от великокняжеского митрополичье летописание и что обработка этого летописания привлечением других источников в общерусский свод была, несомненно, также совершена и в Москве.
Весьма вероятно, что Киприан, будь сам он составителем свода 1408 г., сумел бы найти удовлетворительное решение трудному вопросу композиции общерусского свода без явных симпатий к Москве или к тому или другому княжеству. Но свод 1408 г. был составлен после его смерти, и сводчик не справился с этою задачею, ярко выразив свои московские симпатии, возведенные в известного рода теоретическое построение об особом значении московской княжеской династии.
Ближайшее рассмотрение текста Летописца великого русского, положенного сводчиком 1408 г. в основу своего свода, не оставляет сомнения в том, что при включении этого Летописца в свод 1408 г. он был подвергнут некоторого рода обработке. Если мы возьмем в своде 1408 г. изложение статьи 6838 (1330) г., то легко усмотрим, что оно может быть разбито на две части. В первой из них читается известие о заложении на Москве 10 мая Иваном Калитою близ своего дворца каменной церкви Преображенья, при которой по воле того же великого князя был устроен монастырь. Этот монастырь Иван Калита «возлюби паче иных», часто посещал, оказывал ему большую материальную поддержку и княжескую защиту («еже не обидимым быти никим же»), украшал церковь монастыря и, наконец, озаботился приведением сюда первым архимандритом «сановитого мужа» Ивана, который позже был поставлен епископом на ростовскую кафедру и, после достойного управления этою ростовскою епархией, скончался в глубокой уже старости. Эта первая часть известия 1330 г., несомненно, носит в своей записи одновременно как след современности событию, так и след позднейшей обработки: с одной стороны, — точность даты известия; с другой — сведения о последующей жизни и деятельности первого ахримандрита. Из дальнейших известий свода 1408 г. мы узнаем, что этот архимандрит Иван, позднее ростовский епископ, скончался в 1356 г. Следовательно, нет никаких препятствий думать, что дополнение первоначального известия о заложении монастыря последующею биографиею его первого архимандрита относится к работе последующих моментов нарастания Летописца великого русского, например, скажем, к работе сводчика 1389 г. Но возможно ли к этой же руке отнести и вторую часть разбираемого нами известия 1330 г.? В этой второй части приводится устная версия «нециих древних старець» о якобы более раннем происхождении этого любимого Калитою монастыря. По этой версии еще князь Даниил Александрович эту архимандритию «имеяше у святого Данила за рекою, яко в свое ему имя церкви той поставленной сущи». Только через несколько лет после этого, сын Данилы, великий князь Иван Данилович, перевел «близь себе» эту архимандритию, «хотя всегда в дозоре видети ю». Как Иван Калита положил благое основание своим отношением к монастырю, так и дети его, и внучата, и правнучата продолжают хорошо относиться к монастырю, за что получат ту же мзду и славу, «благаго бо корени и отрасли благородии суще неизречении».
Приведенная сейчас нами вторая часть известия 1330 г., очевидно, писана при правнуках Ивана Калиты и имеет намерение примером предков возбудить внимание потомков к Преображенскому монастырю. Отсюда следует, что эта вторая часть никак не может относиться по времени к Летописцу великому русскому 1389 г., который охватывал пору и деятельность внука Ивана Калиты, а была написана при правнуке Калиты — Василии Дмитриевиче. Значит, переработка известия 1330 г. Летописца великого русского сделана сводчиком 1408 г.
Более решительно к тому же выводу о переработке Летописца 1389 г. сводчиком 1408 г. нас приведет анализ известия, близко стоящего к предыдущему. Под 6836 (1328) г. мы читаем: «седе князь великий Иван Данилович на великое княжение всеа Руси и бысть оттоле тишина велика на сорок лет и престаша погании воевати Русскую землю и закалати христиан, и отдохнуша и починуша христиане от великиа истомы и многыа тягости от насилия татарскаго, и бысть оттоле тишина велика по всей земли». Неуклюжесть всей этой фразы, весьма длинной, и повторение в ней одних и тех же слов: «и бысть оттоле тишина велика», — ведут нас к непременному заключению, что перед нами фраза, испорченная вставкою. В первоначальном тексте, как очевидно, не могло читаться о сорока годах тишины, что нужно отнести, конечно, к позднейшему добавлению. Итак, первоначальный текст, теперь разорванный вставкою о сорока годах тишины, сообщал только о том, что, когда Иван сел на великое княжение, «и бысть оттоле тишина велика по всей земли». Чья-то позднейшая рука вставила от себя пояснение, какая же это была великая тишина: она, во-первых, была будто бы целых сорок лет и во-вторых, состояла будто бы в том, что поганые за эти сорок лет не воевали более Русской земли и не закалывали более христиан. Но то ли под великою тишиною, наставшею на Русской земле, понимал первоначальный летописец, работавший, как мы уже знаем, еще под живым впечатлением смерти Ивана Калиты, которого он титулует «господином нашим» и которому возглашает вечную память (под 6848 г.)? Конечно, нет! Ведь татары и при Иване Калите приходили на Русскую землю, и Калите им даже приходилось помогать, например, в походе на Смоленское княжество, «по цареву повелению», за год до смерти Калиты. Вероятнее поэтому, что великая тишина, наставшая со вступлением на великое княжение Калиты, в первоначальном своем смысле означала конец бурных и трудных годов московско-тверского единоборства за великое княжение, когда только что была разорена и смирена Тверь, а соперник Ивана Калиты — тверской князь Александр Михайлович бежал во Псков. К этому надлежит вспомнить, что Иван Калита просидел на великом княжении без всяких соперников и борьбы; по крайней мере в 1339 г. в далекой Орде особыми ходами своей политики он покончил с возродившимися было домоганиями Твери на великое княжение.
Однако, мы вправе задаться вопросом, почему позднейший летописатель, по-своему толкуя читателю понятие наставшей тишины, и не очень, как мы видели, внимательно относясь к фактам в угоду создавшейся в его голове концепции, — приводит в похвалу Калите тишину в целые 40 лет? Если к 6836 г., под которым мы читаем об этих 40 годах, мы прибавляем 40 лет, то получим 6876 год. Открывая летописный свод 1408 г. под этим годом, находим здесь описание страшного похода на Москву литовского князя Ольгерда, пришедшего на помощь обиженному великим князем Московским и митрополитом Алексеем тверскому князю Михаилу Александровичу. Описание это, так же как и известие 1330 г., от которого мы к этому описанию вышли, носит на себе очевидные следы переработки. Так, при упоминании сына князя Кейстута — Витовта — прибавлено: «тогда бо еще млада ему сущу», а при указании на ту подробность похода Ольгерда, что он был задуман и проведен втайне (чем, вероятно, первоначальная запись старалась извинить москвичей перед самими собою за их запоздалость с отпором, неудачу обороны и последовавшее от того московское разорение), читаем неожиданную похвалу военным талантом Ольгерда, в которой улавливается скрытая нота осуждения кому-то из современников и которая резюмируется в словах: «не толма силою, елико умением воеваша»; наконец, третья очевидная вставка находится в самом конце этого длинного известия: «се же зло сътворися за наши грехы, а преже того толь велико зло в Москве от Литвы не бывало в Руси, аще от татар бывало. От Федорчюковы рати до Олгердовы лет 41». Шероховатость этой фразы и спутанность ее смысла ведут к предположению, что в первоначальной записи читалась только первая часть фразы: «Се же зло сътворися за наши грехы, а прежде того толь велико зло в Москве от Литвы не бывало», потому что, действительно, это нашествие князя Ольгерда было первым столь чувствительным поражением Москвы от Литвы. Позднейшая рука и, конечно, та самая, которая писала о сорокалетней тишине, наставшей после вступления на великокняжеский стол Ивана Калиты, к этой простой и ясной фразе приписала: «в Руси, аще от татар бывало. От Федорчюковы рати до Олгердовы лет 41». Здесь лежит разгадка тех 40 лет тишины, которые разумелись под 6836 г. Федорчук, в числе других ханских генералов, при содействии Ивана Калиты, разорил и опустошил Тверское княжество в 6835 г., т. е. за 41 год до нашествия на Москву Ольгерда. Иван Калита сел на великое княжение Владимирское в 6836 г., т. е. за сорок лет до нашествия на Москву Ольгерда. К известию о вступлении Ивана Калиты на великое княжение и было приписано 40 лет к упомянутой там тишине, толкование которой теперь совершенно видоизменилось.
Итак, приписка о сорокалетней тишине в известии 6836 г. (1328 г.) была сделана не ранее 6876 (1368) г. Но из только что проведенного анализа известия 6876 (1368) г. вытекает, что она была сделана позже этого года, потому что вставка о сорок одном годе, протекшем от Федорчуковой рати до нашествия князя Ольгерда, сделана в готовый уже текст, который и сам явился после этого года. Приписку к известию 6876 (1368) г. мог сделать или составитель Летописца 1389 г. или сводчик 1408 г.; первый — при включении в Летописец накопленного за время великого княжения Дмитрия Ивановича материала; второй — при включении текста Летописца 1389 г. в свой свод. Из этих двух возможностей неоспорима вторая. В самом деле, как мог официальный летописатель, потрудившийся над составлением официальной летописи московского великого князя — Летописца великого русского, включить в свой труд похвалу князю Ольгерду или пожелать отметить молодость князя Витовта? И, самое главное, как он мог сопоставить тверское разорение 1327 г. с московским разорением 1368 г.? С точки зрения Москвы, разорение Твери в 1327 г. было делом, тверичами заслуженным; в разорении этом участвовал по цареву повелению и Иван Калита, и едва ли в Москве Тверь по этому поводу очень сожалели. Другое дело — разорение Москвы Ольгердом! Это, впервые постигшее Москву, литовское нашествие было делом происков тверского князя, колебавшим рост силы Москвы перед опасным соперником по объединению распавшейся Русской земли. Не ясно ли, что сопоставление татарского погрома Твери в 1327 г. с опустошениями Москвы в 1368 г. могло быть сделано лицом, пытавшимся стать выше споров Москвы с Тверью и оценивавшим прошлое с точки зрения «Руси». И, действительно, как мы помним, к фразе первоначального текста: «а преже того толь велико зло Москве от Литвы не бывало», — сводчику пришлось добавить «в Руси, аще от татар бывало», потому что татары разорили в 1327 г. Тверь, а не Москву.
Итак, получаем основание думать, что сводчик 1408 г. произвел переработку Летописца великого русского 1389 г. с некоторой общей точки зрения — с точки зрения Руси. Он вставил свои дополнительные приписки и произвел некоторое сопоставление фактов прошлого, в существе подчеркнуто доброжелательно относясь к представителям московской княжеской династии. Его теория сорокалетней тишины — явная попытка возвеличения великокняжеской деятельности Ивана Калиты — страдала, правда, большой произвольностью, потому что из им же самим переданных в своде 1408 г. материалов Летописца 1389 г. и других источников с несомненностью вытекало, что татары не один раз за эти сорок лет тишины разоряли и «воевали Русскую землю» и христиан закалывали (в 6850 г. — рать Киндяка и разорение рязанского Переяславля; в 6866 г. — рать Маматхожи, а в 6873 г. — рать Тагая на Рязанскую землю; наконец, в 6875 г. — набег Булат-Темира на нижегородские волости) и даже при содействии самого Ивана Калиты (в 6847 г. — рать Товлубья на Смоленск с московскою великокняжескою поддержкою) , но теория эта свидетельствовала о некоторой преданности ее автора мысли о том, что только с водворения на великом княжении Ивана Калиты и его потомства Русь, Русская земля, получила достойных носителей великокняжеского сана.
Эта мысль и запутывала перед сводчиком разрешение поставленной главной задачи — вести изложение материалов своих источников в беспристрастном аспекте всея Руси, потому что при этом сводчик не мог отказаться от почитания и выделения перед всеми другими княжескими династиями московской династии, которая, в его глазах, так много и умело поработала над задачами великокняжеской власти. Поэтому сводчик 1408 г. все свои подсобные источники к положенному им в основу Летописцу великому русскому вливал с известным выбором, и там, где подсобный источник резко говорил о московских, весьма часто не прямых и не законных, средствах в борьбе с соперниками и в добывании великокняжеского стола под тверяками (в тверском великокняжеском летописании) или под суздальцами (в суздальском великокняжеском Летописце), сводчик 1408 г. обходил известия этих источников молчанием, отдавая место московскому великокняжескому изложению. Примеров такого московского освещения разных событий можно привести немало, но мы здесь остановимся лишь на некоторых.
Имея в своих руках Тверской великокняжеский свод и имея возможность многое из него взять для пополнения Летописца великого русского 1389 г. в умышленно здесь сокращенном и искаженном изложении великого княжения Михаила Ярославича Тверского), сводчик 1408 г. не только не соблазнился этой возможностью, но и оставил без смягчения обидные выпады Летописца великого русского в отношении к тверским носителям великокняжеского сана. Достаточно, например, сравнить описание в своде 1408 г. похода великого князя Михаила Ярославича (под 6824 г.) на Новгород, во время которого тверские и великокняжеские войска в дороге заблудились и, испытав великий голод, с большими потерями вернулись домой, — описание, попавшее в свод 1389 г. и замыкавшее свое изложение ироническим примечанием: «всуе трудишася», — с тем описанием этого похода, которое читал сводчик 1408 г. в своем тверском источнике (оно сохранилось до нас в Тверской летописи), где все несчастия этого похода определенно относились к измене («и зли вожи заведоша в лихаа места... и многа пакость бысть полку его»). Такое же отношение к своему тверскому источнику свод 1408 г. обнаруживает и под 6847 (1339) г., в описании смерти великого князя Александра Михайловича, следуя здесь, вероятно, опять Летописцу великому 1389 г. и не желая пополнить его подробностями о перевезении тела этого несчастного князя на Русь и о торжественном погребении тела в Твери. Тверская антипатия сводчика 1408 г. резко обнаруживается в описании взятия и разграбления Торжка тверским князем Михаилом Александровичем в 1373 (6881) г., где сводчик, не желая следовать тверскому источнику, но не имея описания этого события, видимо, в Летописце 1389 г., решил дать изложение по новгородскому источнику, так резко и грубо говорившему о тверяках и изображавшему весь этот эпизод с беспощадною реальностью.
Такое же отношение обнаруживает сводчик 1408 г. к своему суздальскому источнику. Он охотно оставляет ядовитое для суздальцев замечание Летописца 1389 г. о том, что получение Владимирского великого княжения Дмитрием Константиновичем в 1360 г. было неправильно: «а не по отчине, ни по дедине», — в противоположность, конечно, получению Владимира великим князем Дмитрием Московским в 1362 (6870) г., — уже «по отчине и по дедине». По московскому своему источнику сводчик 1408 г. провел вообще весь рассказ без всяких смягчений и перемен о борьбе за великое княжение в 1362 — 1364 гг. Дмитрия Московского с Дмитрием Суздальским, причем везде выдержал титулование Дмитрия Суздальского простым князем, в противоположность великокняжескому титулу Дмитрия Московского.
Отношения сводчика 1408 г. к своему новгородскому исгочнику и вообще к Новгороду мы уже касались выше. Оно, конечно, весьма выразительно. На всем пространстве своей работы сводчик 1408 г. не извлек из новгородского летописца ни одного описания, ни одного упоминания по внутренней истории Новгорода. Его рассуждение под 1392 г. о невозможности для великих князей угодить новгородцам дает нам ключ к пониманию его новгородской антипатии. Новгород, с его свободным от великокняжеской власти политическим строем, был весьма трудным куском митрополичьего управления, и за все время митрополита Киприана Новгород и митрополия жили в открытых отношениях резкого взаимного недовольства.
Сводчик 1408 г. кое-где при изложении событий прошлого не удержался от критики современного, конечно, в прикрытой форме. Так поучением современникам звучит указание на воздержанность князя Ольгерда по части хмельных напитков: «пива и меду не пиаше, не вина, ни кваса кисла», что дало время Ольгерду приобрести великий ум, основу всех его политических успехов (под 6885 — 1377 г.), а военный талант Ольгерда сказывался в том, что он вел военные операции с великою тайной в приготовлениях и понимал, что дело не в количестве войск, а в подготовке.
По вопросу о том, кто мог быть автором этой летописной работы 1408 г., существует некоторая литература. В. Н. Татищев (в IV т., 424) приводит такое сообщение о летописных трудах митрополита Киприана из Степенной книги: «[Киприан] книги своею рукою писаше.. и летопись русскую от начала земли Руския вся по ряду и многи книги к тому собрав повелел архимандриту Игнатию Спаскому докончати, яже и соблюдох». В сохранившейся до нас редакции Степенной книги ничего не говорится об этих летописных трудах Киприана. А. В. Горский указал на Троицкую летопись, о которой мы все время говорили выше, как на вполне подтверждающую свидетельство Татищева своим составом и временем составления (т. е. после смерти Киприана). Мнение это находило затем и поддержку, и возражения. Как известно, до сих пор не изучен труд В. Н. Татищева и его пользование источниками, так что нельзя в настоящее время, конечно, опираясь на его свидетельство, говорить об Игнатии как авторе свода 1408 г., хотя бы вышеуказанное нами известие о Преображенском монастыре с восхвалением забот о нем московских князей и ведет нас к архимандриту этого монастыря Игнатию.
§ 4. Неудача свода 1408 г. как попытки общерусского летописания
На основании последующих летописных работ как митрополии, так и московского великокняжеского стола можно уверенно полагать, что появление свода 1408 г. как попытки общерусского летописания не вызвало к себе сочувствия и произвело совершенно иное впечатление, чем то, на какое рассчитывала эта работа. Ее московский характер и пренебрежительное ее отношение к местным летописцам, очевидно, отозвалось весьма чувствительно, потому что новый митрополит весьма скоро предпринимает составление нового общерусского свода, называемого обычно «Полихроном Фотия», в котором мы не найдем никаких новых источников против свода 1408 г., т. е. который задавался лишь целью перестройки предшествующей работы. Прочный успех, выпавший на долю «Полихрона Фотия», заставивший забыть свод 1408 г. даже Московским великокняжеским летописанием XV в.,{131} позволяет думать, что составитель нового общерусского митрополичьего свода с успехом учел и преодолел все промахи свода 1408 г.
Только в двух летописных центрах свод 1408 г. был использован как основа нового летописания: в Твери и в Ростове. Тверская переработка свода 1408 г., которая сохранилась до нас в дефектных экземплярах Симеоновского и Рогожского текстов и в использованиях Никоновской летописи как летописная работа 1413 г., была отмечена нами выше. Она была осуществлена тверскою епископскою кафедрой и не имела затем продолжения.
Ростовская епископия пополняет полученный свод 1408 г.{132}своими дополнительными ростовскими известиями, которыми пренебрег сводчик 1408 г., и заменяет начало свода 1408 г. особою комбинациею владимирско-ростовского летописания XIII в., которая отдавала предпочтение Владимирскому великокняжескому своду Юрия перед ростовским Летописцем в противоположность 1408 г., где (как в Лаврентьевской летописи) ростовский Летописец лежал в основе изложения, а юрьев свод привлекался как второстепенный источник.
Примечания Я.С.Лурье
{125} Этот текст, приводимый Н. М. Карамзиным без прямой ссылки на Тр., отсутствует также во Влад. и Бел., тексты которых, как и текст Рог.—Сим., начиная с 80-х годов XIV в. в значительной степени расходятся с текстом Тр., известным по цитатам Карамзина. Уникальность этого текста делает весьма вероятным, что он (как некролог постриженника Киприана Даниила Феофановича в 1392 г., также приведенный Карамзиным без прямой ссылки на Тр., но читающийся во Влад.) содержался в своде 1408 г.—Тр.
{126} Вопрос об авторстве свода 1408 г. (Тр.) был недавно вновь поставлен Б. М. Клоссом, высказавшим предположение, что свод этот был связан с Троицким монастырем и составлен автором Жития Сергия Радонежского Епифанием Премудрым (Kloss В. Determining the Authorship of the Trinity Chronicle // Medieval Russian Culture. Berkely, Los Angeles; London, 1993. Vol. 2. P. 56—74). Однако, как отметил сам Б. М. Клосс, по своим идеям Тр. была «в полном смысле слова московской». Между тем Епифаний москвичом не был и рассматривал победу Ивана Калиты в 1327 г. под Тверью как «насилование». Тр. видела в этом событии наступление «тишины великой» (ср.: Лурье Я. С. Две истории Руси XV в. СПб.; Paris, 1994. С. 58—61).
{127} Следующее далее перечисление источников свода 1408 г. (Тр.), отсутствующих в предшествующем московском своде (ЛВР 1389 г.), основывалось не на текстологических, а на чисто логических соображениях М. Д. Приселкова. Известия, о которых идет речь, читались и в цитатах Карамзина, и в Сим.—Рог. до 1390 г.; кроме того, М. Д. Приселков полагал, что и после 1390 г. свод 1412 г. (Сим.—Рог.) основывался на своде 1408 г. лишь с сокращением. Определяя перечисленные известия как дополнения свода 1408 г. по сравнению со сводом 1389 г., М. Д. Приселков исходил из того, что сочувственное отношение к Ольгерду (ранее Дмитрия Донского признавшему Киприана) и обильный тверской и суздальский материал естественнее могли быть привлечены общерусским митрополичьим сводом, связанным с Киприаном и созданным вскоре после его смерти, нежели великокняжеским ЛВР.
{128} Следует отметить, что в Лавр., отражающей после 1206 г ростовское летописание, известия о пожаре 1208 г. нет.
{129} Текст CI читается лишь в начале Воскресенского списка СП; более ранний Архивский список той же летописи начала не сохранил, и можно думать, что в своде 1518 г., лежащем в основе СИ и Льв., начальная часть, как и в Льв., была близка к Ерм.
{130} Известие это, приведенное Н. М. Карамзиным со ссылкой на Тр., отсутствует в Сим.—Рог., дававшей в этой части совсем иное, более сочувственное по отношению к суздальским князьям изложение истории борьбы московских князей с суздальско-нижегородскими; в частности, здесь читается рассказ о захвате Нижнего Новгорода
Василием I в 1392 (6900) г., которого в Тр., по всей видимости, не было (ср.: Лурье Я. С. Две истории Руси XV в. С. 35—36, 49—50).
{131} Вторичное обращение к своду 1408 г. (или к его источнику) обнаруживается в летописной компиляции 60—70-х годов, отразившейся в Ерм. и Московском своде 1480 г. (см. с. 250—252).
{132} См. ниже, примеч. 135—137.
