Глава III. Начало летописания в Ростово-Суздальском крае (XII—начало XIII в.)

К оглавлению


§ 1. Источники для его восстановления{44}

(увеличить)

Знаменитый Радзивилловский список (конец XV в.),{45} наш военный трофей из г. Кенигсберга времени Семилетней войны, представляет собою летописный текст, иллюстрированный на всем своем протяжении: от начала «Повести временных лет» до 1206 г. Излагая первоначально события южнорусские до середины XII в., он с этой поры начинает передавать известия, касающиеся северо-восточной Руси, преимущественно владимирские, не оставляя сомнения в том, что перед нами в основе один из владимирских сводов.

Радзивилловский список, как это уже давно выяснено, на всем своем протяжении весьма сходствует со списком Московским академическим (XV в.), который, однако, не оканчивается 1206 г., а имеет продолжение, взятое, как это установил А. А. Шахматов, на пространстве 1206—1238 гг. из Софийской I-й летописи, а с 1239 г. по 1419г. (на котором кончается) из Ростовского свода, представляющего собой сокращение и ростовскую обработку общерусского свода 1418 г.{46}

Ближайшее изучение текста Радзивилловского списка в его отношении к тексту Московского академического списка привело А. А. Шахматова к убеждению, что ни Радзивилловский список не мог служить протографом Московского академического, ни этот последний — первому. Отсюда вытекает, что оба этих списка являются копиями общего им протографа, который мы будем условно называть, вслед за А. А. Шахматовым, Радзивилловской летописью. Различия в тексте этих списков, снятых с общего текста, сводятся в существе своем к тому, что текст Московского академического списка правлен против Радзивилловского, по тексту тех других источников, которые продолжают его текст с 1206 г. по 1419 г.

Радзивилловская летопись, когда с нее снимались названные копии, была не в полном порядке как рукописная книга. Видимо, она утратила последние листы, и уцелевшие предпоследние как оторвавшиеся от корешка книги были вложены внутрь, так что события 1205—1206 гг. оказались ранее событий 1203—1205 гг. Этот дефект в равной степени усвоили от Радзивилловской летописи оба ее списка.

Радзивилловская летопись, как теперь Радзивилловский список, была летописью «с картинками», т. е. была иллюстрирована. Это оформление перешло в Радзивилловский список, а Московский академический список этих «картинок» не сохранил, хотя и оставил след что «картинки» были в его протографе. Действительно, в изложении событий 1024 г. в Московском академическом списке находим пропуск текста от слов: «И по сем наступи Мстислав со дружиною» и до слов: «а Якун иде за море». В Радзивилловском списке этот кусок текста (6 строк) находится (об. 84 л.) между двумя «картинками». Отсюда непременно следует, что и в протографе Московского академического списка этот кусок текста помещался также между двумя картинками, что и привело писца к указанному промаху.[891]

В 1851 г. М. Оболенский опубликовал летописный текст, извлеченный из одного сборника XV в. быв. Архива Иностранных дел в Москве и названный издателем «Летописцем Переяславля Суздальского, составленным в начале XIII в. (между 1214 и 1219 г.)».[892]{47} Не касаясь здесь сложного состава этого летописного текста, заметим, что с 1138 г. он начинает весьма сходствовать с Радзивилловскою летописью, не имея, однако, ее путаницы в изложении 1203—1206 гг. и, кроме того, давая продолжение за 1206 г. (на котором Радзивилловская обрывается) и доводя это продолжение до 1214 г. Вполне справедливо отсюда вытекает то положение, которое впервые выставил А. А. Шахматов, что и Радзивилловская летопись когда-то, до снятия с нее двух дошедших до нас копий, имела то же окончание, но листы ее, содержащие изложение 1206—1214 гг., были утрачены.

Итак, три названные нами летописных текста — Летописец Переяславля Суздальского и списки Радзивилловский и Московский академический{48} — дают нам возможность восстановить не сохранившийся вполне ни в одном из них летописный текст, начинающийся «Повестью временных лет» и кончающийся изложением событий 1214 г.[893]

Если мы теперь, положив в основу изучения текст Летописца Переяславля Суздальского и дополняя и сверяя его с Радзивилловскою летописью, начнем анализ этого летописного текста, то непременно придем к выводу, что в этом тексте мы имеем в сущности Владимирский великокняжеский свод 1212 г., кончавшийся описанием смерти Всеволода Юрьевича и изложением его завещания сыновьям. Владимирский и княжеский характер этого свода 1212 г. настолько очевиден, что нам нет надобности приводить тому доказательства. Но этот Владимирский великокняжеский свод 1212г. подвергнут здесь некоторой переработке, желавшей придать ему переяславский характер. Сверх того, этот опереяславленный свод продолжен изложением до 1214 г. включительно. Судя по содержанию этого продолжения за 1213—1214 гг., оно сделано в Переяславле, не выпускавшем в это время из виду событий владимирских и ростовских. Из приемов переработки текста Владимирского свода 1212г. для его опереяславления, переработки, впрочем, не весьма чувствительной, укажем, вслед за А. А. Шахматовым, прибавку слов «в Переяславли новем» к известию 1157 г. о построении Андреем Боголюбским каменной церкви Спаса.{49} Известие это, как ясно, писано ростовцем, который говорил о построении церкви этого названия в городе Ростове, прямо этого города не назвав. Может быть, предания начала XIII в. в Переяславле связывали каменную церковь своего города с Андреем Боголюбским, чем и была вызвана прибавка слов «в Переяславли новем», но мы располагаем древней письменной традицией, которая утверждала, что эта церковь Спаса в Переяславле была выстроена еще Юрием Долгоруким.[894]{50} Затем, под 1175 г., в молитвенном обращении летописца к памяти убитого Андрея Боголюбского вместо слов Владимирского свода 1212 г.: «Молися помиловати князя нашего и господина Всеволода, своего же приснаго брата, да подасть ему победу над противныя и многа лета с княгынею и с благородными детми» — в переяславской обработке этого свода находим: «молися помиловати князя нашего и господина Ярослава, своего же приснаго и благороднаго сыновца (т. е. племянника) и дай же ему победу на противныя и многа лета с княгынею и прижитие детий благородных». Ярослав Всеволодович в эти годы был, как известно, князем Переяславля Суздальского. Наконец, в длинных повествованиях под 1176 и 1177 гг. о борьбе за открывшееся наследство Андрея Боголюбского к многочисленным упоминаниям о владимирцах в Летописце Переяславля Суздальского мы находим приписанными слова «и переяславци».

Итак, третий сын Всеволода Ярослав, княживший в Переяславле, решил положить в основу своего переяславского летописания Владимирский свод 1212 г.{51} То ли обстоятельство, что у Ярослава минул возникший было интерес к ведению своего летописца, или то, что в Переяславле не достало литературных сил, но это переяславское суздальское летописание, только использовавшее Владимирский свод 1212 г. и продолжившее его изложением двух последующих лет, далее этого не пошло. Когда в 1239 г., как будет сказано ниже, составлялся великокняжеский свод во Владимире, при этом Ярославе, тогда уже владимирском великом князе, то сводчик не нашел переяславского Летописца для пополнения своих материалов, так что прекращение переяславского Летописца князя Ярослава на 1214 г. имело действительно место, а не является только случайностью уцелевших до нас летописных текстов.

Если у Ярослава не хватило забот более, чем на доведение своего Летописца от 1212 до 1214 гг., то, вероятно, надо отнести не к его затее те многочисленные иллюстрации, которыми так был богат этот Летописец, передавший их нам через Радзивилловский список, а к Владимирскому своду 1212 г., текст которого взят был в основу Летописца.

В дальнейшем мы не будем иметь случая вернуться к летописанию Переяславля Суздальского начала XIII в. как к историческому источнику и памятнику письменности и потому остановимся несколько подробнее на текстах, его отражающих.

Лучше всего текст Летописца Переяславля Суздальского 1216 г отражает Летописец Переяславля Суздальского, изданный Оболенским.{52} Но там этот Летописец сохранил нам свой текст только с 1138 г. Текст же до 1138 г. в таком же удовлетворительном виде до нас на сохранился, потому что Радзивилловская летопись (т. е. совокупные указания списков Радзивилловского и Московского академического) когда-то сблизила свой текст, довольно, впрочем, несистематически, и поправила по тексту Лаврентьевской летописи. Это с большою тщательностью доказано А. А. Шахматовым путем сличения текстов Радзивилловского и Московского академического списков, с одной стороны, с текстом Летописца Переяславля Суздальского, с другой стороны, на пространстве 1138—1206 гг. Оказывается, в ряде случаев первые заменили переяславские чтения своих известий более древними чтениями, ведущими нас к тексту Лаврентьевской летописи: например, известное уже нам молитвенное обращение летописца к памяти Андрея Боголюбского (под 1175 г.) о защите князя Ярослава оказывается в Радзивилловском и Московском академическом списках устраненным в пользу прежнего чтения владимирских сводов конца XII и начала XIII вв. о князе Всеволоде и др.[895]

Это наблюдение заставляет думать, что текст переяславского Летописца 1216 г. от своего начала до 1138 г. в совершенно надежном виде мы иметь не можем, потому что у нас нет критерия для выправки чтений Радзивилловской летописи, т. е. для устранения в ней следов сближения с текстом Лаврентьевской летописи на протяжении от «Повести временных лет» до 1138 г. Впрочем, как это будет показано дальше, едва ли сближения эти были столь многочисленны, чтобы придавать этому значительный и тревожный смысл.

А. А. Шахматов, установив зависимость текста Радзивилловской летописи от текста Лаврентьевской, в своем определении времени обработки текста переяславского Летописца 1216 г по Лаврентьевскому тексту высказался за начало XIV в.: «Тесно примыкает к Лаврентьевской летописи свод, возникший, по-видимому, в XIV веке и известный по двум спискам, восходящим к смоленскому оригиналу — Радзивилловскому, или Кенигсбергскому, Академии наук и списку б. Московской духовной академии: свод этот представляет список с дефектного (утрачен конец) экземпляра переяславского (суздальского) Летописца, исправленного по Лаврентьевской летописи».[896] Это заключение вытекает, несомненно, из следующей цепи заключений А. А. Шахматова. Лаврентьевская летопись в числе своих источников имела Полихрон начала XIV в., чтения которого можно указать не только с 1240 г., но и на древнейшей части Лаврентьевского текста. Следовательно, окончательное формирование текста нынешней Лаврентьевской летописи надо отнести (в смысле чтений) к началу того же XIV в. Если Радзивилловская летопись испытала на себе влияние текста Лаврентьевской, заимствуя оттуда ряд чтений, то это могло случиться только в начале XIV в., т. е. после появления Полихрона и его использования текстом Лаврентьевской летописи.

В последующем изложении мы будем обосновывать то положение, что Полихрона начала XIV в. как первой попытки митрополичьего общерусского свода не было,{53} что текст Лаврентьевской летописи сложился до появления общерусских сводов и своих древнейших частях никакой переработки от руки редактора начала XIV в. не испытал. В связи с этим мы считаем временем сближения текста Радзивилловской летописи с текстом одного из предшествующих этапов образования текста нынешней Лаврентьевской (которая сложилась окончательно только в начале XIV в.) середину XIII в. Мы в дальнейшем увидим, что Лаврентьевская летопись хранит в себе момент слияния текстов ростовского летописания с владимирским, относимый к середине XIII в., а Ипатьевская (конец XIII в.) воспользовалась для пополнения своих южных известий северными таким ростово-суздальским сводом, где слияние текстов ростовского и владимирского летописаний было выполнено хотя и близко к Лаврентьевскому тексту, но иначе. Таким образом, обработка переяславского Летописца 1216 г. по более древнему тексту, теперь читаемому в Лаврентьевской, т. е. образование текста нынешней Радзивилловской летописи (в ее обоих списках), для середины XIII в. не была одиноким явлением летописной манеры той поры.

В дальнейшем суждено было сохраниться лишь дефектному экземпляру этого летописного памятника середины XIII в., который в этом своем виде когда-то во второй половине того же XIII в. оказал влияние на текст нынешней Лаврентьевской летописи, вероятно, в один из моментов, предшествующих окончательному формированию этого текста, и который позднее нам сберегла смоленская литературная традиция.

Конечно, восстановить вполне безукоризненно весь текст этого переяславского Летописца 1216 г., сближенного с текстом одного из моментов образования текста Лаврентьевской летописи, мы не можем. Утраченный конец этого памятника (1206—1214 г.) мог также испытать на себе те или иные влияния чтений Лаврентьевского текста и потому не быть тождественным тексту Летописца Переяславля Суздальского за эти 1206—1214 гг. Однако, судя по выправке текста до 1206 г. (т. е. по Радзивилловской летописи), это влияние Лаврентьевских чтений на пространстве 1206—1214 гг. едва ли было значительно.

Переяславо-суздальский Летописец, восстановляемый нами на основании Летописца Переяславля Суздальского и Радзивилловской летописи (двух ее списков), сохранил нам Владимирский свод 1212 г. На вопрос, сейчас же приходящей в голову: был ли этот Владимирский свод 1212 г. первым летописным владимирским предприятием или же ему предшествовали другие летописные здесь работы, — мы найдем ответ в изучении Лаврентьевской летописи, в сопоставлении ее текста с текстом этого Владимирского свода 1212 г. (т. е. со списками Радзивилловским и Московским академическим для «Повести временных лет» и последующего изложения до 1138 г. и с Летописцем Переяславля Суздальского от 1138 г. до начала XIII в.).

Лаврентьевская летопись была куплена в 1792 г. известным собирателем древности Мусиным-Пушкиным вместе с целым возом старых книг из библиотеки комиссара времен Петра I, Крекшина, отправленным на продажу наследниками. Эта драгоценная рукописная книга, написанная в 1377 г. монахом Лаврентием по заказу Суздальского и Нижегородского великого князя Дмитрия Константиновича, представляет собою копию с «ветхой» книги, кончавшей свое изложение на 1305 г. Как эта «ветхая книга», по словам Лаврентия в его приписке, была в 1377 г. в неудовлетворительном состоянии, так и копия, снятая Лаврентием, теперь является перед нами с большими утратами текста. Так, в Лаврентьевской рукописи нет изложения для окончания повествования о 898 годе и следующих годах до 922 г.; от середины жизнеописания Александра Невского (под 1263 г.) до середины повествования о 1283 г.; наконец, от названия 1288 г. до середины повествования с 1294 г. Это обстоятельство, при отсутствии текста, близкого к Лаврентьевскому на пространстве XIII и начала XIV вв., весьма затрудняло изучение истории текста Лаврентьевской летописи. В дальнейшем мы подробно укажем те возможности преодолеть это затруднение, какие открылись со времени привлечения А. А. Шахматовым в научный оборот в 1900 г. Симеоновской летописи из рукописного отделения Академии наук СССР.[897]

Достаточно внимательно просмотреть обычное издание текста Лаврентьевской летописи бывшею Археографическою Комиссиею, где текст Лаврентьевской от начала «Повести временных лет» до 1206 г. дан в сопоставлении (в вариантах) с Радзивилловским и Московским академическим списками, чтобы убедиться, что каждая страница издания имеет десятки разночтений с буквами Р.А. (т. е. Радзивилловский и Моск. академический списки). Конечно, это не варианты единого текста, как благодушно думали издатели, а следы упорной редакторской работы, предпринятой в 1212 г. во Владимире над более древним текстом.{54} Приемы и тенденции работы этого редактора сейчас не займут нашего внимания, и здесь мы заметим только, что, исправляя, иногда сокращая, иногда подновляя в языке этот древний текст, но ничем его не пополняя, редактор работал над текстом, совпадающим с текстом Лаврентьевской летописи, т. е. в основу своего свода 1212 г. он брал предшествующий, более ранний свод. Возможно ли выяснить, когда же был составлен этот более ранний и тоже владимирский летописный свод?

Мне думается, что ориентировочно к определению времени составления этого более раннего свода можно прийти двумя исследовательскими приемами. Первый будет заключаться в том, что, сличая тексты Лаврентьевской и Владимирского свода 1212 г., мы отметим те случаи значительных сокращений в последнем древнего текста, в которых можно бы было уловить редакторский замысел.{55 }Значительных сокращений текста во Владимирском своде 1212 г. против Лаврентьевского текста мы можем как будто насчитать немало: под 1097, 1151, 1155 и 1169 гг. Но все эти случаи, при ближайшем рассмотрении, оказываются простыми дефектами текста Радзивилловской (в ее двух списках), т. к. пропуски эти делают текст неудобопонятным, что, конечно, не могло входить в редакторский замысел, да и три последних пропуска не подтверждаются Летописцем Переяславля Суздальского. Но вот под 1193 г. мы находим опущенным поучение по случаю пожара г. Владимира, хотя самое известие о пожаре сохранено. Такое сокращение мы вполне уверенно можем отнести к редакторской руке 1212 г., тем более, что этого поучения нет также и в Летописце Переяславля Суздальского. Под следующим 1194 г. оказываются опущенными два известия о ремонте («обновления») церквей во Владимире и Суздале, причем их нет во всех трех наших источниках для восстановления Владимирского свода 1212 г.: и в обоих списках Радзивилловской летописи, и в Летописце Переяславля Суздальского. Под следующим, 1195 годом опять (и опять во всех трех наших источниках) мы находим опущенным известие об обновлении Всеволодом Юрьевичем «своей отчины», т. е. о постройке крепости в Городце на Востри.[898]

Приведенного достаточно, чтобы заключить, что с 1193 г. между составом известной Лаврентьевской летописи и Владимирского свода 1212 г. обнаруживается значительная разница, которая, как будет показано дальше, может быть объяснена известными политическими мотивами редактора 1212 г. Это именно обстоятельство дает нам право выставить то предположение, что предшествующий Владимирскому своду 1212 г. этап владимирского летописания кончался на 1193г.

К подобного же рода ориентировочному выводу мы можем прийти еще другим исследовательским приемом.{56} Просматривая состав известий Лаврентьевской или Радзивилловской летописей на протяжении от самого начала их повествования и до начала XIII в., мы обнаруживаем, что вслед за «Повестью временных лет» здесь читаются известия какого-то южнорусского летописца, и нить этих известий идет сначала непрерывно, затем сплетается с известиями, касающимися северо-восточной Руси, затем почти прерывается, уступая с 1157 г. непрерывной уже нити северо-восточных известий и совершенно обрывается на 1175 г. Затем, после перерыва в 10 лет, мы находим три южнорусских известия, из которых первое (под 1185 г.) излагает большой поход южнорусских князей на половцев, явно приписанное к законченному изложению этого года, в котором после описания пожара во Владимире и значительного по размерам по этому поводу поучения поставлено «аминь»; второе южнорусское известие (под 1186 г.), приписанное после сообщения о рождении у Всеволода Юрьевича сына Константина, излагает поход Игоря на половцев, известный по «Слову о полку Игореве»; наконец, третье известие (под 1188 г.) сообщало кратко о смерти Владимира Глебовича, князя Переяславля Южного. После этого мы находим вновь значительный перерыв в южнорусских известиях (до 1199 и 1200 гг.). Правда, между 1188 и 1199 гг. имеются известия о южно-русских делах, но все они, как это ясно из содержания, записаны в г. Владимире и имели непосредственную связь с политическими планами и делами Всеволода Владимирского.

Если мы теперь предположим, что владимирские летописатели, желая пополнить свои северо-восточные записи известиями южнорусскими, обращались для того к южнорусским летописным источникам, те перерывы в этих южнорусских известиях, сначала на протяжении 10 лет, а потом 11 лет, могут дать нам повод думать, что привлечение южнорусских материалов происходило не в один прием: первый южнорусский источник был использован до 1175 г., второй дал всего три записи —1185, 1186 и 1188 гг., и, наконец, третий пополнил своими известиями изложение самого конца XII и начала XIII вв. Мы не будем сейчас останавливаться на характере использования всех этих южнорусских источников в руках владимирских летописателей, который своим разнообразием также ведет к заключению о трех моментах работы над южнорусскими материалами, а пока обратим внимание, что в тексте Лаврентьевской летописи, как и в тексте Владимирского свода 1212 г., усвоившего этот древнейший текст, мы встречаем дублировку южно-русских известий как след пользования по крайней мере двумя источниками, излагавшими в общем один и тот же состав известий. Так под 1110 и 1111 гг. сообщается об одном и том же походе союзных князей на половцев; под 1115 и 1116 гг. сообщается об одной и той же смерти Олега Святославовича; под 1138 г. Ярополк два раза мирится со Всеволодом Ольговичем; под 1152 г. Владимирко Галицкий два раза убегает в Перемышль от венгров и два раза просит о заключении мира; под 1168 г. (в конце) и 1169 г. (в начале) два раза сообщено, что Мстислав Андреевич посадил в Киеве дядю Глеба; наконец, под 1169 и 1171 гг. по-разному рассказано об одном и том же походе Михалки на половцев.

Оказывается, что метод извлечения южнорусских известий из состава летописного текста как Владимирского свода 1212 г., так и предшествующего ему свода, сохраненного Лаврентьевскою летописью, не только подтверждает существование свода, предшествующего Владимирскому своду 1212 г., но и указывает, что этот предшествующий свод был вторым этапом владимирского летописания. Судя по составу южнорусских известий, первый этап должен быть определен как один из ближайших годов к 1175 г., т. к. на 1175 г. первый раз обрывается нить южнорусских известий; второй этап нужно отнести к одному из ближайших годов к 1188 г.

Итак, определив, пока ориентировочно, три момента летописной работы г. Владимира (около 1175 г.; около 1188 г. и Владимирский свод 1212 г.), нам следует временно отвлечься от двух последних, чтобы заняться изучением состава и точным определением времени появления первого летописного свода г. Владимира, после чего мы вернемся к их изучению.

§ 2. Первый Владимирский свод 1177 г. Его конструкция «Русской истории». Его источники

Чтобы вполне отчетливо выяснить время и место составления первого летописного свода Ростово-Суздальского края и вскрыть заложенную в подборе и расположении известий его политическую установку, нам нужно теперь выделить из южнорусских известий Лаврентьевского текста известия северо-восточные, начиная от 1111 г. (после «Повести временных лет») и до 1175 г. Эти северо-восточные известия начинаются с 1120 г. (поход Юрия Долгорукова на болгар) и первоначально весьма немногочисленны (1135, 1138 и нек. другие). Они тонут в основном повествовании, излагающем из года в год события южной Руси. Но уже йод 1149 г. (и не однажды), затем под 1150, 1151 и 1152 гг. мы встречаем в изложении событий южнорусских вставные эпизоды, связанные с князем Андреем Боголюбским и имеющие целью выставить его военные доблести. Вплетение этих припоминаний о подвигах Андрея на юге в ткань южнорусского повествования сделано с большим литературным уменьем, если не талантом. С 1157 г. мы находим как бы начальное известие, открывающее собою длинный ряд их, касающихся деятельности Андрея Боголюбского и Ростово-Суздальском крае. Манера записей, их систематичность и подробность дают нам право думать, что с 1158 г. во Владимире-на-Клязьме начинают вести непрерывные записи, давшие материал для нашего летописного свода.

То обстоятельство, что владимирский сводчик, пожелавший свои ростово-суздальские летописные записи (т. е. записи времени Юрия и владимирский Летописец, начинавшийся с 1158 г.) вставить в общую историю Русской земли, привлек для этого южный источник, кончавший свое изложение на 1175 г., дает нам право думать, что и составление первого Владимирского свода было задумано едва ли не в том же 1175 г. Конечно, смерть Андрея и разыгравшаяся затем борьба за его наследство задержали окончание работы по составлению летописного свода, так что появление его нужно отнести к 1177 г., когда Всеволод крепко взял в свои руки и все наследство Андрея и все его политические планы. Обращаясь к материалу текста Лаврентьевской летописи, видим подтверждение такому предположению. Сводчик, закончив под 1175 г. использование своего южнорусского источника, под тем же годом дал особую повесть об убийстве Андрея (с особым заглавием), а под 1176 и 1177 гг. поместил большой и весьма подробный рассказ, разбив его на два года, о борьбе Ростиславичей с Юрьевичами за наследство Андрея. Что все эти три части (рассказ об убийстве Андрея и повествование о событиях 1176 и 1177 гг.) написаны одновременно и не ранее 1177 г., видим из того, что в рассказе 1175 г. об убийстве Андрея, в молитвенном обращении к нему, автор рассказа просит молиться о «князе нашем и господине Всеволоде», брате убитого Андрея. Князем и господином для летописания Всеволод сделался в 1177 г.

Находим еще одно подтверждение тому, что первый Владимирский свод оканчивал свое изложение 1177 г. Лаврентьевская летопись сохранила нам этот первый Владимирский свод в составе последующего Владимирского свода, появившегося раньше 1212г. В изложении событий 1177 г. в Лаврентьевской летописи конец изложения опущен. Как известно, изложение 1177 г. заканчивается описанием торжества Всеволода над соперниками за Андреево наследство, сопровождавшегося арестом их всех и приведением во Владимир. Здесь граждане стали требовать у Всеволода или казни или ослепления этих пленных князей, предлагая сделать это с их, граждан, участием. Когда Всеволод ограничился заключением пленных князей в «поруб» в расчете, «абы утишился мятежь», владимирцы пришли на княжий двор с оружием в руках и якобы против разрешения Всеволода ослепили пленных. Последующий владимирский сводчик, как это ясно из текста Лаврентьевской летописи, не счел нужным воспроизвести сцену ослепления и оборвал рассказ на том моменте, когда толпа врывается на княжий двор и заявляет требование об ослеплении: «Князю же Всеволоду печалну бывшю, не могшю удержати людий множьства их ради клича...». Любопытно, что последующий сводчик, работавший после 1212 г., т. е. после смерти Всеволода, пользуясь, конечно, тем, что к этому времени подробности печальных событий 1177 г. были давно забыты, и желая снять с памяти Всеволода это тягостное его преступление, пошел в обработке текста и дальше и смелее: теперь владимирцы врываются с оружием в руках на княжий двор, но восклицают только: «чего их додержати!». После этих слов сводчик прибавил только: «и пустиша ею из земли».{57}

Итак, думаем, что Андрей Боголюбский в последние годы своей жизни задумал составить летописный свод, но смерть остановила это предприятие. Однако ненадолго. Когда Всеволод овладел и прочно укрепился на владимирском столе как единый обладатель всего Ростово-Суздальского края, он возобновил эту работу. Значит, была какая-то причина того, что первый Владимирский летописный свод так упорно искал своего осуществления.

Думаю, что мы можем уловить эту причину, если войдем в рассмотрение состава этого свода и той политической мысли, которая легко видна в этом составе.

Чтобы лучше войти в рассмотрение состава летописного свода 1177 г., нам надлежит предварительно выяснить себе, что это за южнорусский источник, кончавший свое изложение на 1177 г., который был положен сводчиком в основу своего построения. А. А. Шахматов давно уже указал, что из дублировки южнорусских известий, получившейся в тексте Лаврентьевской летописи, можно думать, что южнорусский источник привлекался как сводчиком 1177 г., так и последующим сводчиком, работу которого мы пока условно определим 1193 г. Оба эти южнорусских источника, в известной части весьма близкие друг к другу по составу своих известий, были Летописцами Переяславля Русского или Южного. Это вытекает из анализа рассказа о походе Михалки на половцев, который теперь читается, в разном изложении, под 1169 и 1171 гг. Под 1169 г., где описание дано более обстоятельное, сказано, что Михалко отправился в поход «и снимь переяславець 100, а берендеев полторы тысячи», а затем не однажды об участниках этого похода говорится «наши» («Наши же слышавше думаша»; «наши же... крепляхуся»; и др.), причем один раз, как бы для того, чтобы у нас не оставалось никакого сомнения в том, кто это «наши», читаем: «переяславци же дерзи суще, поехаша наперед». И в рассказе под 1171 г., где действуют, конечно, те же участники, опять читаем: «наши... инех избиша, а другая извязаша».

Дальнейшее изучение этих двух изложений похода Михалки на половцев не оставляет сомнения в том, что один из этих переяславских Летописцев был летописец епископский, а другой — княжеский: в самом деле, под 1169 г. победа Михалки приписана церкви Десятинной богородицы и истолкована как чудо; а под 1171г. победа объяснена молитвой за Михалку его отца и деда, как и мужеством участников. Можно уверенно говорить, что владимирский сводчик 1177 г. привлек к своей работе Летописец Переяславля Русского епископский, потому что не однажды в повествованиях о южнорусских делах в составе свода 1177 г. находим подчеркивание участия в этих делах переяславского епископа, хотя бы подчеркивание это ничего не привносило существенного в изложение хода событий. Владимирский сводчик 1193 г. по своему южнорусскому источнику, т. е. по княжескому Летописцу Переяславля Русского, только перепроверил работу сводчика 1177 г. и пополнил ее тем, что повторил, как мы теперь видим, известия, уже имевшиеся в своде 1177 г. из епископского Летописца, но читавшиеся там под другими годами. Думаю, что это именно и вводило сводчика 1193 г. в ошибки, т. е. в княжеском Летописце Переяславля Русского хронологическая сеть событий почему-то не совпадала с хронологической сетью епископского переяславского Летописца. В самом деле, поход князей на половцев записан теперь в Лаврентьевской летописи и под 1110 и под 1111 годом; смерть Олега Святославича и под 1115 и под 1116 годами; посажение Глеба в Киеве Мстиславом на стол и под 1163 и под 1169 годами; поход Михалки на половцев, как мы только что говорили, и под 1169 и под 1171 гг. Что ошибался в датировке не епископский летописец, а княжеский — видно из того, что поход Михалки на половцев был в действительности в 1169 г., т. е. сразу после вступления Глеба на Киевский стол, а под 1169 г. рассказ о походе Михалки взят явно из епископского Летописца Переяславля Русского.

В этом нас еще больше подкрепляет то, что все три южнорусских известия, взятые сводчиком 1193 г. в дополнительную к своду 1177 г. часть своего труда, все эти три известия также ошибочно датированы: поход союзных князей на половцев, бывший в действительности в 1184 г., отнесен к 1185 г.; Игорев поход, воспетый в «Слове о полку Игореве», бывший в 1185 г., оказывается под 1186 г.; смерть переяславского Владимира Глебовича, случившаяся в 1187 г., помещена под 1188 г.

Что владимирский сводчик 1193 г. брал свои южнорусские известия из Летописца Переяславля Русского княжеского, а не епископского, — можно доказать вполне убедительно. Летописец княжеский Переяславля Русского был взят в качестве одного из дополнительных источников при составлении того Киевского свода 1200 г., который теперь составляет первую часть Ипатьевской летописи.{58} Извлекая отсюда заимствования из этого княжеского переяславского Летописца и сопоставляя их с отражением этого же княжеского переяславского Летописца в своде 1193 г. (т. е. в тексте Лаврентьевской летописи), мы получаем довольно отчетливое представление об этом летописном памятнике, прямо до нас не сохранившемся. Выделить из состава Киевского свода 1200 г. (Ипатьевской летописи) заимствования его из княжеского Летописца Переяславля Русского помогает, как надежный критерий, та особая черта этого Летописца, которая, несомненно, отражала в себе личность самого князя Владимира, бывшего, как видно, не только редактором, но и информатором своего летописного предприятия. Князь этот вступил на стол Переяславля Русского в 1169 г. мальчиком 12-ти лет. Временно он, как можно догадываться, находился под опекой дяди своего Михаила. С удалением Михаила на север в 1176 г., где Михаил борется за наследство Андрея и скоро умирает, Владимир Глебович правит в Переяславле уже самостоятельно до самой своей смерти в 1187 г. Рано потеряв отца, сидя в Переяславле без всякой поддержки со стороны киевского князя, находясь в постоянной вражде с черниговскими князьями, наконец, будучи князем в то время уже сильно разоренного половецкими набегами и немноголюдного княжества, Владимир Глебович за всю свою недолгую самостоятельную жизнь опирался на крепкую руку своего дяди, владимиро-суздальского Всеволода, который считал Владимир представителем и охранителем своих интересов на юге. Как князь пограничного со степью княжества, Владимир Глебович думал и заботился только о защите своей земли от половцев, об обороне южной своей границы. Его Летописец, использованный и киевским сводчиком 1200 г., и владимирским сводчиком 1193 г., главным своим содержанием имел изложение военных действий против степи, в которых личным подвигом самого князя Владимира отводилось весьма большое (и преувеличенное) место. Упоминания подвигов Владимира Глебовича в военных предприятиях против степи — это и есть тот критерий, по которому мы определяем заимствования из Летописца Переяславля Русского как в составе Киевского свода 1200 г., так и в составе Владимирского свода 1193 г. Как можно уверенно думать, Летописец Владимира Глебовича оканчивался описанием его смерти: это — последнее известие из южнорусского источника Владимирского свода 1193 г., приведенное в виде краткой записи, и это же известие — последнее, взятое из Летописца Переяславля Русского в Киевский свод 1200 г. и приведенное здесь в полной записи.

Если, собрав все наши наблюдения над епископским Летописцем Переяславля Русского, весьма обильно использованным владимирским сводчиком 1177 г. от начала «Повести временных лет» до 1157 г. и менее внимательно с 1157 г. до 1175 г., мы сравним этот памятник летописания с княжеским Летописцем того же Переяславля, в общем весьма скромно использованным владимирским сводчиком 1193 г., но хорошо представленным в Киевском своде 1200 г., то оказалось бы, что оба эти памятника весьма значительно разнились между собою в своем начале и в окончании, но в составе своих известий после текста «Повести временных лет» и до 1169 г., т. е. серединою своего повествования, они были друг другу близки, причем здесь княжеский Летописец едва ли не следовал за епископским, его сокращая, почему владимирский сводчик 1193 г. при сличении изложения епископского Летописца (в составе свода 1177 г.) с изложением княжеского Летописца, бывшим вспомогательным источником в руках сводчика 1193 г., —не нашел ничего прибавить из этого своего источника, а ошибаясь, т. е. дублируя известия, передавал их почти как тождественные известия епископского летописца.

Чем же различались эти два переяславских Летописца в своем начале? В начале княжеского Летописца читалась «Повесть временных лет» в так называемой редакции 1118 г., тогда как епископский Летописец давал «Повесть временных лет» в редакции Сильвестра 1116 г.{59} Сильвестр, как мы уже говорили, в 1119 г. был назначен епископом в Переяславль Русский, где он, как можно бы было доказать, и создал епископский Летописец этого княжества, положив в его начало свою редакцию «Повести временных лет». Работу летописания позднее в Переяславле продолжали преемники Сильвестра, сохраняя, конечно, сильвестровскую основу, по крайней мере до 1175 г.

Что же касается разницы изложения этих двух Летописцев Переяславля в пределах от 1169 г. и до 1175 г. (этим годом кончался епископский Летописец Переяславля, использованный в своде 1177 г.), то по различию повествования их об одном и том же походе Михалки на половцев, теперь читаемому в Лаврентьевской летописи под 1169 и 1171 г., можно думать, что княжеский Летописец уже независимо и оригинально излагал события этих 1169—1175 годов, т. е. время первых лет деятельности Владимира Глебовича.

Но как же могло случиться, что при такой конструкции княжеского Летописца Переяславля Русского и при такой его близости к составу епископского летописца, которому он следовал в изложении от начала XII в. и до вступления на престол Переяславля Владимира Глебовича, хронологическая сеть этого княжеского Летописца не совпадала с хронологическою сетью епископского Летописца?{60} Высказываюсь в том смысле, что княжеский Летописец Русского Переяславля не давал читателю той формы погодного изложения событий, какую давал епископский Летописец и которая была обычным, но все же не непременным приемом летописания. Думая, что датируя только некоторые события, княжеский Летописец от них вел далее счет годов до следующего датированного события, что и приводило читателя к ошибочным подсчетам: сначала на один год, затем уже на два года (1169—1171), а в конце опять на один год (смерть князя 1187—1188 гг.).

Почему же при Андрее Боголюбском, а позднее при Всеволоде владимирское летописание, желая в той или иной мере пополнить свои записи известиями по истории «Русской земли», обращалось за подобного рода источниками в Русский Переяславль? Объяснение этому лежит в том отношении владимирских князей к Русскому Переяславлю, которое установилось с момента подчинения в 1169 г. Киева воле Андрея владимиро-суздальского. По его прямому приказу в Переяславль южный был посажен Владимир Глебович, после смерти которого (с 1187 г.) делами Переяславля, как своими владимирскими, продолжает распоряжаться Всеволод, посылая, например, туда в 1198 г. какого-то Павла на епископство, так что князь Ярослав Мстиславович, сидевший в Переяславле после Владимира Глебовича, видимо безусловно подчиняется Всеволоду. После смерти Ярослава Мстиславовича Всеволод уже держит Переяславль Русский своим сыном Ярославом, посланным на юг из Переяславля Суздальского в 1201 г., и женит этого сына в 1206 г. на половчанке Юрьевне Кончаковича, желая тем, конечно, обезопасить Переяславль южный, как пограничье, от половецких нападений. Однако Ярославу удалось прокняжить в Переяславле Русском только 7 лет, т. к. он был прогнан из «Русской земли» на север враждебною Всеволоду коалициею южных князей во главе с киевским Всеволодом Чермным, и уже после смерти Всеволода владимиро-суздальского его сыну Юрию в 1213 г. удается послать на стол Переяславля Южного брата Владимира, который женится на Глебовне Черниговской, как знак забвения пережитым осложнением владимиро-суздальских князей с Черниговским домом из-за обладания Переяславлем. В 1215 г. этот Владимир Всеволодович после поражения попадает в половецкий плен, откуда возвращается только в 1218 г. За эти годы Переяславль Русский уходит, правда, из рук князя Юрия владимиро-суздальского, но в 1227 г. Юрий уже вновь посылает туда на княжение своего племянника Всеволода Константиновича, сменив его в 1228 г. своим братом Святославом. На этом наши сведения об отношениях владимирских князей к Русскому Переяславлю обрываются, но имеем основания думать, что связь эта не оборвалась. Так, в 1230 г. (по Лаврентьевской), когда в Киев ездил для поставления на ростовскую кафедру Кирилл, бывший до того игуменом Рождественского монастыря во Владимире, то он, конечно, выполняя какое-то дипломатическое поручение владимирского великого князя Юрия, был со своими спутниками, сверх Киева, еще и в Русском Переяславле.

Конечно, эти отношения владимиро-суздальских князей к Русскому Переяславлю — только часть более обширного поля борьбы этих князей за господство на киевском юге и за первенство среди всех русских княжеств. Но указанного нам сейчас достаточно, чтобы понять, почему именно из Русского Переяславля привлекались летописные материалы по истории киевского юга владимиро-суздальским летописанием. Рассматривая Русский Переяславль как свою отчину свою долю в «Русской земле», владимиро-суздальские князья проще и, скорее всего, прямым распоряжением могли оттуда получить нужные им летописные источники. Если в 1175 г. таким источником оказался епископский Летописец, а в 1193 г. — княжеский, то, думается, это объясняется тем, что в 1175 г. в Переяславле Русском княжеского Летописца еще не было, так как после этого года, видимо, прекращается летописание при епископской кафедре.

Но не только тем, что владимиро-суздальские князья легче всего могли из Русского Переяславля получать потребные им летописцы, было обусловлено привлечение владимирским летописанием в состав своих сводов Летописцев Русского Переяславля. Княжество это было в своей истории вследствие особых данных весьма тесно связано с историей Киевского княжества. Начиная со Мстислава, сына Мономаха, киевские князья этой ветви русского княжеского дома стараются держать свою основную наследственную власть — Русский Переяславль — тем членом семьи, которому по смерти киевского князя (старшего в этой ветви) переходил бы Киевский стол. Позднее, в начале XIII в., эту же линию в отношении Переяславля как преддверия Киева проводят черниговские Ольговичи, хотя, как известно, Переяславское княжество никогда не было наследственною землею. Объяснение всему этому мы найдем в рассмотрении той второй, внешне-политической связи, которая была издавна у Киева с Переяславлем Русским.

Княжества Киевское и Переяславское выходили своею южною границею в степь. Забота об обороне степной географически неукрепленной границы, а следовательно, и забота о половецких отношениях — не могла не связывать руководителей этих княжеств. Старинные, идущие еще от времен Ярославичей, традиции выдвигали киевского князя как внешне-политическую главу всех русских княжеств и в сношениях с Византией, и в сношениях со степняками. Можно из летописей привести ряд неопровержимых данных, что половцы всегда считали киевского князя ответственным руководителем внешней политики «Русской земли» и только с ним заключали договоры о взаимных отношениях Русской и Половецкой земли. Между тем киевский князь давно уже утратил фактически такую власть. Он мог руководить военною обороною только своих киевских границ, а в делах общего фронта против степи (и в смысле обороны, и в смысле наступления) всегда должен был искать связи и единства действий у других князей, и прежде всего у князя Русского Переяславля, княжество которого составляло главный оплот против степи по левобережью.

Совокупность этих двух основных линий в истории Русского Переяславля, связывавших его историю самым тесным и деловым образом с историей Киевского княжества, не могла не отразиться в летописании Русского Переяславля. Действительно, летописание это, особенно поры епископского Летописца, в своем историческом охвате вовсе не было замкнутым летописцем своей волости, а по ходу дел и событий Летописцем киево-переяславским, т. е. излагавшим сверх своих переяславских дел также и главные факты истории «Русской земли».

Андрей Боголюбский, овладев в 1169 г. Киевом и распоряжаясь затем судьбами Русского Переяславля, не только мог взять из Киева нужные ему летописные материалы, но, несомненно, многие из них взял, т. к. овладение Киевом в 1169 г. сопровождалось увозом на север не только драгоценностей, но и книг. И не случайно, что позднее, начиная с XIII в., на севере отыскиваются такие древние памятники киевской литературы XI—начала XII в., как «Житие Антония», «Повесть временных лет» Нестора, а позже и все главные памятники южной Руси мы получаем через Ростовскую традицию (Русская Правда, Ипатьевская летопись и др.). Но киевское летописание ни в коей мере не могло удовлетворить владимирских сводчиков конца XII—начала XIII в. как источник для пополнения владимирских летописных материалов. Это киевское летописание в своей основе, как мы уже знаем, дошло до нас в первой части Ипатьевской летописи, и характер этого памятника в отношении владимиро-суздальских деятелей совершенно ясен. Домогания Юрия Долгорукого на Киев, а затем политика Андрея Юрьевича на киевском юге — не вызывали в своем изложении под пером киевских летописателей симпатий или сочувствия у читателя киевских летописей, не говоря уже о более ранних эпизодах борьбы за Киев, в которых весьма часто можно видеть открыто-враждебное отношение летописателя к тому или иному представителю дома Мономаха. Если мы начнем сравнивать изложение киевских событий Ипатьевской летописи, где в основе, как уже было сказано, лежит последовательно ведшийся киевский княжеский Летописец, с изложением тех же событий в Лаврентьевской летописи, где в основе, как мы теперь знаем, лежит епископский Летописец Переяславля Русского, то по целому ряду эпизодов и характеристик оба эти памятника весьма решительно разойдутся между собой. И удивительно, что многие историки Киевского государства, не углубляясь в изучение летописных текстов, полагали, что Лаврентьевская летопись дает нам лишь сокращение Ипатьевского повествования.{61} Таким утверждением, вовсе не подтверждаемым текстами, они, конечно, только обессиливали себя в количестве возможных для их изысканий источников по истории Киевского государства. Приведем лишь один пример, но вполне достаточный для иллюстрации той нашей мысли, что Летописец Русского Переяславля в своем изложении южнорусских событий был вполне приемлем для владимирского летописания в противоположность киевскому Летописцу, поскольку в Переяславле уже давно чувствовали руку владимирских князей. Теперь в Лаврентьевской летописи под 1157 г. читаем: «Того же лета преставися благоверный князь Гюрьи Володимеровичь в Кыеве, месяца мая в 15 день; и положиша и в церкви у Спаса святаго на Берестовемь». Так, значит, излагал смерть и погребение Юрия епископский Летописец Переяславля Русского. Об этой же смерти и погребении гораздо словоохотливее повествует киевский Летописец (т. е. теперь Ипатьевская летопись), но, во-первых, подробности этих фактов, как мы сейчас увидим, были едва ли приятны владимиро-суздальским читателям, а, во-вторых, известие о смерти Юрия не было в киевском Летописце предметом специальной летописной статьи или записи, а о ней сообщалось мимоходом, как о счастливом эпизоде развертывания военных замыслов Изяслава Давыдовича по овладению Киевом: «Изяславу же хотящю пойти ко Киеву и в ть день приехаша к Изяславу Кияне, рекуче: поеди, княже, Киеву: Гюрги ти оумерл». Мы не станем приводить здесь слез радости Изяслава по этому поводу, а перейдем к описанию смерти Юрия и последовавших за нею событий, на которых киевлянин-летописатель остановился с особой любовью: «пив бо Гюрги в осменика оу Петрила, в ть день на ночь разболеся, и бысть болести его пять дний, и преставися... маия в 15 в среду на ночь, а заоутра в четверг положиша оу манастыри святаго Спаса. И много зла сотворися в ть день: разграбиша двор его Красный, и другыи двор его за Днепром разъграбиша, его же звашеть сам раем, и Васильков двор, сына его, разграбиша в городе: избивахуть суждалци по городом и по селом, а товар их грабяче». Нарисованная картина поминок киевлян по Юрию лучше всего другого разъясняет нам лаконичность записи епископского Летописца Переяславля Русского, который, очевидно, ничего хорошего об отношении киевлян к умершему Юрию сказать не имел, а худого сказать не мог, а может быть, и не хотел.

Изложенное позволяет нам отчетливо представить себе, что владимирское летописание, привлекая для составления свода 1177 г. епископский Летописец Переяславля Русского, получало в нем летописное изложение, вполне отвечающее интересам владимирского князя, как в смысле благожелательного отношения повествования к дому Мономаха и князьям Ростово-Суздальского края, так и в смысле его достаточной широты по охвату южнорусских событий для той особой политической задачи, которая ставилась для первого летописного свода города Владимира.

Теперь после рассмотрения тех двух южнорусских источников, которые привлекались для владимирских сводов в 1177 и 1193 гг., мы можем вернуться к тому вопросу, который уже у нас возникал выше: какая политическая мысль была заложена во Владимирском своде 1177 г. и что именно побуждало Андрея Боголюбского, а после его смерти — его преемника Всеволода предпринять составление этого свода, первого свода не только города Владимира, но и всего Ростово-Суздальского края?

Рассмотрим, прежде всего, состав этого свода. Источники его нам теперь известны: это были летописные записи времени Юрия Долгорукого по истории Ростово-Суздальского края; затем — владимирский Летописец времени Андрея Юрьевича,{62} начинавшийся с 1158 г.; наконец, два заключительных повествования, из которых одно (об убийстве Андрея) изложено под 1175 г.{63} с особым заголовком, а второе разбито под рубриками 1176—1177 гг. Перу автора этих заключительных произведений, судя, конечно, только по литературной манере изложения, мы относим и те припоминания о военных подвигах Андрея Юрьевича на юге при жизни еще Юрия, которые вплетены под 1149, И 50 и 1151 и 1152 гг. в повествование о южнорусских делах и событиях этих годов.{64} К этим ростово-суздальским и владимирским материалам составитель свода 1177 г. привлек еще епископский Летописец Переяславля Русского, доводивший свое изложение южнорусских событий до 1175 г. включительно.

В основу, так сказать, первой части своего труда владимирский сводчик 1177 г. положил свой южный источник: из него он дал едва ли не весь в основе текст от начала «Повести временных лет» до 1158 г., начав изложение «Поучением» Мономаха, затем текстом «Повести временных лет» сильвестровской редакции и, наконец, текстом собственно епископского Летописца Переяславля Русского. В эту часть своего труда сводчик 1177 г. включил из других своих материалов: записи ростово-суздальские времени Юрия Долгорукого и припоминания о военных подвигах Андрея Юрьевича на юге.

Окончив под 1157 г. изложение основного своего повествования из епископского Летописца Переяславля Русского, т. е. выписав под этим годом уже известное нам краткое сообщение о смерти и погребении Юрия в Киеве, сводчик под этим же годом дал последнюю из ростово-суздальских записей времени Юрия, сообщавшую о вступлении в управление Ростово-Суздальским краем Андрея, а затем перешел, как уже к основному теперь материалу своего повествования, к тексту владимирского Летописца времени Андрея Боголюбского, как бы резко перенеся внимание читателя от южных событий к событиям северо-восточным.

В этой, так сказать, второй части своего труда владимирский сводчик 1177 г. не совершенно упустил из внимания свой южный источник, но ограничивается лишь самыми краткими сообщениями, извлекаемыми из его текста, чаще всего, конечно, о княжеской борьбе за Киев, и ставит теперь эти сообщения на втором плане, т. е. вписывает их в свой труд после изложения известий своего владимирского Летописца, как бы ни были эти последние известия иногда незначительны по своему содержанию. Иногда владимирский сводчик просто опускает теперь нить рассказа о военных событиях, которые, очевидно, на его взгляд представляют иногда столь ничтожный интерес с его общей точки зрения на ход исторической жизни Русской земли, и тогда он вместо погодных, хотя бы кратких записей о междукняжеских делах юга, делает такое, например, сообщение: (под 1167) «Преставися благоверный князь Ростислав, сын Мстиславль, ида и Смолиньска Кыеву, княжи в Киеве девять лет, месяца марта в 21 день. И везоша и к Киеву». Так владимирский сводчик давал понять читателю, что этому последнему нет необходимости знать какие-либо подробности княжения в Киеве Ростислава. Когда же сводчик 1177 г. изложил под 1168 г. поход союзных князей, посланных Андреем Боголюбским взять Киев, то после этого о дальнейших киевских делах он начинает говорить как о делах, подлежащих ведению и власти владимиро-суздальского князя Андрея: так, в 1169 г. Мстислав Андреевич, стоявший по распоряжению отца во главе похода на Киев, посадил на стол Киева своего дядю Глеба; после смерти этого Глеба (1172) Андрей посылает в Киев княжить Романа Ростиславовича. Теперь борьбу князей за Киев владимирский сводчик 1177 г. спешит изложить как непокорение этих князей владимиро-суздальскому князю, как нежелание их «ходить в воли его» (1174 г.). Даже, в изложении нашего сводчика, наиболее благоразумные южные князья, как бы отказываясь от борьбы за Киев, посылают теперь к Андрею во Владимир, «просяще Роману Ростиславичю Кыева княжить» (1175 г.).

Итак, политический центр жизни русских княжеств, руководящая роль, принадлежавшая от времени вещего Олега Киеву и киевскому князю, — теперь переходит во Владимир-на-Клязьме, в руки владимирского князя. В этом и есть главная политическая установка Владимирского свода 1177 г.

Любопытная участь выпала на долю этой политической конструкции владимирского сводчика 1177 г. в последующие времена. Ее, конечно, безоговорочно усваивают владимирские и ростовское летописания XII и XIII вв.; она после гибели Киева и переезда митрополии из Киева на север ложится в основу общерусского летописания митрополичьей кафедры XV в.; она, конечно, перешла в общерусское великокняжеское летописание Москвы XV и XVI вв. С удивлением видим, что схема эта была принята как основа ученого построения хода русской истории в трудах не только дворянских историков XVIII и первой половины XIX в., слепо следовавших за изложением поздних московских летописных сводов, но и в трудах буржуазных историков второй половины XIX и начала XX в. Ключевский, как известно, формулировал эту политическую мысль владимирского сводчика 1177 г., как будто итог своих научных разысканий, в положении, что Андрей Боголюбский оторвал великокняжеское достоинство от золотого стола Киевского и перенес его во Владимир-на-Клязьме. Однако, как для времени своего появления, так и для последующих времен, построение владимирского политика и летописателя грешило самым решительным искажением фактов, понятным и простительным для сводчика 1177 г., закрывавшего глаза, ввиду страстной борьбы за эту идею, на многие факты, его идее противоречащие, но совершенно непонятным и непростительным для историков, без изучения фактов прошлого, без критики летописных текстов пошедших за этим построением конца XII в.

Кроме этой основной политической установки, затрагивавшей больной тогда вопрос о правах на первенство среди феодальных русских княжеств второй половины XII в., больной потому, что слабость Киева была очевидна, владимирский сводчик 1177 г. проводил в своей работе еще свою местную политическую мысль, касающуюся отношений городов между собою в Ростово-Суздальском крае, выдвигая права города Владимира на первенство во всем Ростово-Суздальском крае, на значение его как столицы единого княжества. Сводчик 1177 г., конечно, владимирец, лицо, весьма близко разделяющее все политические планы Андрея Боголюбского и его преемника Всеволода, в событиях борьбы за наследство Андрея (где победителем оказался кандидат на владимирский стол, выдвинутый владимирцами, против кандидатов, выставлявшихся городом Ростовом и всем боярством края) видел обоснование прав Владимира на окончательное уже теперь укрепление за ним значения столицы всего Ростово-Суздальского княжества. Конечно, Ростов и Суздаль — города «давние» против молодого Владимира, но напрасно на этом только основании они «творяшется старейшими»: теперь победили «новии людье», «мезинии володимерьскии», за которыми — воля князя. Автора особенно возмущает попытка Ростова вернуть себе, в пору открывшейся борьбы за наследство Андрея, право распоряжаться судьбами всего края, т. е. самым грубым образом порвать со временами Андрея, перенесшего значение столицы края на Владимир. В связи с этим настроением сводчика 1177 г. надо толковать, конечно, описание «ограбления» в начале 1176 г. главной владимирской церкви, когда вече Ростова и Суздаля, как и все бояре края, говорит: «Како нам любо, тако же створим: «Володимерь есть пригород нашь!».

Несомненно, что спор городов за первенство в Ростово-Суздальском крае, так глубоко отразившийся на повествовании сводчика 1177 г., повел за собою и явное нежелание последнего использовать в полной мере все те исторические записки, которыми он располагал по истории Ростово-Суздальского края времени до объявления Владимира новой столицею края. Сводчик 1177 г., как мы говорили, имел в числе своих источников летописные записи по истории Ростово-Суздальского края времени Юрия Долгорукого. Из этого источника он привлек столь незначительное число известий (под 1120, 1135, м. б. 1138 и др. годами), что на основании их нам трудно сказать, что это был за источник. Был ли это Летописец города Ростова и князя Юрия или же это были разрозненные и случайные записи, собранные нашим сводчиком? Но теперь, при внимательном изучении истории нашего летописания и уяснения взаимоотношений наших летописных сводов и их источников, мы можем решительно утверждать, что в Ростове при князе Юрии велся местный Летописец, следивший за историей всего Ростово-Суздальского края. Этим Летописцем в полной мере мог располагать владимирский сводчик 1177 г., но он, как владимирец, воспользовался им лишь в незначительной степени, не желая увековечивать память о Ростове как былой столице всего края. Это можно утверждать потому, что этот ростовский Летописец времен Юрия не пропал после работы владимирского сводчика 1177 г. бесследно, а был позднее использован в прямо до нас не дошедших владимирских сводах, влияние которых на наше летописание начинает сказываться чрез те ростовские обработки общерусских митрополичьих и великокняжеских сводов XV в., которые выяснил нам А. А. Шахматов, что является замечательным результатом точности его анализов сводов XV в. Приведем здесь два примера записей ростовского Летописца времен Юрия, которые находим в ростовской обработке Московского свода 1479 г. (т. е. в Типографской летописи). Они подтвердят нам верность того положения, что ростовский Летописец времени Юрия действительно существовал, но что владимирский сводчик 1177 г. не пожелал использовать этот свой источник в полной мере, т. к., будучи почитателем владимирской политики Андрея Боголюбского, он не желал вводить читателей в подробности политического строя Ростово-Суздальского края времени Юрия. Под 1152 г. читаем в Типографской летописи запись, в такой форме нигде не излагающую деятельность князя Юрия как строителя церквей и городов: «Тогда же Георгий князь в Соуждале бе и отверъзл емоу Бог разумней очи на церковное здание, и многи церкви поставиша по Соуздальской стране: и церковь Спаса в Соуздале, и святого Георгия в Володимери каменоу же, и Переяславль град перевед от Клещина, и заложи велик град, и церковь каменоу в нем доспе святаго Спаса, и исполни ю книгами и мощми святых дивно, и Георгиев град заложи, и в нем церковь доспе каменоу святаго мученика Георгиа». Вслед за нею, под тем же 1152 г., читаем сообщение, которое вводит нас в порядок политического управления Ростово-Суздальским краем за это время: «Того же лета приидоша болгаре по Волзе к Ярославлю, без вести, и остоупиша градок в лодиях: бе бо мал градок. И изнемогаху людие в граде гладом и жажею, и не бе лзе никомоу же изити из града и дасть весть ростовцем. Един же оуноша от людей ярославских нощию пришед из града, перебред рекоу, вборзе доеха Ростова и сказа им болгары пришедша. Ростовци же пришедша, победиша болгары».

Несомненно, что одною из ближайших задач по изучению нашего летописания должна явиться попытка восстановить если не все известия этого ростовского Летописца времени Юрия, то хотя бы все остатки его, сохраненные нам помимо и вопреки владимирского сводчика 1177 г. Но такая задача задерживается, к сожалению, тем, что до сих пор еще не опубликован Московский свод 1479 г., хотя он давно уже вовлечен А. А. Шахматовым в научный оборот, т. к., только располагая изданным текстом этого свода, мы можем легко следить в других летописных сводах его обработку ростовскими древними летописными источниками.{65}

Полагаю, что последним известием этого Юрьева Летописца было известие, которое теперь мы читаем в Лаврентьевской летописи под 1157 г.: «Того же лета Ростовци и Суздалци здумавши вси, пояша Аньдрея, сына его стареишаго и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали («месяца июня в 4» — добавляю из Летописца Переяславля Суздальского), занеже бе любим всеми за премногую его добродетель, юже имяше преже к Богу и ко всем сущим под ним: тем же и по смерти отца своего велику память створи: церкви украси и монастыри востави и церковь сконча, юже бе заложи преже отець его святаго Спаса камену». Об этой любви ростовцев и суздальцев к Андрею, ничего общего, конечно, не имевшей с его добродетелью, поговорим ниже. Запись сделана в первый год княжения Андрея и носит еще безоблачный ростовский характер.

Нам остается теперь коснуться вопроса о том, что собою представляли летописные записи владимирские, или владимирский Летописец, времени князя Андрея, видимо, полностью включенный владимирским сводчиком 1177 г. в свой труд. Изучение этого источника дает нам несколько наблюдений над политической жизнью Ростово-Суздальского края времени Андрея Боголюбского.

Если мы в части текста Лаврентьевской летописи от 1158 г. до 1175 г. станем отбирать известия, которые без колебания можно отнести к составу этого владимирского Летописца времени Андрея, то у нас получится подбор известий, далеко не отражающий ни княжеской деятельности, ни личности Андрея Боголюбского. Прежде всего очевидно, что Летописец велся при главной церкви города Владимира: не только большинство известий связано с этой церковью (постройка, роспись, похороны в ней членов княжеского дома) , но главной иконе этой церкви приписываются победы Андрея и его сына Мстислава (1164 и 1172 гг.), как и изгнание из Владимира Феодорца. Подобного рода средневековый прием церковников связывать те или иные популярные события со своею церковью можно проследить не только на русском или византийском, но и западноевропейском материале. Невольно затем бросается в глаза незначительное количество записей, при несомненно последовательно ведущемся записывании, причем почти совершенно отсутствуют записи о личных или семейных делах князя, как известно, весьма часто составляющие главную тему под пером других летописателей. Вот почему мы так мало знаем о сложных семейных отношениях в доме Юрия Долгорукого с тех пор, как во главу этого дома вступил старший сын его Андрей. Из случайной обмолвки владимирского свода 1177 г. в повествовании под 1175 г. мы неожиданно узнаем, что вступление Андрея на Ростово-Суздальское княжение произошло против воли отца, что ростовцы и суздальцы присягали Юрию «на меньших детех, на Михалце и на брате и, преступивше хрестное целованье, посадиша Андреа». Следовательно, та премногая добродетель Андрея, о которой говорит последняя запись ростовского Летописца времени Юрия (Лаврентьевская летопись под 1157 г.), за которую «любили» ростовцы и суздальцы Андрея, заключалась в том, что Андрей согласился пойти против распоряжения отца и оставил без внимания нарушение присяги отцу со стороны ростовцев и суздальцев. Но эта обмолвка владимирского сводчика 1177 г. допущена почти чрез два года после смерти Андрея и неизвестно, решился бы сводчик сказать об этом при жизни князя.{66} Южнорусское летописание сохранило нам указание, что у Андрея с братьями и главными сотрудниками покойного Юрия были весьма серьезные отношения, выразившиеся уже в 1162 г. в том, что Андрей «братью свою погна: Мстислава и Василка и два Ростиславича, сыновца своя, и мужи отца своего передний».{67} В эту семейную распрю сейчас же вошла византийская дипломатия: император пригласил в том же 1162 г. Мстислава и Василка с их матерью к себе, в Империю, причем Василько получил от императора 4 города на Дунае, а Мстислав — волость Отскалана. Братья, направляясь в Византию на житье, взяли с собою еще «молодого» своего брата Всеволода, будущего первого великого князя Владимирского. Но все эти столкновения Андрея с братьями, мачехой и передними мужами отца, даже семейные дела самого Андрея и судьбы его детей — не составляют материала записей владимирского летописания и даже косвенно в этих записях не отражены. Летописатель, церковник главной церкви города Владимира, очевидно, далек от княжеского двора и явно избегает вдаваться в описание деятельности и личной жизни своего князя. Чрез записи этого владимирского Летописца мы совершенно не знаем: когда и как была перенесена столица княжества во Владимир, где проживал сам князь, что делал сам, посылая в ответственные походы на Киев, Новгород и болгар своих сыновей, и др. Итак, при Андрее Боголюбском не было летописания в смысле княжеской заботы о нем, а тем более руководства по его составлению. А это приводит к тому, что мы об Андрее с его смелыми и широкими планами, проводимыми решительно и круто, знаем лишь по косвенным отражениям его деятельности в летописании современного ему юга и Новгорода, а конкретной обстановки его борьбы, достижений его жизни мы не имеем, хотя летописание за это время во Владимире ведется систематически из года в год. А ведь в лице этого князя мы несомненно имеем опережающего свое время и современников смелого и крутого деятеля, весьма рано оценившего и упадочность «Русской земли», и растущую мощь Ростово-Суздальского края и решившего, порывая все традиции своего рода и всех русских феодальных княжеств, по-новому поставить соотношение сил и внутри Ростово-Суздальского края, и внутри русских княжеств, как и внешне-политические связи Русской земли.

Если наше предположение о том, что рассказы об убийстве Андрея и о борьбе за его наследство нужно отнести к перу сводчика 1177 г., верно, то сводчик 1177 г. без колебаний может быть определен как церковник той же главной церкви города Владимира, как и летописатель. Повествования 1175, 1176 и 1177 гг. без всякой меры пересыпаны благочестивыми рассуждениями о том, что во всех перипетиях борьбы за наследство Андрея икона главной Владимирской церкви оказывает свою чудесную помощь, благодаря которой в конце концов побеждает Михалка и Всеволод.

В рассказе об убийстве Андрея{68} мы находим упоминание в числе лиц, участвующих в похоронах князя, игумена этой главной Владимирской церкви Феодула. Полагаю, что под его руководством велись как записи, составившие материал владимирского Летописца времени Андрея, так и составление Владимирского свода 1177 г.

Те политические тенденции, которые провел в своем труде владимирский сводчик 1177 г., совершенно соответствуют тем политическим планам, над осуществлением которых трудился всю жизнь Андрей Боголюбский. Для Ростово-Суздальского края на смену Ростова выдвигался примат Владимира, свободного от старых традиций и от влияния местного боярства; для всей системы русских феодальных княжеств на смену Киева выдвигался примат того же Владимира как политического распорядительного центра. Такая перемена политической конструкции как внутри Ростово-Суздальского края, так и внутри феодальной системы русских княжеств не лежала в возможностях только сильной княжеской власти, потому что подобного рода перемещения политических центров края или всей страны не могли совершаться без согласия на то императорской власти Византии, которая как главная власть русской церкви одна могла разрешить или не разрешить открытие новой епископии во вновь избранной князем столице и перемещать или не перемещать митрополию из Киева. Быстрый рост Ростово-Суздальского края в богатейшее и сильнейшее княжество наряду с упадком былого могущества и расцвета княжеств юга, «Русской земли», не мог вызвать особого сочувствия Византии или желания с ее стороны помочь владимирскому князю в осуществлении его планов. В деятельности Андрея Боголюбского Империя могла опасаться его пренебрежения интересами Киева, вопросами обороны южной границы, тогда как главная забота Византии заключалась в возможности вовлечения южнорусских княжеств в борьбу со степью для помощи и защиты византийских степных пограничий. Перемещение митрополии из Киева на север, конечно, совершенно разрушало в этом смысле все виды Византии, поскольку митрополит в Киеве являлся не только постоянным советчиком Империи по русским делам, но и весьма деятельным центром по созданию в нужный для Империи момент военной помощи русских княжеств. Византийский придворный историк начала XIII в. Никита Хониат, рассказывая о союзных походах русских князей в конце XII в. на половцев в помощь Империи, прямо называет киевского митрополита как организатора этих походов: русские князья показали свою готовность помочь Империи «частью по собственному побуждению, частью уступая мольбам своего архипастыря». Вот почему все домогания Андрея о перемещении или разделе митрополии, как ослабляющие позицию киевского митрополита, были отклонены императором. Выдвигая галицкого князя как соперника князю владимиро-суздальскому в вопросе обладания Киевом Империя только в дроблении сил нового сильнейшего Ростово-Суздальского княжества в это время и в ближайшие годы видела свою основную задачу. Вот почему Империя следит и вмешивается в борьбу Андрея с братьями, приглашает последних к себе и не признает Владимир новою столицею княжества, т. е. не назначает туда епископа, считая по-старому весь Ростово-Суздальский край под управлением города Ростова, где и находится единый епископ всего княжества.

Неудачи Андрея в сношениях с Византией не остановили подобного рода домогании со стороны Всеволода, и составление Владимирского свода 1177 г., этого исторического доказательства прав Владимира на звание столицы Ростово-Суздальского княжества и всех русских княжеств, является тому одним из свидетельств.

Все дипломатические сношения русских княжеств с Империей проходили чрез киевского митрополита. Несомненно, что и Владимирский свод 1177 г. подвергся той же участи. Вот почему в его составе теперь можно указать два места, которые ведут нас к руке киевского митрополита. В повествовании о якобы чудесном изгнании из Владимира «лжаго владыки Феодорца» (под 1169 г.) еще С. М. Соловьев усматривал необычное для летописных текстов содержание. Действительно, оно скорее напоминает изложение следственного дела политического преступника, заслужившего от императора обычную в Византии, но необычную у нас страшную физическую казнь, установленную и широко практиковавшуюся в Империи в отношении политических преступников. В записях владимирского Летописца времени Андрея, откуда мог быть взят этот рассказ о Феодорце владимирском сводчиком 1177 г., при известной нам сдержанности Летописца в изложении политических событий могло читаться только сообщение об изгнании Феодорца из Владимира, причем давалась точная дата этого события (8 мая). Дальнейшее же повествование о действиях над Феодорцем киевского митрополита в Киеве («повеле ему язык урезати, яко злодею и еретику, и руку правую утяти, и очи ему выняти»), как и формулировка всех преступлений Феодорца — добавлены, как думается, по требованию митрополита, причем дано и пояснение: «Се же списахом, да не наскакают неции на святительскый сан, но его же позоветь Бог». Под «Богом» разумеется согласие на назначении Феодорца епископом во Владимир со стороны киевского митрополита. Казнь Феодорца имела особо же стойкую, устрашающую форму и, конечно, была необходима с точки зрения агента византийской власти надолго об этой казни заставить помнить русских политических деятелей.

Думаю, что к митрополичьему же участию в просмотре материала Владимирского свода 1177 г. можно отнести приписку в повествовании под 1164 г. о «ереси леонтианьской», где сообщалось, как эта ересь была изобличена за пределами Ростово-Суздальского княжества — в далекой Империи, пред лицом самого императора.

Если вероятно наше предположение о том, что составление Владимирского свода 1177 г. было предпринято с целью приведения исторического доказательства прав Владимира на звание столицы Ростово-Суздальского края и всех русских княжеств, то, как говорят факты политической жизни Руси последующих годов, домогания владимиро-суздальского князя и на этот раз остались безуспешны.

§ 3. Владимирский великокняжеский свод 1193 г.

Последующий этап владимирского летописания после свода 1177 г., как мы уже говорили выше, был летописный свод 1193 г. {69 }Несомненно, сводчик 1193 г. в основу своего труда положил Владимирский свод 1177 г., продолжил его повествование до 1193 г. и привлек княжеский Летописец Переяславля Русского для пополнения своих северных известий на пространстве 1177—1193 гг. известиями южнорусскими. Однако ближайшее изучение работы сводчика 1193 г. обнаруживает перед нами, что эта работа протекала более углубленно, чем мы это сейчас установили, почему нам нужно задержаться над рассмотрением этого вопроса.

Прежде всего мы постараемся изучить в своде 1193 г. изложение известий 1178—1193 гг. за вычетом из них тех трех южнорусских повествований княжеского Летописца Переяславля Русского, которые сводчик 1193 г., как мы уже указывали, занес в свой свод под 1185, 1186 и 1188 гг.

Просматривая записи 1178—1193 гг., мы непременно обратим внимание на обилие среди них известий, имеющих точную датировку, кроме простого приурочения к определенному году. Эти датированные известия количественно превышают известия недатированные (19 и 15), причем датировка тянется на пространстве всех указанных лет без значительных перерывов.[899] Отсюда мы без колебаний выводим, что владимирское летописание за 1178— 1193 гг. велось без перерывов.

Просматривая манеру и состав записей за 1178—1193 гг., вновь видим, что владимирское летописание ведется церковниками главной владимирской церкви: известий, связанных с церковными делами и этою церковью, весьма много среди записей 1178—1193 гг. и они почти все датированы. Но этого мало: весьма многочисленны известия, связанные между собою, так сказать, единым литературным приемом, который состоит в том, что после изложения того или иного факта автор переходит в роль церковного проповедника, снабжая изложение поучениями. С литературной точки зрения все эти поучения, всегда весьма отвлеченного содержания, не дающие поэтому историку точек опоры для уловления за этими поучениями каких-либо фактов или обстоятельств действительной жизни, — можно смело отнести к перу одного и того же писателя: настолько однообразны содержание, стиль и даже фразеология этих поучений.

Итак, имеем основания полагать, что после составления летописного свода 1177 г. летописание во Владимире продолжает оставаться в руках церковников главной владимирской церкви, ведется непрерывно и на протяжении 1178—1193 гг. выполняется едва ли не одним и тем же лицом.

Отмечаем близость летописания этой поры, в противоположность летописанию 1158—1175 гг., ко двору князя Всеволода. Она усматривается не только в обилии и точной датировке семейных событий князя (рождение детей, их постриги и всажение на коня, их смерти, смерти членов княжеского дома), но и в некоторых подробностях повествования о междукняжеских отношениях, в которых участвует князь Всеволод и по поводу которых раскрывались замыслы Всеволода, а также в решительном тоне изложения некоторых щекотливых случаев, как, например, в случае обвинения черниговского епископа, выполнявшего дипломатическое поручение рязанских князей ко Всеволоду, во лжи и перевете с указанием даже на желание Всеволода арестовать было этого оборотливого дипломата, и др. Близость летописателя ко Всеволоду позволяет считать летописание княжеским, хотя летописатель и выполнял свою работу при главной церкви Владимира.

В 1193 г. по какой-то, нам сейчас ближе неопределимой, причине было предпринято составление нового владимирского летописного свода, т. е. был просмотрен весь материал и предшествующего свода 1177 г., и накопленного владимирского Летописца за 1178—1193 гг., и материал этот был пополнен привлечением нового южнорусского источника — княжеского Летописца Переяславля Русского, кончавшегося известием о смерти переяславского князя Владимира Глебовича. Постараемся теперь установить отношение сводчика 1193 г. к своим источникам.

Мы уже говорили, что в основу своей работы сводчик 1193 г. положил предшествующий свод 1177 г. К сожалению, у нас мало данных для суждения о том, что сокращал или опускал он из материала текста свода 1177 г. Но то уже нам известное наблюдение, что в повествовании о жестоком ослеплении пленных Ростиславичей во Владимире в 1177 г. сводчик 1193 г. опустил последние строки, в которых излагался самый акт ослепления{70}, показывает, что сводчик 1193 г. не совершенно безразлично относился к работе редактирования текста свода 1177 г. и, видимо, уже не разделял той жестокой радости владимирца над гибелью незадачливых кандидатов на Ростово-Суздальское княжество, выдвинутых городом Ростовом, которою был проникнут сводчик 1177 г.

Привлекая новый южнорусский источник против свода 1177 г., для пополнения южнорусскими известиями владимирских материалов за 1178—1193 гг., сводчик 1193 г. не ограничил использование этого южнорусского источника извлечением трех известий (1185, 1186 и 1188 гг.), но просмотрел весь текст свода 1177 г. от начала и до конца с целью пополнить его содержание новыми южнорусскими известиями, каких могло там не быть, или по отсутствию их в епископском Летописце Переяславля Русского, которым пользовался сводчик 1177 г., или в связи с пропуском их по тем или иным соображениям сводчика 1177 г. Результатом такого просмотра материала свода 1177 г. в его южнорусских известиях и сверки этих известий с новым южнорусским источником, бывшим теперь в руках сводчика 1193 г., получился значительный след руки сводчика 1193 г. на тексте свода 1177 г. Не говоря уже о дублировке некоторых южнорусских известий, о которой мы упоминали выше, остановимся на том, что сводчик 1193 г., имея в начале своего южнорусского источника, т. е. княжеского Летописца Переяславля Русского «Повесть временных лет» редакции 1118 г., и находя некоторые расхождения между этой редакцией и той, которая читалась в своде 1177 г., взятая из епископского Летописца Переяславля Русского, т. е. сильвестровской редакцией 1116 г., —попытался сблизить эти две редакции, не заменяя, к счастью, прежнего изложения новым. О получившемся в результате этого сближения тексте «Повести временных лет» весьма подробно говорит А. А. Шахматов в «Обозрении русских летописных сводов XIV—XVI вв.» (в конце главы I), и нужно настоятельно рекомендовать ознакомление с этим анализом текста, хотя А. А. Шахматов несколько по-иному объясняет момент сближения этих двух редакций. Мы остановимся здесь только на одном месте работы в указанном смысле сводчика 1193 г., поскольку это необходимо нам для последующих выводов. Мы знаем, что сильвестровская редакция 1116 г. под 862 г. сообщала о призвании князей, повторяя версию несторовской редакции о том, что призванные Рюрик, Синеус и Трувор сели: первый в Новгороде, второй на Белоозере, а третий в Изборске. Редакция «Повести временных лет» 1118г., как уже было указано выше, отличалась от сильвестровской, в числе других известий и здесь внеся в несторовскую версию о призвании ладожское сказание о том, что Рюрик сел первоначально в Ладоге и перешел в Новгород позднее, после смерти братьев. Увидев разноречие этих двух редакций «Повести временных лет» и не решаясь следовать на за одною из них, сводчик 1193 г. в фразе свода 1177 г.: «Старейший Рюрик седе Новегороде, а другии Синеус на Белеозере, а третий Изборьсте Трувор» — опустил слова: «седе Новегороде», вероятно оставив незаполненной часть строки, чтобы читатель знал, что здесь сознательное опущение.{71} Если позднейшая переписка слила текст в сплошную строку, то она его не переиначила, так что фраза эта до сих пор читается без слов «седе в Новгороде» в Лаврентьевской летописи и так же читалась в Троицкой (начала XV в.). По свидетельству Карамзина, чьею-то позднейшею (против текста) рукою в Троицкой летописи сверху «над именем Рюрика» было прописано: «Новг.».

Два приведенных факта изменения текста свода 1177 г. редакционною рукою сводчика 1193 г., думается мне, дают право говорить, что в общем сводчик 1193 г. осторожно и внимательно отнесся к труду своего предшественника: он не позволил себе заменить неудобного места в изложении 1177 г., а ограничился его опущением, он не устранил древней версии рассказа 862 г., а лишь дал читателю сигнал о ее спорности.

Пополнение текста свода 1177 г. южными известиями сводчик 1193 г. делал без нарушения той основной конструкции свода 1177 г., согласно которой после 1157 г. южнорусские известия привлекались весьма сдержанно и ставились на второй план. Обратим внимание, что все дублировки южнорусских известий в своде 1193 г. падают на время от «Повести временных лет» до 1157 г., т. е. именно в этой части редактор 1193 г. имел в виду увеличить количество южнорусских известий, против чего едва ли бы возражал и сводчик 1177 г. Исключением здесь является дублировка рассказа о походе на половцев Михалки; в своде 1177 г. он читался под 1169 г., а сводчик 1193 г. повторил под 1171 г. Но не надо забывать, что герой этого рассказа является и героем города Владимира, добывшим победу Владимиру над Ростовом. Увеличение количества известий о подвигах Михалки на юге не имел в виду увеличения южнорусских известий, как таковых.

Итак, не нарушая основ конструкции свода 1177 г. в распределении известий южнорусских, сводчик 1193 г., можно сказать, продолжил и углубил эту конструкцию для 1178—1193 гг., потому что из всего княжеского Летописца Переяславля Русского он в свою работу, в пределах 1178—1193 гг., внес только три известия. Уже на основании только скупого отбора можно догадываться, что все события, изложенные в этих известиях, были тесно связаны с политикою владимирского великого князя Всеволода на юге. Действительно, смерть переяславского князя Владимира Глебовича, отмеченная в своде 1193 г. под 1188 г., конечно, была не безразличным фактом южнорусских дел для владимиро-суздальского князя, потому что, как говорилось выше, Владимир Глебович на юге являлся выполнителем задач и планов Всеволода; поход Игоря на половцев,{72} отмеченный сводчиком 1193 г. под 1186 г., был предпринят Игорем если не по поручению Всеволода, то при его поддержке, на что прямо указывает автор «Слова о полку Игореве», только в отношении одного Всеволода высказывая упрек, что он не участвовал лично в походе, а только мыслью издалека охраняет свой отчий стол, т. е. Переяславль Русский; наконец, союзный поход князей на половцев, отмеченный в своде 1193 г. под 1185 г., был предпринят при поддержке Всеволода, что ясно из участия в этом походе переяславского князя Владимира, представителя Всеволода на юге.

В этой связи не лишено интереса то наблюдение, что рассказ об Игоревом походе, взятый из княжеского Летописца Русского Переяславля, передан сводчиком 1193 г. не полно: он оборвал его после сообщения о бегстве Игоря из плена. К этому оборванному рассказу сводчик 1193 г. присоединил поучение, совершенно в том же стиле и в той же фразеологии, какие мы встречаем и под другими годами этого свода. Княжеский Летописец Русского Переяславля о походе Игоря говорил саркастически и без всякого сожаления к печальному исходу этого похода, а о бегстве Игоря из плена — без сочувствия и одобрения («И по малых днех ускочи Игорь князь у половець»). Вот почему лирическое поучение сводчика 1193 г. о праведности Игоря и о неудаче его похода как наказании за наши грехи, приписанное к изложению похода Игоря, звучит диссонансом и выглядит плохо пришитым куском.

То наблюдение, что поучение здесь пришито к тексту, взятому из южнорусского источника, говорит нам, что автор владимирского Летописца за 1178—1193 гг. и составитель свода 1193 г. было одно и то же лицо, т. е. все такого же рода поучения были, как мы знаем, литературною манерою владимирского летописателя за 1178— 1193 гг. Если это положение мы попробовали бы опровергнуть тем предположением, что все поучения в известиях 1178—1193 гг. (как и поучение, вставленное в рассказ об Игоревом походе) являются обработкою владимирского Летописца за 1178—1193 гг. рукою сводчика 1193 г. и, таким образом, составитель свода 1193 г. и составитель владимирского Летописца за 1178—1193 гг. могут быть разными лицами (хотя оба церковники и оба из числа церковников главной владимирской церкви), то это не нашло бы подтверждения в анализе записей владимирского Летописца за 1178—1193 гг., где поучения вовсе не составляют только дополнительных моментов к изложению фактов, но и вплетены в самое изложение фактов, которое часто пересыпано поучительными цитатами, роднящими перо их автора с пером автора поучений (ср. в этом смысле характеристику Луки под 1185 г.; описание чувств автора в связи с буйными помыслами рязанских Глебовичей под 1186 г.; описание лжи и переветничества Порфирия под 1187 г., и др.).

Итак, в 1193 г. во Владимире была по какому-то поводу прервана обычная работа по записыванию из года в год известий, ведшаяся при главной церкви Владимира, и было предпринято составление нового летописного свода, выполненное, как можно думать, тем же лицом, которое вело ежегодные записи. Что такое предприятие было рассчитано не на местного читателя, едва ли подлежит сомнению. Но разгадать ближе причину составления свода 1193 г. трудно.

Из записей владимирского Летописца за 1178—1193 гг. при внимательном чтении вытекает, что в 1185—1186 гг. Всеволод получил титул великого князя:{73} с 1186 г. он называется уже этим титулом.[900] Заметим, что до этого ни один еще русский князь не носил такого титула со времени установления на Руси в 1037 г. императорской власти. Киевский князь, который во внешних сношениях с Империей и половцами считался главою русских князей, носил тот же титул, как и все другие русские князья: объясняя особое положение киевского князя по пребыванию в его городе агента Империи (митрополита), один греческий источник конца XI в. называет его первостольником (prothotronos), а не великим князем. Что мог означать для владимиро-суздальского князя этот новый титул? Кроме подчеркнутого выдвижения из среды других князей как сильнейшего, титул этот, если опираться на позднейшую (XIV в.) практику русско-византийских отношений, когда особенно широко Византия производила раздачу великокняжеских титулов русским князьям, — мог означать для получившего этот титул князя право непосредственных сношений с Империей. При наличии митрополита в Киеве, а не во Владимире Всеволод теперь, в сущности, получал право сноситься с киевским митрополитом, минуя киевского князя. Действительно, в 1185 г. Всеволод просит киевского князя и митрополита о поставлении себе епископом Луку, а в 1190 г. просто посылает кандидата на епископскую кафедру Ростово-Суздальского края в Киев для поставления.

Примечательно, что, несмотря на значительное изменение позиции Империи к 1193 г. в связи с обессилением Византии от болгарского восстания, протекавшего многие годы при половецкой поддержке, против чего Империя не умела и не могла принять мер действительной защиты для своих коренных и богатейших областей, т. е. Византия теперь казалось бы готова была идти на многие уступки, нуждаясь в военной поддержке русских княжеств, — Всеволод, получив титул великого князя, не смог получить признания за Владимиром значения столицы Ростово-Суздальского княжества: поставленный в 1190 г. новый епископ едет сначала «на свой стол» в Ростов, затем в Суздаль и только после этого приезжает во Владимир. Конечно, епископ числится только по Ростову, проживая там, где находится князь (ср.: в 1192 г. князь и епископ в Суздале, в 1193 г. оба во Владимире).

Как сильнейший и богатейший князь из среды многочисленных русских князей, Всеволод легче других мог пойти на помощь Империи в деле организации степных походов для отвлечения половцев от вторжений в пределы Империи. Нет сомнения, что Всеволод и оказывал эту помощь. Союзный поход русских князей в 1184 г., отнесенный сводчиком 1193 г. к 1185 г., как и поход Игоря Новгород-Северского, был предпринят не без содействия Всеволода средствами и людьми. Конечно, только поэтому владимирский сводчик 1193 г. внес сообщения об этих походах в свою работу. Но положение Империи после этих походов 1184 г. и 1185 г. не изменилось к лучшему. Нужда в русской помощи, как об этом говорит византийский придворный историограф того времени Н. Хониат, была постоянной, а русские помогали плохо. Заметим, что ко Всеволоду обращались тогда не только византийцы с просьбой о помощи. К нему обращались болгары, очевидно, желая добиться его нейтралитета в их борьбе с Византией. Об этом можно заключить по тому, что в 1197 г. Всеволод получает церковные подарки из Солуня, который в эти годы был в болгарском обладании. Однако в 1199 г. Всеволод все же предпринял поход из Ростово-Суздальского края в степь. Можно думать, что в техническом смысле это был трудный поход. Он закончился удачно: Всеволод прошел в «зимовища» половцев, «възле Дон». Но Н. Хониат отмечает в своей истории более поздний поход на половцев Романа Галицкого (1202 г.) и ни словом не упоминает о походе Всеволода.

§ 4. Владимирский великокняжеский свод 1212 г.

О Владимирском своде 1212 г. мы уже говорили выше. Этот свод был положен в основу начатого было летописания Переяславля Суздальского при Ярославе Всеволодовиче и дошел до нас только в переяславской обработке. О восстановлении текста этого Владимирского свода 1212 г. из Радзивилловской летописи (в двух ее списках) и Летописца Переяславля Суздальского как задаче осуществимой говорить можно потому, что переяславская обработка его была весьма незначительна (Летописец Переяславля Суздальского), как и незначительно было исправление текста этой переяславской обработки по тексту одного из этапов образования текста Лаврентьевской летописи (оба списка Радзивилловской летописи).

Что мы можем сказать о материалах, которыми располагал для своей работы владимирский сводчик 1212 г., и о характере его работы над этими материалами, как и над всем сводом?

Несомненно, владимирский сводчик 1212 г. в основу своей работы положил предшествовавший свод 1193 г. Отсюда всем известная близость текстов Лаврентьевской летописи (свод 1193 г.) с текстом Радзивилловской (свод 1212 г.). Несомненно и то, что Владимирский свод 1193 г. имел ко времени составления свода 1212 г. наросшие за 1193—1212 гг. ежегодные летописные приписки, которыми, конечно, воспользовался для своей работы сводчик 1212 г. Наконец, несомненно и то, что для пополнения владимирских записей 1193— 1212 гг. был привлечен сводчиком 1212 г. южнорусский источник, о чем красноречиво говорит большое количество южнорусских известий в этой части работы сводчика 1212 г.

Характер и темы ежегодных записей владимирских за 1194— 1212 гг., составлявших приписки к своду 1193 г., дают нам право думать, что ведение летописания во Владимире после составления свода 1193 г. остается предметом забот церковников той же главной Владимирской церкви. Однако сводчик 1212 г. не все эти записи за 1193—1212 гг. включил в свою работу. Из сличения текстов Лаврентьевской летописи с Радзивилловской мы видим на пространстве 1193—1197 гг., что часть известий, имеющихся в Лаврентьевской, где сохранился Владимирский свод 1193 г. с этими дальнейшими владимирскими летописными записями, в Радзивилловской (т. е. в своде 1212 г.) —опущена. Чем же руководствовался сводчик 1212 г., опуская из этих записей те или иные известия?

Обращает на себя внимание, что во владимирских записях 1193— 1212 гг., читаемых в своде 1212 г. (т. е. в Радзивилловской летописи) , мы не находим того назойливого поучительного тона, который, как мы знаем, характерен во владимирских записях, читаемых в составе сводов 1177 и 1193 гг. Нельзя ли на этом основании заподозрить, что владимирское летописание, с 1158 г. ведшееся при главной церкви Владимира, в момент составления свода 1212 г. было изъято из рук церковников? Такое предположение переходит в уверенность при рассмотрении главных случаев сокращений сводчиком 1212 г. владимирских записей на пространстве 1193—1197 гг.

Под 1194 г. сводчик 1212 г. опустил 2 известия об обновлении церквей во Владимире и Суздале. Последнее из этих известий сопровождалось похвалою епископу Ивану, средствами и стараниями которого обе церкви были отремонтированы. Сопоставим это с известием о том, что после смерти Всеволода у владимирского великого князя Юрия с этим Иваном, епископом «всей земли Ростовской», сложились недобрые отношения, т. к. Иван, как епископ Ростова, не сумел занять надлежащей, с точки зрения великого князя, позиции в борьбе братьев — Константина и Юрия — за наследство Всеволода. В ростовской записи (теперь сохраняющейся в Лаврентьевской летописи), записи, конечно, благожелательной этому Ивану, сообщается под 1214 г., что последний «отписался» от епископства всей Ростовской земли и ушел на покой. Переяславский же Летописец князя Ярослава, дружественный Юрию и враждебный Константину, под тем же 1214 г. записал, что владимирцы «с князем своим Гюрьемь изгнаша Иоанна из епископства, зане не право творяше». Не имеем ли мы теперь право думать, что сводчик 1212 г., отражая неудовольствие князя Юрия и владимирцев, выкинул из записей 1193—1212 г. то, что было связано с именем епископа Ивана в благоприятном для последнего смысле? Тогда отнесем сюда же и опущение сводчиком 1212 г. поучения по случаю пожара во Владимире, читавшегося в своде 1193 г. в самом конце описания этого последнего года. Можно думать, что поучение было сказано епископом Иваном, и сводчик 1212 г. нашел нужным это поучение также вычеркнуть.{74}

Итак, Владимирский свод 1212 г. был составлен лицом, близким к князю Юрию и разделявшим его недовольство политической позицией епископа Ивана. Сверх того мы отметим, что лицо это не считало непременным насыщение летописных записей потоком цитат из церковных книг и поучений. Этим, как мы увидим ниже, реформаторская сторона редактора свода 1212 г. в деле обработки летописных текстов далеко не исчерпывалась.

Для пополнения южнорусскими известиями своих владимирских записей на пространстве 1193—1212 гг. владимирский сводчик 1212 г., как мы уже говорили, привлек южнорусский источник. И на этот раз источником был княжеский Летописец Переяславля Русского, как то было у сводчика 1193 г. В доказательство достаточно привести несколько записей этого южного источника в составе известий Владимирского свода 1212 г. (т. е. в Радзивилловской летописи и Летописце Переяславля Суздальского). Под 1199 г. сказано: «Того же лета преставися князь Ярослав Мстиславичь в Русском Переяславли»;{75} под 1203 г. подробно сообщено о радости в Русском Переяславле по случаю посылки туда Всеволодом сына Ярослава; под 1205 г. в описании борьбы Романа Галицкого с Рюриком Киевским отмечено, что на княжеский съезд в Треполье приехал сын Рюрика, «быв у шюрина своего у Переяславли»;{76} под тем же годом в известии о походе союзных князей на половцев — Ярослав, князь Русского Переяславля, назван сразу же за киевским Рюриком, т. е. раньше Романа Галицкого, что возможно было только в тексте Переяславского летописца, т. к. Роман в то время был сильнейшим князем на юге, соперник владимиро-суздальскому Всеволоду по Киеву, а Ярослав был 15-летним мальчиком и сидел на беднейшем столе из числа южных княжеств. Последним известием этого княжеского Летописца Переяславля Русского, включенным в свод 1212 г., является известие 1209 г. (о смерти Олега в Белгороде).[901]

Полагая в основу своей летописной работы Владимирский свод 1193 г., владимирский сводчик 1212 г. явно старался ни в чем не нарушить переданной сводом 1193 г. конструкции русской истории, впервые предложенной сводчиком 1177 г. Использование своего южнорусского источника сводчик 1212г. вел поэтому в том же смысле, как сводчик 1193 г. И если количество выписок у сводчика 1212г. оказалось больше, чем те три выписки, которые сделал для своей работы сводчик 1193 г., то это объяснялось тем, что ко времени составления свода 1212г. дела на юге стали предметом более пристального внимания владимиро-суздальского князя и настолько тесно теперь переплетались с планами и ходами его политики, что без сообщения о южнорусских событиях многое из дел владимиро-суздальских было бы просто непонятно. Не забудем хотя бы того факта, что в эти именно годы Всеволод владимиро-суздальский семь лет держит Русский Переяславль в своем обладании чрез сына своего Ярослава.

Считаю, что это освоение Всеволодом на юге Переяславского стола вызвало в своде 1212 г. еще и другое отражение. Редактор выпустил из материала владимирских записей 1193—1212 гг. известие, стоявшее там под 1195 г. (оно сохранилось в Лаврентьевской летописи): «Посла благоверный и христолюбивый князь Всеволод Гюргевичь тивуна своего Гюрю с людми в Русь. И созда град на Городци на Въстри, обнови свою отчину». Теперь, в пору освоения на юге всего Переяславского княжества, было, конечно, политически ошибочно и смешно умиляться над обладанием небольшого Юрьева куска в «Русской земле».

Но если владимирский сводчик 1212 г. в своей общей политической установке оставался на позиции сводов 1177—1193 гг., то это не означало того, что он оставил неприкосновенным материал текста этих сводов. Напротив, он подверг этот материал значительной обработке, о которой необходимо сказать подробнее, как о весьма любопытном явлении в истории нашего летописания.

Имеем все основания думать, что княжеский Летописец Переяславля Русского, использованный сводчиком 1212 г., был простым повторением княжеского Летописца Переяславля Русского редакции 1188 г. (использованной сводчиком 1193 г.) с продолжением или приписками, которые охватывали время от 1188 г. по крайней мере до 1209 г. Обладая этим источником, сводчик 1212 г. имел возможность вновь сличить, подобно сводчику 1193 г., «Повесть временных лет» сильвестровской редакции (через свод 1177 г.) с «Повестью временных лет» редакции 1118 г. (в княжеском Летописце Переяславля Русского). Сличение это сказалось в том, что сводчик 1212 г. в рассказе под 862 г. о призвании князей отверг компромиссное изложение сводчика 1193 г. (т. е. опущение указания места первоначального поселения Рюрика) и включил ладожскую версию редакции 1118 г. Однако гораздо любопытнее те поправки в тексте свода 1177 г., которые счел возможными внести сводчик 1212 г. Он работал после смерти Всеволода, когда многое из первых лет его 35-летнего княжения было уже забыто, а многие деятели и очевидцы этих лет сошли с политической и жизненной сцены. Это, по-видимому, и дало сводчику 1212 г. возможность внести две поправки в повествование 1176—1177 гг. о борьбе князей за наследство Андрея Боголюбского. Обе поправки имели целью обелить и возвеличить память Всеволода, что и понятно в своде, посвященном его памяти, т. е. оконченном после смерти Всеволода. Первая поправка заключалась в том, что в текст рассказа, где излагалась борьба и победа Михалки и владимирцев, сводчик 1212 г. систематически приписал к имени Михалки имя Всеволода, сделав последнего этим приемом для читателей не только наследником, но и соучастником подвигов Михалки. Вторая поправка была сделана в конце повествования 1177 г. Вспомним, что сводчик 1193 г. не решил повторить заключительных строк свода 1177 г. об ослеплении пленных Ростиславичей от руки владимирцев. Сводчик 1212г. только приписал к этому оборванному повествованию сводчика 1193 г. фразу: «и пустиша ею из земли», чем совершенно изменил развязку дела: владимирцы не ослепили пленных князей, а потребовали только у Всеволода изгнания их из пределов Ростово-Суздальской земли. Этим сводчик 1212 г. снимал с памяти Всеволода одно из самых темных его политических пятен.{77 }Сводчик 1212 г. проработал, можно смело сказать, весь текст свода 1193 г. Он работал как настойчивый и внимательный редактор. Если просмотреть любое издание Лаврентьевской летописи в 1 т. Полного Собрания Русских Летописей, где текст начиная от «Повести временных лет» и до 1206 г. дан в разночтениях с Радзивилловскою летописью (в ее обоих списках), т. е. где перед нами отмечена в «вариантах» вся редакторская работа сводчика 1212 г. над текстом свода 1193 г., то нельзя не вынести того впечатления, что в этой редакторской работе сводчик 1212г. одушевлялся некоторыми общими соображениями. Прежде всего, он довольно последовательно опустил на всем протяжении текста свода 1193 г. известия малоинтересные, с его точки зрения: о смертях и поставлениях некоторых епископов (в Чернигове, в Переяславле Русском и некоторых других южных княжествах), о смертях и погребениях княгинь и княжен.{78} Он желал придать записям большую краткость в части датировок, опуская для того всю церковную сторону этих датировок, т. е. обычные указания на церковные праздники и на названия святых. Вместо, скажем, выражения свода 1193 г.: «месяца мая в 2 день на Перенесенье святою мученику Бориса и Глеба» в своде 1212г. стремился обновить язык изложения, отмести старинные слова, к его времени ставшие непонятными, обновить также фразеологию.

Летописные наши тексты в истории литературного языка занимают свое особое место. В своей истории язык летописного повествования не однажды испытывал на себе попытки сближения с языком других родов литературы и даже языком разговорным, потому что устойчивость языка летописных текстов с течением времени начинала грозить затруднением для читателя в понимании смысла изложения. Сводчик 1212 г., несомненно, принадлежал к числу реформаторов языка летописания. Он ставил своей целью дать читателю вместо древнего и уже невразумительного своею лексикой и фразеологией текста текст современный и удобопонятный. Его подновления для нас любопытны, потому что своею ошибочностью показывают нам, что подновляемые слова давно уже ушли из современного сводчику 1212 г. литературного и разговорного языка. Так, например, слово «корста» (гроб) он заменил в одном случае словом «рака» (под 1015 г.), т. к. для него из контекста было ясно, что разумелось вместилище для трупа, а в другом случае (под 1093 г.) — словом «крест», т. к. рассказ не давал ему возможности точно понять из изложения смысл этого слова. Так, сводчику 1212 г. было непонятно слово «товар» в значении — обоз, лагерь; так что в рассказе о том, что князь послал глашатаев «по товаром», он заменил слово «по товаром» словом «по товарыщи», что для данного места в общем не исказило смысла повествования. Но его подновления для нас любопытны и в тех случаях, когда сводчик 1212 г. знает еще значение старого слова. Заменяя современным словом такое устаревшее, но еще понятное слово, он дает нам историю слов. Так слово «ложница» (в 1175 г.) он заменяет словом «постельница»; «прабошни черевы» — «боты» (1074 г.); «протоптаныи» — «утлыи» (1074); «набдя» — «кормя» (1093 г.); «доспел» — «готов» (992 г.); «уста» — «преста» (1026 г.); «детеск» — «мал»; «детищь» — «отроча»; «исполнить» — «исправить»; «крьнеть» — «купить»; «ключится» — «прилучится»; «полк» — «вои»; «комони» — «кони»; «ратиться» — «сразиться»; «развращен» — «розно»; «ядь» — «снедь»; «уверни» — «възвороти»; «похоронить» — «погрести»; «двое чади» — «двое детей» и др.{79}

Думаю, что мы ошиблись бы, признав составление свода 1212 г. актом заботы Юрия Всеволодовича о памяти отца и ее прославлении. Конечно, эта сторона дела, как мы уже видели, забыта не была.

Владимирский свод 1212 г. оканчивался описанием смерти Всеволода и изложением его завещания сыновьям. По условиям литературной обработки того времени, завещание было изложено в форме предсмертной беседы завещателя с детьми. Как известно, завещание Всеволода было необычно: отец передавал великокняжеский титул и стол второму сыну, Юрию, а старшему — Константину — Ростов. Поскольку завещание это было выгодно Юрию, последний и озаботился закрепить его в летописном изложении. Заметим, что сохраненный нам Лаврентьевской летописью рассказ о той же смерти Всеволода, восходящий к ростовскому Летописцу Константина, ни слова не упоминает о завещании Всеволода. Это — понятно: Константин с этим завещанием отца не был согласен. Тут нужно припомнить, в какое неудобное положение, в связи с этим завещанием, попал новый великий князь Владимира Суздальского: весь церковный аппарат, столь нужный правителю тех веков нашей древности, оказался в руках его обделенного и считавшего себя обиженным старшего брата, т. к. Ростово-Суздальский край в церковном отношении был все еще стянут под руку одного епископа города Ростова, и Всеволоду не удалось добиться согласия Византии на признание Владимира столицей Ростово-Суздальского княжества, т. е. на перенесение епископии из Ростова во Владимир.

Когда Юрий после 1212 г. обратился к Империи с просьбой об отдельном епископе для Владимира (свод 1212 г. мог служить исторической справкой, подкрепляющей эту просьбу), Никейская империя охотно пошла навстречу этой просьбе, так как углубление распада Ростово-Суздальского княжества и вспыхнувшая здесь борьба сыновей Всеволода лучше всего гарантировали византийским политикам продолжение их влияния и власти над сильнейшими уже теперь русскими княжествами. Борьба Константина и Юрия за Владимир этим выводилась из рамок события Ростово-Суздальского края и становилась предметом международного обсуждения. Это можно подкрепить тем, обычно забываемым, наблюдением, что Константин, обиженный теперь и со стороны Никеи, а не только отца, ищет иных международных связей, о чем свидетельствует присылка к нему в 1218 г., в пору его великого княжения во Владимире, церковных подарков из Константинополя: Константинополь в эти годы был столицею Латинской империи.{80}

§ 5. Ростовский летописец Константина Всеволодовича и его сыновей. Владимирское летописание Юрия и Ярослава Всеволодовичей

Лаврентьевская летопись на пространстве от 1193 г. и до 1239 г. — едва ли не труднейшая для анализа часть этой летописи. Руководящую нить здесь опять дает А. А. Шахматов, обращая внимание исследователей на то, что начиная с 1206 г. (первым известием которого оказывается описание отправки Всеволодом на стол Великого Новгорода старшего сына Константина, изложенное в приподнятых тонах с утомительными цитатами из церковных книг, т. е. как событие необычайного значения, которое, однако, иначе было истолковано новгородцами, в следующем году изгнавшими от себя Константина) — идет ряд летописных записей, связанных с личностью и судьбой Константина Всеволодовича{81} (ср. 1206, 1207, 1209, 1210 [рождение сына], 1211; 1212, 1213, 1214 [рождение сына], 1215, 1216, 1217, 1218 гг.), а после его смерти в 1218 г. продолжающихся как летописание его сыновей с частыми упоминаниями в первые (после 1218 г.) годы покойного Константина (ср. 1220 г. — смерть жены Константина; 1221 г. —в Ярославском пожаре уцелел двор князя молитвою Константина; 1224 г. — освящение в Ярославле церкви, заложенной Константином; 1227 г., во Владимирском пожаре сгорел двор Константина и церковь, им украшенная).

Этот Константинов Летописец, потом становящийся Летописцем ростовским, идет в составе известий этой части Лаврентьевской летописи как непрерывная и сильнейшая струя. Весьма простой и отчетливый по характеру своих записей и их содержанию, этот ростовский Летописец легко выделяется из материала текста Лаврентьевской летописи за эти годы. Главною заботою составителя записей первых годов этого Летописца, лично, безусловно, близкого и преданного Константину, является, сверх неустанных похвал князю по всякому поводу, забота отметить все случаи церковных построек, пожары их, поставление епископов и т. п. Собственно политические события составитель записей излагает весьма скромно и нарочито кратко. Это особенно бросается в глаза, когда мы читаем изложение борьбы, разыгравшейся после смерти Всеволода за великокняжеский стол Владимира между Константином и Юрием Всеволодовичами. Приведу примеры этого изложения. Под 1212 г. читаем: «Приходи Юрги князь с Ярославом к Ростову и умиришася с Костянтином и разидошася кождо всвояси»; под 1213 г.: «Во второе приходи Юрги с Ярославом к Ростову и створиша поряд с Костянтином и идоста от Ростова к Москве». Несколько, правда, пространнее изложен рассказ 1217 г., но он туманно говорит о дьяволе, который возбудил «злу котору» между Константином, Юрием и Ярославом, а фактическая часть в нем еще скромнее предыдущих годов: «и бишаяся у Юрьева и одоле Константин».{82}

Установить на материале этой струи ростовских записей сменяющиеся этапы летописной работы невозможно из-за простоты этого материала и отсутствия в нем следов известных моментов сводческой или редакторской работы. Однако, все же замечаем, что, будучи летописанием Константина за все время его княжения, т. е. будучи связанным не с тем или иным княжеством, а с личностью князя, летописание это легко переходит со своим героем из Великого Новгорода в Ростов, а из Ростова во Владимир. После смерти Константина этот Летописец имеет продолжение как Летописец ростовских князей, сыновей Константина, хотя и ведется при епископской кафедре города Ростова.

Другая струя в материале текста Лаврентьевской летописи от 1206 до 1239 г. должна быть отнесена к великокняжескому владимирскому своду Юрия Всеволодовича. Она отчетливо выступает для нас сразу же после описания смерти Всеволода (под 1212 г.), тянется до описания смерти Юрия Всеволодовича в 1237 г. и оканчивается некрологом Юрию, помещаемым теперь под 1239 г. и связываемым с описанием перенесения тела Юрия из Ростова во Владимир.

К сожалению, этот великокняжеский владимирский Летописец князя Юрия использован для материала текста Лаврентьевской летописи 1206—1239 гг. далеко не с той полнотой, как Ростовский летописец Константина и его сыновей, а с явными сокращениями изложения, в виде выборок, всегда уступая в случаях столкновения в руках сводчика двух версий в описании одного и того же события — версии этого великокняжеского юрьева Летописца и версии Летописца ростовского Константина — последней версии. Ввиду этого мы теперь по составу сплетенных перед нами двух источников можем отчетливо представить ростовское изложение особенно могущих интересовать нас фактов (например, борьба братьев Константина и Юрия за владимирский стол, тянувшаяся с 1212 до 1217 г.) и ничего не имеем для суждения о том, как эти факты были изложены в великокняжеском Летописце Юрия. Это обстоятельство весьма печально, между прочим, потому что великокняжеский владимирский Летописец Юрия, в противоположность ростовскому Летописцу Константина и его сыновей был веден с тем же охватом южнорусских событий, как и известные нам Владимирские летописные своды 1117, 1193 и 1212 гг., т. е. был также летописным сводом. Приглядываясь ближе к выборкам из этого владимирского свода Юрия в составе текста Лаврентьевской летописи 1206—1239 гг., видим, что привлечение южнорусского источника в этом своде обрывается на 1228 г. («Того же лета преставися Мстислав Мстиславичь, в черньцих и в скиме»), что должно нас вести к предположению, что в ближайшие к этому 1228 г. во Владимире при великом князе Юрии был составлен новый великокняжеский свод, который затем был продолжен лишь местными владимирскими записями до 1237 г. включительно.

К сожалению, краткость выборок и незначительность их по количеству, какие мы имеем в тексте Лаврентьевской летописи из этого юрьева великокняжеского свода 1228 г. с владимирским к нему продолжением до 1237 г., — не дают нам возможности глубже войти в рассмотрение истории владимирского летописания при великом князе Юрии.

А. А. Шахматов доказал, что текст Лаврентьевской летописи когда-то был дополнен и сближен с текстом Радзивилловской летописи (т. е. протографа списков Радзивилловского и Московского академического) , причем в руках редактора была Радзивилловская летопись не исправного состояния, а с тем самым дефектом в последних листах, о котором мы уже говорили и который сводился к тому, что события 1203—1205 гг. были изложены там после событий 1205—1206 гг. Редактор сблизил текст своего основного источника с Радзивилловскою до середины рассказа 1203 г. и, заметив путаницу событий, изложенных далее, опустил дальнейшее заимствование, т. к. не имел возможности эту путаницу в изложении Радзивилловской летописи преодолеть. Однако при этом у него одно событие 1205 г. (смерть дочери Всеволода Елены) попало в запись событий 1203 г., что только могло получиться из дефектного текста Радзивилловской летописи.{83}

Это верное наблюдение А. А. Шахматова весьма, конечно, затрудняет попытку анализа текста нынешней Лаврентьевской летописи на пространстве 1193—1206 гг., хотя мы ниже все же к этому вернемся. Сейчас же заметим, что с 1206 г., на котором обрывается Радзивилловская летопись, и до 1212 г. мы имеем в Лаврентьевской летописи текст, насыщенный изложением южнорусских событий, причем это изложение отличается от изложения этих годов в Летописце Переяславля Суздальского, в котором, как мы помним, здесь был использован Владимирский свод 1212 г. Этот Владимирский свод 1212 г. не мог дать текста Лаврентьевской летописи на пространстве 1206—1212 гг. в отношении изложение южнорусских событий, а так как ростовский Летописец Константина и его сыновей за пополнением своих известий к южнорусским источникам не обращался, то мы непременно приходим к выводу, что здесь перед нами извлечение из великокняжеского свода князя Юрия, составляющее один из двух источников Лаврентьевской летописи на пространстве 1206—1237 гг. Этот Владимирский юрьев свод 1228 г. с продолжением к нему владимирских записей до 1237 г., хотя и опирался на великокняжеский юрьев же свод 1212 г., но и перерабатывал его. По этому значительному куску великокняжеского свода Юрия 1228 г. мы можем судить, между прочим, что и для этой летописной работы во Владимире был привлечен в качестве источника южнорусских известий опять же Летописец Переяславля Русского. Это легко доказать указанием на такие его известия в составе нынешнего текста Лаврентьевской летописи. Под 1210г.: «Toe же весны приходиша половци к Переяславлю и повоеваша много села, возвратишася с полоном многым всвояси, и многа зла створше безбожнии иноплеменници». Под 1215 г.: «Того же лета Володимер, сын Всеволожь, слышав, аже идуть половци к Переяславлю, изиде противу им вскоре и усретеся с ними на реце, и бишася крепко, и мнози от обоих падоша и Божьим попущеньем, за умноженье грех наших, одолеша половци, и мнози от Руси избьени быша, а инех изимаша и самого князя Володимера яша и ведоша и в веже свои», и др.

Итак, в 1228 г. во Владимире при составлении великокняжеского свода был привлечен Летописец Переяславля Русского. Это было уже четвертое обращение владимирского летописания к помощи Летописцев Русского Переяславля. В 1177 г. был использован епископский Летописец Русского Переяславля, кончавший свое изложение на 1175 г. В 1193 г. был привлечен княжеский Летописец Русского Переяславля, кончавшийся 1188 г. В 1212 г. был вновь привлечен княжеский Летописец Русского Переяславля, доводивший свое изложение до 1209 г. Наконец, около 1228 г. был использован опять же княжеский Летописец Русского Переяславля, доводивший свое повествование до 1228 г. Можно вполне уверенно полагать, что княжеские летописцы Русского Переяславля редакции 1209 и 1228 г. являлись простыми продолжениями княжеского Летописца 1188 г., так что ничего нет удивительного в том, что они не дали в текст владимирских сводов ничего нового против княжеского Летописца 1188 г. на пространстве до 1188 г. включительно.

При установленной нами переплетенности текстов Ростовского летописца Константина и его сыновей (его первое известие относится к 1206 г.) и владимирского свода Юрия (его следы мы установили также с 1206 г.) нам необходимо решить вопрос, к которому из этих слагаемых нужно отнести начало текста Лаврентьевской летописи, т. е. Владимирский свод Всеволода 1193 г. После 1193 г. владимирское летописание пережило, как мы знаем, составление нового свода 1212г. и, конечно, как наперед можно думать, великокняжеский свод Юрия 1228 г., как последующий этап, положил его в свою основу; между тем текст свода 1193 г., как более архаический против свода 1212г. (т. е. Лаврентьевский текст против Радзивилловского) скорее всего мог бы составлять начало Ростовского летописца Константина. А. А. Шахматов, предположив это, обратился к изучению текста Лаврентьевской до 1185 г., чтобы в нем найти следы ростовской обработки, что естественно было бы для этого текста как части Ростовского летописца. В описании битвы Мстислава Владимировича с Олегом Святославичем под 1096 г. в тексте Лаврентьевской летописи мы находим указание, что Мстислав шел против Олега с новгородцами и ростовцами. Но об участии в этой битве ростовцев ничего не говорит ни Ипатьевская летопись (т. е. редакция 1118г. «Повести временных лет»), ни Радзивилловская (т. е. Владимирский свод 1212г.). Следовательно, у нас нет препятствий видеть здесь, вслед за Шахматовым, руку ростовского редактора, включившего слово «ростовци» при обработке своего Летописца.

Другое еще соображение подкрепляет у А. А. Шахматова это наблюдение. Сводчик, сливавший тексты ростовского Летописца Константина и Владимирского юрьева свода, с 1206 г. излагает ростовский Летописец полно и предпочтительно перед сводом Юрия. Если бы этот ростовский Летописец имел другое начало, то оно должно было бы при этих условиях отразиться в работе сводчика. Наконец, если Ярослав в Переяславле Суздальском, задумав составить свой переяславский Летописец, положил в его основу Владимирский свод 1212 г., то неужели Летописец Константина, начинающий свое ростовское повествование с 1206 г., не имел никакого до 1206 г. начала, к которому бы он примыкал?

Мне представляется правильным сделать то предположение, что Константин, задумав в связи со своим первым самостоятельным политическим шагом, т. е. с назначением на Новгородский стол, завести свой княжой Летописец, обратился к отцовскому владимирскому летописанию, чтобы им возглавить свое летописание. К 1206 г. во Владимире был, как мы знаем, как последний момент редакторской работы, свод 1193 г. Если мы теперь допустим, что свод 1193 г. имел ежегодные приписки (а это можно доказать на материале текста свода 1212 г., имеющем в пределах 1193—1206 гг. точные, т. е. своевременно сделанные, записи), то надо полагать, что Константин взял для своего княжего Летописца Владимирский свод 1193 г. с наросшими к нему приписками владимирского летописания 1194—1206 гг. Вот этим обстоятельством я и объясняю себе ту разницу (от 1193 г.) между текстами Лаврентьевской и Радзивилловской летописей, которая ведет нас к редакторской работе сводчика 1212г. (Радзивилловская). По соображениям, о которых мы уже говорили, он часть этих приписок откинул (начиная с поучения по случаю пожара во Владимире 1193 г.), а часть перередактировал. По тому факту, что один из последующих редакторов текста Лаврентьевской летописи, привлекая для пополнения ее текста текст Радзивилловской, более всего выписывал из этой последней для 1197 и последующих годов — по этому факту мы имеем право полагать, что первоначальный состав ежегодных приписок к своду 1193 г. был в этой части своей беднее текста свода 1212 г., что, впрочем, и естественно, т. к. свод 1212 г. располагал в составе своих материалов, как мы знаем, текстом южнорусского источника, доводившего свое изложение до 1209 г.

Итак, получаем право так представлять себе историю ростовского летописания после 1157 г., на котором оборвался ростовский Летописец времени Юрия Долгорукого. В 1206 г. Константин Всеволодович, желая завести свой княжий Летописец, обращается к владимирскому летописанию отца и получает Владимирский свод 1193 г. с приписками к нему от 1194 до 1206 гг. Первая самостоятельная запись этого Константинова Летописца читалась под 1206 г. о посылке его отцом на княжение в Новгород.{84}

Этот личный Константинов Летописец становится ростовским, т. к. с 1207 г. отец сажает Константина княжить в Ростов. Однако за время 1217—1218 гг. Летописец этот ведется как владимирский, потому что Константин в эти годы занимает великокняжеский владимирский стол. После смерти Константина (1218 г.) Летописец его становится Летописцем его сыновей, ростовских князей. Теперь ростовский княжеский Летописец ведется непрерывно и своевременно силами ростовской епископской кафедры.

Познакомившись с двумя слагаемыми текста Лаврентьевской летописи на пространстве от «Повести временных лет» до 1239 г., нам надлежит перейти к вопросу о том, когда и где произошло слияние этих двух источников или составление нового свода.

Думаю, что ответ мы найдем в изложении 1239 г. Оно начинается с описания перевезения тела Юрия из Ростова, где оно было первоначально погребено по распоряжению ростовского епископа, во Владимир; затем находим некролог Юрия, после чего летописатель в лирическом тоне выражает свой восторг по поводу того, что не все князья Ростово-Суздальского края погибли от руки татар, и перечисляет уцелевших князей Всеволодова дома, ставя на первое место Ярослава Всеволодовича. На этом весьма необычном лирическом перечислении уцелевших от татар князей, я полагаю, и оканчивался свод 1239 г., сливший ростовское и владимирское летописания. Необычность окончания, видимо, позднее вызвала затруднение у продолжателя, который, чтобы перейти к деловому повествованию, счел необходимым дать переходную фразу: «Но мы на предреченая взидем», т. е. перейдем от лирики к делу.

В своей работе сводчик 1239 г. как бы подводил итог прошлому, окончившемуся страшным татарским нашествием, и открывал новую страницу в истории своего народа — тяжелый период татарской неволи.{85}

Работа эта была составлена в Ростове. В этом не может быть ни малейшего сомнения. В основу своей работы сводчик кладет ростовский Летописец Константина и его сыновей, кончавшийся описанием смерти от руки татар ростовского князя Василька (в 1237 г.) и только весьма ограниченно использует Владимирский свод Юрия, кончившийся описанием гибели Юрия на р. Сити. Изложение 1238 и 1239 гг. надо отнести к руке сводчика 1239 г. Здесь в описании 1239 г. он воспользовался некрологом Юрия, конечно, читавшимся во Владимирском своде под 1237 г., после рассказа о гибели Юрия на р. Сити, перенеся этот некролог в 1239 г., где было дано описание перевезения тела Юрия во Владимир по распоряжению Ярослава. Вспомним, что рассказ о гибели от татар ростовского князя Василька в ростовском Летописце заканчивался его некрологом под тем же 1237 г. Что некролог Юрия взят из Владимирского свода, а не принадлежит перу ростовского сводчика 1239 г., видно из того, что в некрологе имеется цифра 24, как счет годов великого княжения Юрия во Владимире. Эта цифра действительности не соответствует, потому что в1217и1218гг. стол Владимира находился в обладании Константина, и не считать этого мог только юрьев Летописец. Конечно, ростовская запись не забыла бы вычесть эти два года из цифры лет великого княжения Юрия.

Наше утверждение, что летописный свод 1239 г. был составлен в Ростове и ростовцем, сделанное на основании изучения использования сводчиком своих материалов, может быть подкреплено тем, что в одном месте своей работы автор дал указание на себя лично, определив себя как ростовца. Под 1227 г. мы читаем явное извлечение из Владимирского свода Юрия (о поставлении епископа во Владимир). К этому владимирскому сообщению автор свода сделал такую приписку: «приключися и мне, грешному, ту быти и видети дивна и преславна и прославиша всемилостиваго Бога и великаго князя Гюрга». На этом церковном торжестве во Владимире был (в числе четырех), конечно, и ростовский епископ. Очевидно, среди лиц, сопровождавших ростовского епископа в этой поездке во Владимир, находился и будущий автор свода 1239 г., который, занося в свод владимирское известие об этой церковной церемонии, вспомнил о своей поездке тогда во Владимир и о гостеприимстве князя Юрия.

Выше указывалось, что во всех случаях, когда сводчику 1239 г. нужно было выбирать между ростовским изложением и изложением владимирским, он без колебаний и компромиссов передавал ростовскую версию. Но в одном случае сводчик 1239 г. отступил от этого приема и дал слитный рассказ по обоим источникам: это в описании Батыева нашествия под 1237 г., которое читалось в обоих источниках свода 1239 г. как последнее известие.

Что читаемый теперь в Лаврентьевской летописи рассказ 1237 г. слит из двух источников, ясно уже из таких переходных фраз этого рассказа: «но то оставим»; «но ныне не предреченая взидем»; «но мы на передняя взидем». Фразы эти чаще всего означают, что составитель, прекращая выписку из одного источника, переходит к выписке из другого источника. В данном случае эти тщательные указания сводчика 1239 г. при условии двух его источников помогают исследователю сразу же получить в изучаемом тексте бесспорные куски того и другого изложения — и ростовского Летописца и Владимирского свода — о горестном переживании 1237 г. Сверх того, при внимательном чтении текста Лаврентьевской летописи под этим годом, мы видим еще одно обстоятельство, лишающее нас права отнести изложение 1237 г. к перу одного автора: герои этого рассказа умирают на глазах читателя по два раза, и это на пространстве нескольких строк. Так, при описании гибели епископа и женской половины княжеского дома Юрия автор сообщает, что все эти лица затворились от татар в главной церкви Владимира, где были «запалены огнем», и это не мешает епископу «помолиться» (приводится якобы его молитва) и снова читаем: «тако скончашася». Еще поразительнее эта дублировка в описании смерти князя Юрия: сказав однажды «и ту убьен бысть князь Юрий», составитель рассказа через две-три строки вновь отмечает (без видимой нужды): «и ту убьен бысть князь великыи Юрьи». Конечно, это ростовский источник называет его князем, а владимирский источник — великим князем.

Задача разделения слитого из двух источников рассказа Лаврентьевской летописи под 1237 г. на два его слагаемых необычайно, конечно, облегчается тем, что литературная манера этих двух источников весьма между собой различна и легко улавливается. Ростовский повествователь ведет свое изложение в известной по внелетописным литературным памятникам «агиографической» манере: все герои такого рода повествований любят произносить весьма длинные молитвенные речи, часто по нескольку раз подряд («и пакы второе помолися» и др.) и все повествование должно быть проникнуто поучительным тоном. Наоборот, владимирский повествователь, как бы продолжая уже отмеченную нами манеру сводчика 1212 г. избегать излишней церковщины, ведет свой рассказ коротко, сухо, но деловито.{86}

Сливая в одно два повествования о походе Батыя, наш ростовский сводчик, как, впрочем, и везде, в основу положил ростовское изложение, делая из владимирского только вставки. Но в одном месте ясно, что и ростовское изложение передано не полностью. Думаю, что это произошло не по вине ростовского сводчика, а относится к дефекту последующей переписки этого текста свода 1239 г. Обратим внимание на последовательность описания взятия Владимира татарами и гибели его защитников и обитателей. Вот описатель дошел до того момента, когда татары ворвались и взяли город, а князья Всеволод и Мстислав, сыновья уехавшего Юрия, и все люди вбежали в Печерний город. Здесь, неожиданно оборвав рассказ, автор переходит к описанию гибели епископа и женской половины княжеского дома в главной церкви Владимира. Но ведь главная церковь Владимира, конечно, находилась в кремле города, который в описании называется Печерним. Значит, прежде чем «запалить огнем» эту церковь, татарам надо было взять Печерний город. А об этом-то не сказано ни слова. Странно и то, что рассказ забывает об участи молодых князей, защитников Владимира. Однако значительно ниже мы читаем, что к Юрию на р. Сить пришла весть о гибели его столицы, семьи и населения в таких выражениях: «Володимерь взят и церкы зборъная и епископ и княгини з детми и со снохами и со внучаты огнемь скончашася, а старейшая сына Всеволод с братом вне града убита, люди избиты, а к тебе идут!». Значит, в рассказе выше этого места было же сообщено об окончательном взятии Владимира, т. е. взятии Печернего города, как и о том, что Всеволод и Мстислав погибли при этом как-то «вне града», т. е. отдельно от других защитников.

К счастью, имеем возможность пополнить этот пробел рассказа Лаврентьевской летописи и тем доказать, что пробел этот является случайностью, т. е. дефектом переписки. Мы уже говорили, что в конце XIII в. в Галиции при составлении того летописного свода, который мы теперь зовем Ипатьевскою летописью, был использован какой-то северный летописный текст. Последним заимствованием из него в тексте Ипатьевской летописи можно считать вставку в рассказе о нашествии Батыя. Основной рассказ в Ипатьевской летописи о нашествии Батыя на Северо-Восточную Русь, как мне думается, галицкий: он краток, неточен, как записанный позже по рассказам, как будто ироническим в отношении владимирцев. Но в этом галицком рассказе есть явная вставка, подчеркивающая один эпизод: епископ Владимира произносит речь к защитникам города, совершенно в духе тех речей, которые произносят герои ростовского повествования о гибели Владимира, а после этой речи идет изложение момента окончательной гибели Владимира и описание смерти старшего княжича Всеволода, который выходил было с дарами просить у татар мира, но был ими убит вне стен кремля.{87}

Свод 1239 г. был выполнен в Ростове и ростовцем, но для великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича. В этом легко убедиться из повествования под 1238 и 1239 гг., которое не могло составлять окончания ни ростовского, ни владимирского летописания, как источников свода 1239 г. Статья 1238 г. довольно неожиданно и в напыщенном тоне сообщает о вступлении Ярослава на стол города Владимира как главное событие этого года; а в статье 1239 г., после описания погребения Юрия во Владимире по приказанию Ярослава и после некролога Юрия мы читаем тот подсчет уцелевших от татар князей, во главе с «благочестивым и правоверным» Ярославом и его семьей, о котором мы уже говорили выше. Сверх этого, сводчик 1239 г. (а не источники его работы) старательно пополнил текст своей работы указаниями на деятельность Ярослава как переяславского князя; так, под 1219г. сообщено о рождении у него сына Федора (без точной даты, по припоминанию); под 1225 г.—об его походе на Литву; под 1226 г. — о его походе на Емь, «где же ни един от князь рускых не взможе бывати, и всю землю их плени»; под 1227 г. — о крещении им «множества корел, мало не все люди». Придворный тон этих описаний перекликается с тем придворно-льстивым рассказом о вступлении Ярослава на Владимирский стол в 1238 г., о котором мы только что говорили.

На вопрос, почему Владимирский великокняжеский свод Ярослава, составленный в 1239 г., был делом ростовца, а не владимирца и почему при составлении Переяславского летописца Ярослава в 1216 г. в основу работы был положен Владимирский свод 1212 г., а в основу Владимирского великокняжеского свода Ярослава теперь, в 1239 г., положенным оказался ростовский Летописец Константина и его сыновей, — на этот вопрос можно ответить указанием, что после татарского нашествия из главных городов Ростово-Суздальского края, благодаря осторожной политике ростовских князей, уцелел лишь город Ростов, где теперь, как в былые времена, находится епископская кафедра, управляющая всем Ростово-Суздальским краем. Когда князю Ярославу потребовался летописный рассказ, доводящий изложение событий до вступления Ярослава на владимирский стол, то Ярослав, очевидно, мог обратиться только в Ростов, где уцелели вместе с городом и литературные средства и литературные силы, способные выполнить такое княжеское поручение.

К сожалению, уяснить себе причину, побудившую Ярослава предпринять составление свода, излагающего на ростовском и владимирском материале историю всего Ростово-Суздальского края, мы не имеем данных. Время первых лет после Батыева нашествия, как известно, так бедно дошедшими до нас фактами, летописание этих лет так сдержанно и кратко, что у исследователя нет возможности хотя бы в кратких чертах изложить княжение Ярослава, не говоря уже о приурочении свода 1239 г. к каким-либо его политическим шагам и планам.

Великокняжеский Владимирский свод Юрия 1228 г. с продолжением его владимирским Летописцем до 1237 г. включительно, столь слабо использованный сводчиком 1239 г., прямо до нас не сохранился. Но восстановление его представляет собою задачу исполнимую и важную, т. к. он иначе бы рассказал нам многие события и факты из истории Ростово-Суздальского края от 1212 до 1237 г. Материал для восстановления этого юрьева свода, после данных, извлекаемых из свода 1239 г., главным образом находится в последующем нашем летописании XV в.{88} Тот состав известий, который дает нам Лаврентьевская летопись на пространстве первых десятилетий XIII в., лег в основу последующего летописания Ростово-Суздальского края XIII и XIV вв., а в XV в. перешел в общерусские летописные своды, составляемые при митрополичьей кафедре. Текст этих общерусских сводов в интересующем нас изложении начинает испытывать заметное давление от сближения его с текстом великокняжеского юрьева свода, который в некоторых случаях вытесняет изложение ростовское как основу свода 1239 г. Это сближение текстов является результатом обработок текста общерусских сводов XV в. в Ростове при епископской кафедре на основе старых владимирских сводов, в числе которых был и свод Юрия с приписками к нему до 1237 г.

Но владимирский великокняжеский свод Юрия может быть восстановлен не только на основании Лаврентьевской летописи и ростовских обработок общерусских сводов XV в., но и на основании Ипатьевской летописи.

Мы уже говорили в главе об Ипатьевской летописи, что две части летописи (Киевский великокняжеский свод 1200 г. и галицко-волынский Летописец XIII в.) были пополнены третьим источником, из которого взяты известия по Ростово-Суздальскому краю. Влияние этого третьего источника на текст Ипатьевской летописи видно главным образом в пределах Киевского свода 1200 г., и мне удалось обнаружить это влияние в составе галицко-волынского Летописца только в рассказе о нашествии Батыя, о чем было сказано в этой главе. Давно замечено, что текст этого третьего источника Ипатьевской летописи близок то к тексту Лаврентьевской летописи, то к тексту Радзивилловской, то дает чтения, отличные от обеих этих летописей. А. А. Шахматов определил близость текста этого источника к тексту Лаврентьевской летописи тем, что в Ипатьевской летописи использован Полихрон, т. е. общерусский свод начала XIV в., которым воспользовалась и Лаврентьевская летопись не только в пределах 1240—1305 гг., но и в начальных моментах своего текста. Но позволительно задаться вопросом: какие у нас данные, чтобы считать этот третий источник Ипатьевской летописи памятником начала XIV в.? Он использован в Ипатьевской летописи, главным образом, до 1200 г. и после этого дал лишь одну вставку, относящуюся к повествованию 1237 г. Никаких дальнейших заимствований из него мы не обнаруживаем. Уже это одно заставляет заподозрить верность его датировки началом XIV в. Затем можем выдвинуть то положение, что в составе Киевского свода 1200 г. есть немало самостоятельных, независимых от этого третьего источника изложений событий, касающихся времени князя Андрея Боголюбского (ср. рассказ об убийстве Андрея, об ереси Леона, и др.), которые сводчик Ипатьевского текста охотно пополнял известиями об этих же событиях из своего третьего источника. Почему в Киевском своде 1200 г. могли оказаться описания некоторых событий Ростово-Суздальского края, независимые от какого-либо северного письменного источника, видно из состава и характера этих записей, всегда связывающих эти ростовские и владимирские события с черниговскими делами и лицами, в частности с черниговским князем Святославом Ольговичем, близким к Юрию Долгорукому в пору борьбы последнего за Киев. Иною речью в Киевский свод 1200 г. описание некоторых ростовских и владимирских событий попало через Черниговский летописец Святослава Ольговича и его потомков.

Если теперь мы извлечем из Ипатьевского текста известия и их чтения, принадлежащие действительно только искомому третьему источнику, то мы получим текст, который в основу свою клал Лаврентьевский текст, но сближал его с другими памятниками Ростово-Суздальского летописания. Немало случаев разночтений текста этого третьего источника Ипатьевской летописи с Лаврентьевским текстом вполне удовлетворительно объясняются из чтений Радзивилловской и Летописца Переяславля Суздальского, т. е. ведут нас к Владимирскому своду 1212 г. Но есть и такие разночтения с Лаврентьевским текстом, которые расходятся и со чтениями Владимирского свода 1212 г. Однако все эти разночтения вполне удовлетворительно объясняются тем предположением, что в этих случаях перед нами текст великокняжеского Владимирского свода Юрия 1228 г. с приписками до 1237 г., который, как мы уже видели выше, не просто полагал в основу своего изложения свод 1212 г., но и подвергал его переработке.{90}

Отсюда мы делаем тот вывод, что третьим источником Ипатьевской летописи был не Полихрон начала XIV в., а свод первой половины XIII в., который соединил в себе те же слагаемые, что и Владимирский свод 1239 г.: Ростовский летописец Константина и его сыновей и Владимирский свод Юрия 1228 г. с приписками к нему до 1237 г. Но комбинация этих двух слагаемых здесь была иная, чем в своде 1239 г. Она дала значительно больше чтений юрьева свода 1228 г., чем дал их сводчик 1239 г. за эти же годы в своем труде.

Примечания Я.С.Лурье

{44} В основу исследования ростово-суздальского летописания, как и в основу исследования всех последующих сводов, М. Д. Приселков кладет сравнение реальных текстов (Радз. и близкой к ней Лавр.), позволяющее сделать вывод о первичности свода, отразившегося в Лавр., и вторичности текста Радз., а затем уже переходит к предположениям об отдельных этапах владимирского летописания конца XII—начала XIII в.

{45} В настоящее время текст Радз., подготовленный М. Д. Приселковым (работа его была завершена О. П. Лихачевой, Р. М. Мавродиной и Е. К. Пиотровской), опубликован: ПСРЛ. Л., 1989. Т. 38.

{46} Московско-Академический список (Московско-Академическая летопись (Моск.-Акад.)) опубликован в Приложении к Лавр.: ПСРЛ.. Л., 1928. Т. 1, вып. 3 (фототипич. воспроизведение— М., 1961). Стб. 489—540.

{47} Текст Летописца Переяславля-Суздальского (ЛПС) с 1138 по 1206 г. привлечен для подведения разночтений, а окончание его за 1206—1214 гг. издано отдельно (ПСРЛ. Т. 38. С. 163—165); в настоящее время подготовлено полное издание ЛПС.

{48} Привлечение Моск.-Акад. и ЛПС для подведения разночтений к Радз. (и дополнения пропущенного в ней текста), произведенное М. Д. Приселковым в его издании Радз. (осуществленном в 1989 г.), вызвало возражения Г. М. Прохорова, заявившего, что «списками Радзивиловской летописи ни тот, ни другой памятник названы быть не могут» (Прохоров Г. М. Радзивиловский список Владимирской летописи по 1206 г. и этапы Владимирского летописания // ТОДРЛ. Л., 1989. Т. 42. С. 54). Конечно, на всем своем протяжении Моск.-Акад. и ЛПС представляют собой самостоятельные памятники, но до 1205 г. Моск.-Акад. и с 1138 по 1205 г. ЛПС в основном идентичны Радз. и могут быть использованы для подведения вариантов (т. е. рассматриваться как списки) Радз. Г. М. Прохоров, крайне сужающий понятие «списка» в этом случае, не затрудяется признать саму Радз. списком некоей Владимирской летописи (Влад.), отражением которой он объявляет также Ипат., HI и Лавр. Однако между HI и владимирским летописанием в тексте за XII в. вообще нет совпадений. Известия обеих летописей, на которые Г. М. Прохоров ссылается (там же, с. 75) вслед за Ю. А. Лимоновым (Лимонов Ю. А. Летописание Владимире-Суздальской Руси. Л.., 1967. С. 124), сходны по общему содержанию, а не по тексту. О глубоких редакционных различиях между Радз. (включая Моск.-Акад. и ЛПС) и Лавр. см ниже, примеч. 77.

{49} А. А. Шахматов также считал эти слова дополнением, сделанным переяславским сводчиком, но отсутствие их в Лавр. (как и в Ипат.) объяснял тем, что они были опущены в общем источнике Лавр.—Ипат. — Полихроне начала XIV в. (Шахматов А. А. Обозрение... С. 13, 47). М. Д. Приселков отверг гипотезу А. А. Шахматова о Полихроне начала XIV в. — см. ниже, примеч. 53.

{50} М. Д. Приселков ссылается на известие Типографской летописи (Тип.) под 6660 (1152) г.: «Тогда же Георгий князь... Переяславль град перевед... и заложи велик град и церковь камену, и в нем доспе святого Спаса и исполни ю книгами и мощми святых дивно» (ср. ниже, примеч. 65). А. Н. Насонов, также считавший, что Тип. использовала ростовское летописание XII—XIII вв., полагал, что записи Тип. под 1152 г. и Радз. (и Лавр. без ссылки на «Переяславль») под 1157 г. относятся к одному и тому же событию (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 121 — 122). Но в Тип. указано, что церковь в Переяславле была в 1152 г. не только поставлена, но и снабжена книгами. М. Д. Приселков считал, что в известии Лавр. за 6665 (1157) г речь идет, судя по контексту, скорее о Ростове, хотя данных археологии о существовании церкви Спаса в Ростове в XII в. не сохранилось.

{5l} Характеристика свода, лежащего в основе Радз. и сходных с ней летописей, у М. Д. Приселкова несколько противоречива. Если молитву (в обращении к Андрею Боголюбскому) за «князя нашего и господина Ярослава», читающуюся только в ЛПС, он склонен был считать дополнением этого Летописца к своду 1212 г., то добавление слова «и переяславци» и упоминание о строительстве в «Переяславле новьмъ», сохранившееся во всех списках Радз., он считал органической особенностью свода 1212 г., лежащего в основе Радзивиловской группы (ср. с. 103, примеч.*).

{52} Мнение М. Д. Приселкова о первичности дошедшего до нас текста ЛПС по сравнению с текстом Радз. основывается на том, что в Радз. (включая Моск.-Акад.) также обнаруживаются явные переяславские черты (ср. об этом: Лурье Я. С. О происхождении Радзивиловской летописи // ВИД. Л., 1987. Т. 18. С. 64—83).

{53} Ср. с. 145—146. Гипотезу А. А. Шахматова о Полихроне начала XIV в. см.: Шахматов А. А. Обозрение... С. 13—14; возражения М. Д. Приселкова против этой гипотезы были первоначально высказаны в статье: Летописание XIV века // Сб. статей по русской истории, посвященных С. Ф. Платонову. Пг., 1922. С. 35—39.

{54} О характере этой работы см. с. 103, 126 и примечания к ним. 2-е издание Лавр. в ПСРЛ (Т. 1, вып. 1—3. Л., 1926—1928 (фототипич. воспроизведение— М., 1961)), предпринятое под редакцией Е. Ф. Карского, полностью передавало «разночтения», «исправления» и «дополнения» по спискам РА Радз. и Моск.-Акад., данные в предшествующих изданиях (1872 и 1897 гг.) А. Ф. Бычкова. Неудовлетворительность издания 1926—1928 гг. отмечалась вслед за М. Д. Приселковым также С. Н. Валком и Д. С.Лихачевым (ВалкС.Н. Советская археография. М.; Л., 1948. С. 185—187; Лихачев Д. С. Текстология: На материале русской литературы X—XVII вв. 2-е изд. Л., 1983. С. 483).

{55} См. с. 131 — 136.

{56} Об отражении в Лавр. и Радз. южнорусских источников см. с. 107—108, 110— 118, 126—128. А. Н. Насонов, также исследовавший вопрос о влиянии южнорусского летописания, не склонен был, однако, видеть в существовании нескольких пластов южнорусского происхождения во владимиро-суздальском летописании XII—XIII вв. доказательство существования нескольких владимирских сводов XII в.— 1177 и 1193 гг. Во всяком случае, об этих сводах он никак не упоминает (см.: Насонов А. Н. История русского летописания... С. 80—167).

{57} Тенденциозный характер переделки рассказа об ослеплении пленных князей в своде 1212 г. (Радз.) очевиден— сводчик скрыл факт ослепления (отмеченный HI и Ипат.), изобразив дело так, как будто пленные были просто отпущены «из земли». Но тенденциозен и рассказ Лавр. — здесь упоминается требование «людий» об ослеплении, но ничего не говорится о самом факте. М. Д. Приселков видел и здесь проявление письменной обработки более раннего рассказа: в своде 1177 г., по его предположению, оставалась сцена ослепления, а гипотетический редактор свода 1193 г. (отразившегося в Лавр.) опустил ее окончание (ср. с. 126). Это вполне вероятно, но теоретически возможно и то, что составитель протографа Лавр. не сократил письменный текст, а просто умолчал (конечно, тенденциозно) об ослеплении (ср.: Шахматов А. А. Обозрение. ..С. 11).

{58} Предположение об использовании во владимирском летописании двух летописцев Переяславля Южного— княжеского и епископского (ср.: Шахматов А А. Повесть временных лет. Т. 1. С. XLV—XLVIII) — основано на наличии ряда дублировок в южных известиях Лавр. и Радз. Так, в обеих летописях читаются два дублирующих друг друга рассказа о походе на половцев, предпринятом по просьбе киевского князя сыном Юрия Долгорукого Михаилом (Михалкой), помещенных под 6677 (1169) и 6679 (1171) гг. в Лавр. и Радз. Рассказ 1171 г., который имеет более светский характер, в значительной степени совпадает с рассказом Ипат. о том же походе, помещенных под 6681 (1173) г. М. Д. Приселков объяснил это тем, что княжеский свод 1200 г. опирался на княжеский переяславский летописец. Обе версии рассказа о походе на половцев, помещенные в Лавр. под 6677 и 6679 гг., имеют дословные совпадения с Ипат. А. Н. Насонов, не решая вопроса о характере двух переяславских источников владимирского летописания (Лавр.—Радз.), полагал, что летописание, отразившееся в Лавр.—Радз., опиралось на киевское, сохранившееся в Ипат. {Насонов А. Н. История русского летописания... С. 87—111).

{59} Предположение А. А. Шахматова и М. Д. Приселкова об отражении в переяславских летописцах двух разных редакций ПВЛ было связано с тем, что в дошедшем до нас Лавр.—Радз. тексте 2-й редакции ПВЛ (Сильвестровской) обнаруживаются известия (рассказ Гюряты под 6604 г.), отнесенные исследователями к 3-й редакции ПВЛ (см. выше, примеч. 30).

{60} На расхождение дат двух летописных рассказов Лавр. о походе Михалки на половцев (6667 и 6679 гг.) обратил внимание Н. Г. Бережков, объяснивший это расхождение тем, что начиная с 6679 г. мартовский стиль в Лавр. сменяется ультрамартовским; включение в Ипат. тех же событий 6677—6679 гг. под 6681 г. отмечено, но не объяснено исследователем (Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 69, 184—187).

{61} Сложность взаимоотношений между владимиро-суздальским, переяславским и киевским летописанием (взаимовлияние южных и северных сводов XII в. друг на друга, противостояние их тенденций) подтверждается рядом наблюдений М. Д. Приселкова и последующих исследователей— ср. примеч. 38, 42, 56, 58, 61, 67.

{62} Предположения о летописце Юрия, как и о летописных записях времени Андрея, основывались на содержании летописных статей—никаких следов этого летописания вне Лавр.—Радз. не сохранилось, и далее М. Д. Приселков высказал мысль, что при Андрее Боголюбском не было летописания в смысле княжеской заботы о нем, а тем более руководства по его составлению (см. с. 122).

{63} О происхождении рассказа об убийстве Андрея Боголюбского в северном и южном летописании см. ниже, примеч. 89.

{64} А. Н. Насонов пришел к выводу, что описания военных подвигов Андрея Боголюбского на юге в 1149—1152 гг. могли восходить в Лавр. к южной, киевской летописи, поскольку с 1149 г. отец Андрея Юрий был киевским князем (Насонов А. Н История русского летописания... С. 132—139).

{65} После издания Московского свода (ПСРЛ. Т. 25) состав его и источники были исследованы А. Н. Насоновым (Насонов А. Н. История русского летописания.. С. 255—261, 212—214, 279—293, 300—302). Однако следов летописного свода Юрия Долгорукого А. Н. Насонов в Московском своде не обнаружил. Как и М. Д. Приселков, он обратил внимание на уникальные известия 6660 (1152) г. о Ростово-Суздальской земле, сохранившиеся в Тип. (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 120; ср. выше, примеч. 52). Следует отметить, что известие о строительной деятельности Юрия Долгорукого, текстуально близкое к Тип., но более краткое, читается и в HIV, и в Новгородской Карамзинской летописи (НК), а также в младшей редакции CI (ср.. ПСРЛ. Пг., 1915. Т. 4, ч. 1, вып. 1. С. 153; 2-е изд. Л., 1925. Т. 5, вып. 1. С. 165, примечания).

{66} Это известие 6883 (1175) г., не вполне согласующееся с известием о посажении Андрея на престоле «за премногую его добродетель» в той же летописи под 6665 (1157) г., очевидно, и побудило М. Д. Приселкова датировать наиболее ранний из владимирских сводов, восстанавливаемых по тексту Лавр.—Радз., временем после смерти Андрея Боголюбского.

{67} Рассказ 6670 (1162) г. в Ипат. об изгнании Андреем (вместе с епископом Леоном) братьев, получивших убежище в Византии, был, по предположению А. Н. Насонова, «записан со слов Леона в Чернигове (если не был записан в самом Киеве)» (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 146). Но Галицко-Волынский свод конца XIII в. включил также заимствованное из владимирского летописания известие 6665 (1157) г. о посажении Андрея на престол за «премногую его добродетель».

{68} См. ниже, примеч. 89.

{69} Выше М. Д. Приселков отмечал, что с 1193 г. значительно усиливаются черты редактирования в своде 1212 г. (Радз.) по сравнению с более ранним владимирским летописанием (Лавр.) (см. с. 106); этот «момент летописной работы г. Владимира» он датировал «ориентировочно» концом 80-х годов (см. с. 108), а более определенно — 1193 г. Предположение М. Д. Приселкова о двух этапах владимирского летописания конца XII в. принял и Д. С.Лихачев (Лихачев Д. С. Русские летописи... С. 271—274); А. А. Шахматов предполагал существование только одного свода конца XII в. — 1185 г.

{70} См. выше, примеч. 57.

{71} См. выше, примеч. 31.

{72} См. статью: Приселков М. Д. «Слово о полку Игореве» как исторический источник. С. 112—133.

{73} Первое употребление в известии 6694 (1186) г. Лавр. титула «великий князь» по отношению ко Всеволоду, а также помещение под предыдущим 6693 (1185) г. поучения по поводу пожара, завершающегося словом «аминь», дало основание А. А. Шахматову датировать первый Владимирский свод 1185 г. (Шахматов А. А. Обозрение... С. 11 — 12).

{74} Характеристика свода 1212 г. основывалось у М. Д. Приселкова на сравнении реальных текстов— Радз. (и близких к ней) и Лавр. Различие между двумя этими текстами отмечалось ученым уже во введении к книге — среди примеров политической тенденциозности в редакторской работе летописца (ср. с. 38 и примеч. 6). А. А. Шахматов считал отсутствие в Радз. двух известий 6702 (1194) г. об обновлении церквей следствием пропуска: поскольку эти известия читаются не только в Лавр., но и в Ипат., полагал, что Лавр. и Ипат. в этом случае (как и в случае с пропуском слов «в Переяславле в Новем») восходили к общему источнику— Полихрону начала XIV в., а в Радз. этот источник не отразился (Шахматов А. А. Обозрение... С. 13). Приселков гипотезу о Полихроне начала XIV в. полагал излишней (ср. примеч. 53) и объяснил эти отличия иначе— тем, что известия 1194 г. об обновлении церквей были связаны с похвалой обновившему их епископу Иоанну и что в своде 1212 г. соответствующие тексты (включая поучение о пожаре) были опущены в связи с изгнанием Иоанна в 1214 г.

{75} Это известие 6707 (1199) г. есть и в Лавр.

{76} Текст свода 1212 г. (Радз.) не может быть сопоставлен под 1205 г. с Лавр., так как в Лавр. текст прерывается между началом 6711 (1203) г. и концом 6713 (1205) г. В Сим., отражающей близкую к Лавр. Тр. (см. с. 159—160), оба известия читаются под 6711 (1203) г. (см.: Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 286).

{77} Добавление в рассказе 6684 (1176) г. о подвигах Михалки Юрьевича имени его брата Всеволода и переделка рассказа 6685 (1177) г. о судьбе племянников Всеволода (см. выше, примеч. 57), несомненно, являются наиболее убедительным доказательством вторичности свода, отразившегося в Радз. и сходных летописях, по сравнению с текстом в Лавр. и Тр. Игнорировать эти примеры недопустимо. Но к какому времени относится переработка более раннего текста в Радз.? Датируя протограф Радз. 1212 г., Приселков основывался на тексте некролога Всеволода 6712 (1213) г., читающемся только в Переяславском летописце и не сохранившемся в Радз., текст которой обрывается на известии о смерти жены Всеволода 6714 (1206) г. На 6714 г. оканчивается и совпадение Моск.-Акад. с Радз. В Лавр. текст, сходный с Радз., обрывается на начале известия 6711 (1203) г. о взятии Киева, далее после лакуны следует заимствование из другого источника. Текст, близкий к Радз., в соединении с более поздним летописанием сохранился в летописном своде 1518 г. (Львовская (Льв.) и Тверская (Тв.) летописи до 6713 г.) (текст заканчивается рассказом о смерти жены Всеволода, но окончание его текстуально не совпадает с окончанием текста Радз.). Таким образом, могут быть предложены различные датировки протографа Радз.: 1206 г. (МилютенкоН. И. Владимирский великокняжеский свод 1205 г.//ТОДРЛ. СПб., 1996. Т. 50); 1212 и 1214 гг. (если считать, что протограф этот был Переяславским сводом). Общий протограф Радз. и Лавр. должен был, очевидно, предшествовать протографу Радз. На какой стадии в летописный текст были введены исправления, отличающие Радз. от Лавр., —добавления имени Всеволода к известиям подвига Михалки, переделка рассказа о судьбе пленников? Таким переломным моментом мог быть 1177 г.— время прихода Всеволода к власти (одним из источников владимирского летописания XII в. М. Д. Приселков считал свод 1177 г.) или же 1212—1214 гг. — время, когда Всеволод умер и положение его сыновей Юрия и Ярослава, боровшихся за власть, было сходным с положением Михалки и Всеволода в 1175—1177 гг. Введение этих дополнений на ином этапе (напр., в 1205—1206 гг.) требовало бы специального объяснения.

{78} Пропуск этих известий мог объясняться теми же политическими тенденциями Юрия Всеволодовича и его союзника Ярослава, выраженными в завещании Всеволода, помещенном в ЛПС под 6712(1213) г.: «аще на вас встанет кто иных князий, то вы сьвокупившеся на них будьте»; в Радз. и Моск.-Акад. (последовательнее даже, чем в ЛПС) опущены многочисленные известия об этих «иных князьях» — в особенности о лишенном отцовского престола старшем брате Юрия Константине Всеволодовиче и соперниках Ярослава в борьбе за Новгород—смоленских Ростиславичах (ср.: Лурье Я. С. О происхождении Радзивиловской летописи. С. 76—78).

{79} Большинство примеров, приведенных М. Д. Приселковым, относится к разделу до 1138 г., с которого начинается совпадение обоих списков Радз. с ЛПС, но замена дважды слова «ложница» на «постелница» («плъстьница») присуща и этому летописцу.

{80} Под 6720 (1214) г. Лавр. сообщает, что «князь Гюрги, сын Всеволожь, извед Симона блаженаго от Рожества святыя Богородица, и постави и в Кыев к митрополиту, и постави и епископом Суждалю и Владимирю»; между тем киевский митрополит Кирилл I «приведен бысть от Некыйского града» (ср. некрологическую статью о нем в HI под 6741 (1233) г.); в Лавр. под 6726 (1218) г. читается: «Того же Лета приде епископ Полотьскый от Цесаряграда к великому князю Костянтину в Володимерь»).

{81} Определение начала текста в составе Лавр. затрудняется в связи с тем, что, во-первых, ростовское летописание, по всей вероятности, опиралось на летописание Всеволода, как и владимирское, и поэтому начальные части их могли быть идентичны; а во-вторых, пропуском в единственном списке Лавр. с начала 6711 (1203) по конец 6713 (1205) г. Однако этот пропуск частично может быть восполнен по тексту Тр., сохранившемуся в Сим., Влад. и в цитатах Карамзина (ср. с. 169—170). В частности, в Тр. содержалось известие 6712 (1204) г. явно ростовского происхождения — о «падении церкви соборныя Богородицы» (Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 287; ср.: ПСРЛ. Т. 18. С. 39; Т. 25. С. 80).

{82} Туманное изложение Лавр. (в Радз. и ЛПС текст не доходит до этого года) прикрывает одно из важных событий русской истории начала XIII в. — битву на Липице, в которой новгородцы в союзе с Константином разбили владимиро-суздальские войска Юрия и Ярослава (ср. в HI и последующих летописях под 6724 (1216) г.). Неизвестно, было ли это сообщение сокращено уже в своде Константина после его вступления на владимирский престол или в самой Лавр. (своде 1305 г.), соединивший текст свода Константина с последующим владимиро-суздальским летописанием.

{83} Предположение А. А. Шахматова, принятое М. Д. Приселковым, о связи между путаницей листов в Радз., приведшей к помещению известий 1203—1205 гг. после известий 1205—1206 гг., и пробелом в Лавр. за 1203—1205 гг., не представляется бесспорным. Ни начало, ни конец пропущенного в Лавр. фрагмента не совпадают с началом и концом переставленного текста в Радз. Текст в Лавр. под 6711 (1203) г. прерывается в начале рассказа о взятии Киева Рюриком Ростиславичем («положиша все...»); далее следует известие о смерти дочери Всеволода Елены (в Тр., судя по Сим. и Влад., это событие датировано 6712 (1204) г.). В Радз. переставленный текст начинается позже—с известия конца 6711 г. («Боголюбивый же и милосердный великий князь Всеволод не помяну зла Рюрикова») — и кончается известием 6713 г.: «...бишася Олговичи с Литвою». Кроме того, пропущенный в Лавр. текст, судя по Тр., содержался в ее оригинале (своде 1305 г.); таким образом, о связи свода 1305 г. со сводом, отразившимся в Радз., текст за 1203—1205 гг. не свидетельствует.

{84} См. выше, примеч. 81.

{85} А. Н. Насонов предложил другую дату и другое объяснение слияния в своде 1305 г. (Лавр.) двух сводов— Ростовского свода Константина и Владимирского свода Юрия. Он полагал, что объединение это произошло в 1281 г. при великом князе Дмитрии Александровиче (сыне Александра Невского) (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 192—197).

{86} «Мозаичность» рассказа о нашествии Батыя в Лавр., соединение в нем разных источников отмечали также В. Л. Комарович (История русской литературы. М.; Л., 1946. Т. 2, ч. 1. С. 75—76) и Г. М. Прохоров, обнаруживший ряд этикетных формул и описаний, заимствованных из предшествующих летописных рассказов (Прохоров Г. М. Повесть о Батыевом нашествии в Лаврентьевской летописи // ТОДРЛ. Л., 1973. Т. 28. С. 77—85). Однако предположение Г. М. Прохорова, что рассказ этот был создан в 1377 г. писцом летописи Лаврентием, не может быть принято, так как совершенно идентичный текст читается в Тр., восходящей независимо от Лавр. к Своду 1305 г.; следовательно, позже 1305 г. данный рассказ о нашествии Батыя составлен быть не мог.

{87} Использование в данном рассказе Ипат., галицко-волынский оригинал которой М. Д. Приселков датировал концом XIII—началом XIV в. (см. с. 81), не дошедшего до нас фрагмента Владимирского свода имеет предположительный характер, так как фрагмента этого нет в Лавр. и соответствующий рассказ 1237 г. не может быть проверен по параллельной ей Тр., где раздел за 1235—1237 гг. не восстановлен, ибо в близкой к Тр. с 1177 г. Сим. (см. с. 152) он заменен более поздним рассказом Московского свода.

{88} Фрагменты Владимирского свода Юрия Всеволодовича, замененного ростовским текстом в той части Лавр., которая содержит известия за первую половину XIII в., были обнаружены А. Н. Насоновым в тексте Московского свода с 6715 (1207) по 6723 (1215) г. (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 201—202, 210— 225,271—274).

{89} Из двух рассказов, которые М. Д. Приселков определил как заимствования Киевского свода (Ипат.) из Владимирского через черниговский летописец, — рассказа об убийстве Андрея Боголюбского и о ереси Леона— наибольшее внимание исследователя привлек первый. Считая первичной владимирскую версию рассказа об убийстве Андрея (см. с. 109, 122—123, 146), М. Д. Приселков расходился с Н. Серебрянским, рассматривавшим рассказ Ипат. как первичный (СеребрянскийН. Древнерусские княжеские жития. М., 1915. С. 142—145). Д. С. Лихачев также полагал, что из двух рассказов об убийстве Андрея первичным является краткий рассказ Лавр., а в Ипат. он дополнен повествованием очевидца — Кузьмищи Киянина (Лихачев Д. С. Русские летописи... С. 242—246). Н. Н. Воронин считал автором рассказа духовника Андрея Микулу (Воронин Н. Н. «Повесть об убийстве Андрея Боголюбского» и ее автор // История СССР. 1963. № 3. С. 88—97), а Б. А. Рыбаков— Кузьмищу Киянина, но оба автора предполагали, что ближе к первоначальному был рассказ Ипат., а его сокращенная версия была включена в Лавр. (Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». М., 1972. С. 79—83, 118—120). А. Н. Насонов пришел к выводу, что рассказ об убийстве Андрея восходил к владимирскому великокняжескому летописанию; в Лавр. он подвергся значительной обработке; в Ипат. этот владимирский текст проник через черниговское летописание; нет необходимости отождествлять составителя рассказа в Ипат. с Кузьмищей Киянином. Иным было, согласно А. Н. Насонову, происхождение рассказа о епископе Леоне в Ипат. Он восходит к черниговскому летописанию, но ничего общего с рассказом Лавр. не имеет (Насонов А. Н. История русского летописания... С. 144—158).

{90} Северо-восточный источник Ипат. отражал некоторые черты Лавр. (отсутствие добавки «в Переяславле Новем» под 6666 г., соответствующем 6665 г. в Лавр.) и некоторые черты Радз. (например, добавление к рассказу 6884 г. о подвигах Михалки имени «брата его Всеволода»).




[891] Радзивилловский список был впервые издан Академией наук в 1767 г («Библиотека российская историческая ч I Летопись Нестора с продолжателями по Кенигсбергскому списку до 1206 года») Издание это выполнено весьма неудовлетворительно, т к издатели произвольно заменяли куски текста Радзивилловской кусками из других летописных сводов и Татищева, часто не оговаривая этих замен В «Полном Собр Рус летописей» Радзивилловский список привлекался только для вариантов (совместно с Моск. академическим) к тексту Лаврентьевской летописи, т. е. в I т По этому изданию нельзя представить себе путаницы в изложении последних годов Радзивилловской, и для этого необходимо пользоваться фотомеханическим воспроизведением Радзивилловского списка в издании Об-ва любителей древней письменности (1902 г.) Во второй части этого издания помещено исследование А А Шахматова о Радзивилловской летописи. Моск. академический список издан в «Полном Собр. Рус. Летописей» в т.I так, что от начала до 1206 г он привлечен для вариантов к тексту Лаврентьевской летописи, а с 1205 г — до конца (т. е. до 1419 г. ) в дополнительной части этого I тома В первом издании I т список этот назван Троицкою I
[892] Текст этого «Летописца Переяславля Суздальского» более не переиздавался и до сих пор не вошел в «Полное Собрание Русских Летописей»
[893] Последние слова этой статьи 1214 г «Се же бысть лето високостное» надо считать припискою 1216 г.
[894] Типографская летопись под 1152 г (ПСРЛ, т. XXIV) Об этом источнике Типографской скажем ниже
[895] Предположение, что Радзивилловская летопись представляет собою текст Владимирского свода 1212 г, а Летописец Переяславля Суздальского—его переяславскую обработку, — затрудняется тем, что в Радзивилловской мы имеем неустранен ные следы переяславской обработки (как под 1157 г прибавка слов «в Переяславли новем», а под 1177 г прибавка «и переяславци» в фразе «а мене был с братом Бог привел и Володимерцы и Переяславци», которых нет в Лаврентьевской) и ряд сокра щений, которых не знает Летописец Переяславля Суздальского Тогда нужно бы до пустить, что Радзивилловская была позднее сближена с Летописцем Переяславля Суздальского, а этот последний— с Лаврентьевской
[896] Шахматов А. А. Обозрение рус. лет сводов XIV—XVI вв. , с. 365
[897] Первое издание Лаврентьевской летописи было предпринято в 1804 г. Обществом Истории и Древностей при Московском университете (редакторы — Чеботарев и Черепанов). В основу полагался текст Лаврентьевской с вариантами по Радзивилловскому списку и Троицкой летописи начала XV в., сгоревшей потом в 1812 г. Издание это велось очень медленно и было приостановлено Обществом в 1810 г. Листы, отпечатанные за это время (от начала «Повести временных лет» до договора 907 г.) представляют библиографическую редкость. В 3-м издании Лаврентьевской летописи б. Археографической Комиссией в 1897 г., в приложении, эти листы перепечатаны. В том же 1810 г. Общество Истории и Древностей поручило проф. Тимковскому издание Лаврентьевской летописи по новому плану. Текст Лаврентьевской летописи воспроизводился со всею точностью, а редактор только исправлял некоторые испорченные чтения по летописным текстам, для того собранным (в их числе была Троицкая начала XV в., о которой было сказано выше) Издание Тимковского оборвалось событием 1812 г., причем сгорели все собранные им для издания рукописи. В 1824 г. Общество выпустило в виде книги те листы этого издания, которые до 1812 г. были отпечатаны Тимковским (от начала «Повести временных лет» до 1020 г.) Только в 1864 г. вышел в свет I т. «Полного Собрания Русских Летописей», отведенный Лаврентьевской летописи. Редактор (Бередников) рассматривал начала Лаврентьевской, как «древнего или полного Нестора» и потому для этой части текста привлек кроме Радзивилловского и Московского академического списков также остатки текста Троицкой (сгоревшей в 1812 г.), Ипатьевскую и Хлебниковскую летописи. От «Повести временных лет» до 1206 г. текст Лаврентьевской дается с вариантами из Радзивилловского и Московского академического списков, а после 1206 г. — один Лаврентьевский текст без всяких к нему вариантов. Второе издание I т. «ПСРЛ» (1872) исправило первое издание, отказавшись от мысли рассматривать текст «Повести» как якобы редакцию «полного» Нестора, т. е исключив из вариантов Ипатьевскую и Хлебниковскую. Третье издание (1897 г.) — перепечатка 2-го издания. Четвертое издание (1926 г.) опять повторило план 2-го и 3-го изданий, для чего-то воспроизведя текст кириллицею, а числа славянскими цифрами. Редактор (акад. Карский), видимо, в 1926 г. не знал трудов А. А. Шахматова 1900 г. и след. годов, в которых был указан текст, пригодный для вариантов к Лаврентьевской на пространстве 1177— 1305 гг. (т. е. Симеоновской летописи) и изданный в составе того же «ПСРЛ» в качестве XVIII т. в 1913 г.
[898] Под 1196 г. опущенное Радзивилловскою летописью известие о рождении у Всеволода сына Гаврилы находим в Летописце Переяславля Суздальского. Значит, оно было во Владимирском своде 1212 г. и пропуск его в Радзивилловской (в ее обоих списках) случаен. Под тем же 1196 г. в Летописце Переяславля Суздальского читаем известие о женитьбе сына Всеволода Константина, которого нет в Радзивилловской, очевидно, также случайно, а его отсутствие в Лаврентьевском находится в связи с порчею здесь текста; кроме этого известия там оказывается пропущенным название следующего года и начало рассказа этого (1197) года.
[899] 1178 г.— 1 дат. известие; 1179 г.— 1 дат. и 1 недатир.; под 1181 и 1182 гг. по 1 недатир.; 1183 г.— 1 дат.; 1184— 1 недатир.; 1185 г.— оба датированы; 1186 г.— 1 дат. и 2 недат.; 1187 г.— 2 дат. и 4 недат.; 1188 г.— 2 недатир. и 1 дат.; 1189— 4 дат. и 2 недатир.; 1190 г.— оба датированы; 1192 г.— 2 дат. и 1 недат.; 1193 г.— 1 дат.
[900] Шахматов А. А. Обозрение рус. лет. сводов XIV—XVI вв. Л., 1938, с. 12.
[901] Оно читается в Летописце Переяславля Суздальского. Радзивилловская летопись (в обоих списках) обрывается на 1206 г.[! !]
Форумы