Мельникова Л. В. Русская Православная Церковь в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг., начатая императором Александром II с целью «облегчения участи угнетенного христианского населения Турции»[1], пользовалась поддержкой широких слоев русского общества. Горячее сочувствие южным славянам зародилось в России еще в начале Восточного кризиса 1875–1878 гг. и вскоре переросло в общественный подъем, масштаб и силу которого современники сравнивали с настроением русского народа во время Отечественной войны 1812 года. Так, например, литературовед и публицист А. Н. Пыпин писал в октябре 1876 г.: «Судьба южно-славянских “братьев” никогда не принималась к сердцу русским обществом с такой горячностью, как в эти последние месяцы… Движение достигало таких размеров, что даже иностранные наблюдатели находили, что со времен войны двенадцатого года в русском обществе еще ни разу не сказывалось такого одушевления, такого всеобщего порыва»[2]. Как справедливо отметила Л. И. Нарочницкая, «движение сочувствия и помощи южным славянам не было инспирировано царским правительством, как это нередко утверждали на Западе, а возникло в России стихийно, как непосредственная реакция на происходившие на Балканах события, на публикуемые в русской печати сообщения о бедствиях “братьев славян” и призывы о помощи со стороны славянских деятелей, воззвания славянских комитетов и т.д.»[3]. Следует подчеркнуть, что в приведенном исследовательницей перечне причин, вызвавших широкий подъем в российском обществе, отсутствует одна, крайне важная, но до сих пор не получившая достаточной разработки в историографии – соответствующая проповедническая и иная деятельность Русской Церкви. Этой деятельности как накануне, так и в ходе войны 1877–1878 гг. посвящена настоящая статья.

В авангарде российского общественного движения в защиту южных славян уже летом–осенью 1875 г. встали Славянские комитеты, которые всесторонне поддержала Русская Церковь. 23 августа 1875 г. император Александр II удовлетворил ходатайство Петербургского отдела Славянского благотворительного комитета об открытии подписки по сбору денежных средств на нужды пострадавших в ходе восстания в Боснии и Герцеговине, поставив при этом «непременное условие»: собранные деньги должны предоставляться «исключительно в пользу жертв восстания и никак не в пользу самих инсургентов»[4]. В ноябре 1875 г. Святейший Синод разрешил с той же целью производить по всем епархиям тарелочный сбор в церквах[5].

Пожертвования начались сразу же. В дальнейшем они увеличивались по мере усиления соответствующей церковной и светской агитации, которая, в свою очередь, нарастала по мере расширения национально-освободительной борьбы на Балканском полуострове. Осенью 1875 г. горячий отклик вызвали опубликованные в церковных и светских изданиях воззвание митрополита Сербского Михаила (Йовановича), послание митрополита Черногорского Илариона (Рогановича), обращение Московского славянского комитета, речи ряда русских церковных иерархов. В этих посланиях, содержавших призыв о помощи братьям по крови и вере, пребывание южных славян под властью Османской империи нередко сравнивалось с нахождением русского народа под монголо-татарским игом.

Пик общественной активности пришелся на лето–осень 1876 г., когда стало известно о жестоком подавлении Апрельского восстания в Болгарии и о вступлении в войну с Турцией Сербии и Черногории. В мае–июне 1876 г. русские периодические издания наперебой сообщали о кровавых зверствах башибузуков в Болгарии: было убито более 30 тыс. человек, сожжено 80 и полностью разгромлено более 200 населенных пунктов. В июне того же года российское правительство удовлетворило прошение Славянских комитетов о сборе пожертвований в пользу болгар[6]. Обращаясь в связи с этим к соотечественникам, лидер Московского славянского комитета И. С. Аксаков в очередном страстном воззвании заявил, что «комитет взывает к русской общественной совести и молит о помощи жертвам восстания, казнящимся за грех православия, за грех единоверия и единоплеменности с нами!». Интересно, что в соратники в деле сбора пожертвований Аксаков пригласил духовенство, отметив при этом его плодотворную благотворительную деятельность в пользу славян в течение предыдущего года: «С самого начала герцеговинской борьбы русское духовенство на всем пространстве России, от архипастырей до сельских священников, явилось верным и ревностным ходатаем перед Русскою землею о нуждах наших славянских братий и красноречиво доказало, что вместе с чувством христианского милосердия оно хранит в себе неизменно живое народное чувство и верное разумение русского исторического призвания и долга»[7].

Пожертвования производились по всей стране, причем не только по подписке в редакциях периодических изданий и путем тарелочного сбора в церквах, они присылались непосредственно в Славянские комитеты, собирались в общественных местах в специально установленные кружки. С благотворительной целью устраивались спектакли, концерты и лекции, издавались книги, брошюры и альбомы. Все эти средства стекались в Славянские комитеты, являвшиеся главными центрами помощи южным славянам. Петербургский отдел Славянского благотворительного комитета с августа 1875 г. по октябрь 1876 г. собрал около 900 тыс. рублей[8], Московский Славянский комитет – с сентября 1875 г. по апрель 1876 г. – не менее 96 тыс. рублей, с июля по октябрь 1876 г. – еще около 600 тыс. рублей[9]. При этом, как писал И. С. Аксаков, «две трети пожертвований внес наш бедный, обремененный нуждою, простой народ»[10].

Подчеркну, что «простой народ» проникался сочувствием к терпевшим бедствия «братьям славянам» (а зачастую – и вообще узнавал об их существовании) главным образом благодаря соответствующим проповедям духовенства – как высшего, так и приходского. О сильном воздействии этих проповедей на паству свидетельствуют, в частности, многочисленные донесения жандармов. Так, например, 26 октября 1876 г. начальник Псковского жандармского управления полковник А. В. Комаров сообщал товарищу начальника III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии и шефа жандармов генерал-лейтенанту Н. В. Мезенцову: «В марте месяце, по распоряжению местного преосвященного Павла, все крестьянское население, чрез посредство сельских священников, было приглашено к пожертвованиям для облегчения участи страждущих герцеговинцев. Пожертвования посыпались довольно щедро, но при этом крестьяне действовали и действуют совершенно бессознательно, приносят свою лепту охотно потому, что к пожертвованию приглашает их духовный архипастырь и притом с церковного аналоя, а следовательно, по их понятию, жертвы эти угодны Богу и желает их государь и правительство. О герцеговинцах, босняках, сербах решительно никакого понятия не имеет; жертвует своим добром, потому что ему говорят, что турки жгут и режут христиан»[11]. 12 ноября 1876 г. Мезенцов, подытоживая донесения своих подчиненных из разных губерний об отношении различных слоев русского общества к освободительной борьбе южных славян, в частности, сообщил императору Александру II: «Крестьяне… первое время оставались в совершенном неведении о совершавшихся событиях. Но когда и духовенство… и чиновники, и некоторые влиятельные землевладельцы разъяснили неграмотному сельскому населению, что наши братья – славяне, наши единоверцы, страдают под игом неверных, истязующих христиан и оскверняющих храмы Божии, то воодушевление охватило народную массу, и трудовые копейки стали поступать на жертву страждущих братий, все сами охотно несли свою лепту из глубокого, внутреннего убеждения в святости дела»[12]. Интересно, что редакция «Церковного вестника» (официального печатного органа Святейшего Синода) в июле 1876 г. назвала «архипастырей и пастырей Русской Церкви» «руководителями всероссийско-христианского благотворительного порыва» и призвала их не терять ведущей роли в этом святом деле[13].

С началом сербско-турецкой войны 1876–1877 гг. в России развернулось добровольческое движение, катализатором для развития которого стал отъезд на театр военных действий русского генерал-майора в отставке М. Г. Черняева, возглавившего сербскую армию. Вербовкой и отправкой добровольцев в Москве и Петербурге занимались Славянские комитеты, в других городах – Комиссии по сбору пожертвований, многие из которых вскоре объявили себя отделами столичных славянских комитетов, а некоторые – самостоятельными комитетами. Из последних существенный вклад в добровольческое движение внес Новочеркасский комитет, который возглавил архиепископ Донской и Новочеркасский Платон (Городецкий). Эта организация с 5 сентября по 12 октября 1876 г. отправила в Сербию пять партий общей численностью 299 человек (среди них: 286 рядовых казаков, 11 офицеров, 1 генерал и 1 иеромонах)[14]. Наибольшее число добровольцев отправил Московский славянский комитет – 1 176 человек, его Петербургский отдел – 816 человек. Общее число русских добровольцев по разным данным варьируется от 2,5 до 5 тыс. человек[15]. В него, по-видимому, входят как те, кто ехал на театр военных действий для борьбы в рядах сербской армии, так и те, кто направлялся туда для помощи раненым в составе санитарных отрядов.

Отъезд добровольцев нередко сопровождался общественными демонстрациями. Массовое воодушевление отражала и, несомненно, поддерживала периодическая печать. Практически все газеты и журналы писали о событиях в Сербии. Изданий, равнодушных к происходившему на Балканах, не было. Гибель Н. А. Киреева и других русских добровольцев отмечалась в печати особыми некрологами. Многие издания, как консервативного направления («Московские ведомости», «Новое время», «Русский мир», «Гражданин», «Дневник писателя»), так и либерального («Русские ведомости»), энергично обосновывали необходимость вооруженного выступления России в защиту балканских славян, оказывая тем самым определенный нажим на правительство.

Мысли о необходимости войны за освобождение славян встречаются в это время и в записках представителей духовного сословия. Так, епископ Феофан (Говоров) писал в январе 1877 г.: «Войны для войны нечего желать, но если без нее нельзя поставить на ноги наших, а только кое-что им доставить, то лучше уж война»[16].

Духовенство неоднократно направляло в возглавляемую М. Г. Черняевым сербскую армию походные церкви (две из них были сооружены в Москве), освящало знамена, служило панихиды по погибшим и молебны о даровании победы «славянскому оружию». Церковные проповеди, сопровождавшие призывы к пожертвованиям в пользу южных славян, носили настолько страстный и массовый характер, что император Александр II в августе 1876 г. даже предписал обер-прокурору Святейшего Синода графу Д. А. Толстому, чтобы «духовенство, касаясь этого важного в политическом отношении предмета, соблюдало надлежащую… умеренность и воздерживалось от произнесения возбуждающих и неосмотрительных речей», которые считал тогда преждевременными[17]. Проведение подобных манифестаций отныне следовало согласовывать с местными гражданскими властями.

К мерам, принятым властями с целью погасить чрезмерную народную активность, принадлежит и запрещение публиковать в газетах «предупредительные объявления и извещения» об отправлении на Балканский полуостров санитарных отрядов и волонтеров как служащие «поводом к уличным демонстрациям»[18].

Разумеется, правительство не могло оставаться равнодушным к национально-освободительной борьбе южных славян, поскольку Балканы традиционно входили в сферу интересов и влияния России, а русские монархи являлись покровителями христианских подданных турецкого султана (хотя по условиям Парижского мира 1856 г. это покровительство и перестало быть исключительным). Однако, поскольку страна находилась в процессе крупномасштабных внутренних преобразований, а реорганизация и перевооружение армии еще не были завершены, правительство не спешило открывать военные действия, опасаясь к тому же вмешательства западных держав, как во время Крымской войны 1853–1856 гг. Российская дипломатия пыталась разрешить Восточный кризис мирным путем (организовать совместные действия держав с целью оказать давление на Порту и на восставших, с тем чтобы примирить их на базе определенных уступок со стороны турецких властей в пользу христиан). Императрица Мария Александровна скептически оценивала ее действия. Император испытывал колебания, которые все более усиливались по мере срыва миротворческих инициатив России, что, в свою очередь, было вызвано как противоречиями между державами, так и упорством Порты. Проявлением этих колебаний летом 1876 г. стало фактическое отступление Александра II от принципа невмешательства, несмотря на сохранявшееся у него стремление «решить дело без войны». В частности, 27 июля император официально разрешил офицерам «выходить временно в отставку, чтобы ехать на театр войны, с обещанием, что каждый возвратится потом в свой полк, не потеряв своего старшинства»[19].

Славянофилы с самого начала были убеждены, что Восточный вопрос могла решить только сила русского оружия. В частности, И. С. Аксаков придавал вспомогательное значение добровольческому движению, считая его лишь средством давления на правительство с целью вовлечь Россию в войну с Турцией. В этом смысле показательно его письмо М. Г. Черняеву от 1 ноября 1876 г.: «Решать вопрос славянский Сербии ни в коем случае не в меру, не в пору, не по плечу. Решить вопрос славянский может только Россия, даже не русское общество, хотя бы с сербами всех наименований и болгарами. Россия – т. е. в цельном своем составе как государственный организм с правительством во главе… Признаюсь Вам, снаряжая Вас в Сербию и потом отправляя добровольцев, я имел в виду вызвать именно официальное участие России и никогда не верил в возможность решать дело деятельностью одних комитетов»[20]. Исследователь Славянских комитетов С. А. Никитин характеризует их работу в 1875–1876 гг. как «широко задуманную военно-политическую провокацию, рассчитанную на то, чтобы вынудить правительство отказаться от мирных попыток и толкнуть его к войне ради решения Восточного вопроса»[21]. 4 октября 1876 г. Московская дума приняла написанный Аксаковым адрес Александру II, в котором сообщалось, что народ готов на жертвы и желает войны[22]. Это было уже прямым средством давления на правительство.

Впрочем, к тому времени настроения императора уже изменились. Сказалось влияние со стороны собственной семьи, двора, гвардии, общества. В ближайшем окружении Александр II впервые заговорил о грядущей войне 3 сентября 1876 г. В начале октября он приказал министру финансов М. Х. Рейтерну изыскать средства для предстоявших военных расходов. 18 октября 1876 г. Россия в ультимативной форме потребовала от Турции в течение 48 часов заключить перемирие с Сербией, находившейся на грани полного разгрома. 1 ноября Александр II подписал указ о частичной мобилизации русской армии. Вскоре император произнес в Москве речь, где заявил, что Россия не остановится перед войной во имя защиты южных славян, если не добьется гарантии их прав с помощью предстоявшей конференции великих держав в Константинополе.

Отклонение Портой постановлений Константинопольской конференции и ее отказ присоединиться к Лондонскому протоколу (от 31 марта 1877 г.), в котором представители шести держав требовали от нее проведения реформ, направленных на улучшение положения христианского населения, вынудили Россию перейти к активным действиям. Отказаться от требуемой обществом войны, когда армия была мобилизована, а Турция отвергла все русские требования, Александр II не мог. Это грозило не только подрывом престижа и влияния России среди балканских народов, но и резким падением авторитета императорской власти внутри страны. 12 апреля 1877 г. Александр II подписал манифест «О вступлении российских войск в пределы Турции».

Чтение Высочайшего манифеста, состоявшееся по традиции во всех храмах страны, проходило при большом стечении народа и встречалось всеобщим ликованием. Атмосферу, царившую в это время в Москве, в частности, передает телеграмма, направленная 13 апреля 1877 г. в редакцию «Церковного вестника»: «Сейчас окончилось молебствие. Между соборами, на площади, собралось до 50 000 народа; верхи кремлевских колоколен унизаны головами зрителей; на парапетах высоких лестниц также толпится народ. По всей Москве гул колоколов; город, до сих пор сонный, ожил. На улицах повсюду толпы народа; встречные поздравляют друг друга. Восторг всеобщий»[23].

Русская Церковь благословила эту войну, которую воспринимала и позиционировала как справедливую и священную брань за освобождение единоверных и единоплеменных народов. Церковные иерархи и приходские священники в речах и проповедях называли начавшееся противостояние «великим и святым делом», имеющим не только политический, но и религиозный смысл. Избавление христиан Востока от исламского ига преподносилось как историческое призвание России, исполнение ею своего религиозно-нравственного долга, возложенного на нее самим Богом. 12 апреля 1877 г. епископ Кишиневский и Хотинский Павел (Лебедев), приветствуя Александра II в кишиневском кафедральном соборе, вспомнил знаменитые деяния Александра Благословенного, нареченного Освободителем Европы, и пожелал царствовавшему императору, чтобы Господь увенчал его «венцом Освободителя угнетенных христианских народов»[24]. 24 апреля 1877 г. митрополит Московский и Коломенский Иннокентий (Вениаминов) в Троице-Сергиевой лавре благословил Александра II древней иконой-складнем «Явление Богоматери преподобному Сергию», написанной в 1588 г. на гробовой доске преподобного[25]. Эта икона, принимавшая участие во многих военных походах (Северной войне 1700–1721 гг., Отечественной войне 1812 года, Крымской войне 1853–1856 гг.), в течение нескольких столетий почиталась в качестве покровительницы русского воинства. Сравнив в своей речи визит Александра II в лавру с приездом в ту же обитель князя Дмитрия Донского, получившего благословение прп. Сергия Радонежского на брань с Мамаем, митрополит Иннокентий подчеркнул преемственность церковно-государственных, православных традиций России[26].

Уже в начале войны (19 апреля 1877 г.) Святейший Синод предписал всем подведомственным ему «местам и лицам» сделать «немедленное распоряжение о возношении во всех церквах, по прежним примерам, вседневных молитв Господу Богу о победе над врагом»[27]. Так же «по прежним примерам», т. е. по существовавшей в России традиции, духовенство начало совершать благодарственные молебны по случаю успешных сражений русской армии с провозглашением «вечной памяти убиенным воинам» и «многолетия христолюбивому воинству»[28].

В отличие от Отечественной войны 1812 года и Крымской войны 1853–1856 гг. Святейший Синод не составил специального воззвания к народу. Думаю, что объяснить это можно тем, что в указанных случаях (и в 1812 г., и в 1855 г.) воззвания принимались не в связи с началом войны, а в связи с созывом народного ополчения[29]. Поскольку во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. ополчение не было созвано, то Церковь как консервативная организация от подобной меры воздержалась. Тем не менее, несмотря на отсутствие официального воззвания Святейшего Синода, позиция Русской Православной Церкви в отношении рассматриваемого противостояния была заявлена очень четко. Она выражалась в речах церковных иерархов, проповедях приходских и армейских священнослужителей. Многие из этих текстов печатались в «Церковном вестнике» и местных «Епархиальных ведомостях».

В дальнейшем Церковь предприняла ряд мер, направленных на организацию духовной и материальной помощи как «братьям-славянам», так и сражавшимся за их освобождение русским воинам. Многие из этих мер (пожертвования на военные нужды, всевозможное содействие работе военно-временных госпиталей и др.) были связаны с деятельностью Общества попечения о раненых и больных воинах, ставшего в 1877–1878 гг. главным центром частной помощи на войне. Славянские комитеты уступили ему лидирующую позицию, что было обусловлено как изменением их положения (согласно уставу этих организаций, утвержденному 12 апреля 1877 г., они были подчинены Министерству внутренних дел, переименованы в общества и лишены какой бы то ни было самостоятельности), так и сменой приоритетов в русских общественных кругах. В ходе войны усилия Славянских благотворительных обществ были сосредоточены главным образом на участии в формировании и обмундировании дружин Болгарского ополчения, в то время как основное внимание российской общественности стали занимать нужды русской армии, сражавшейся за свободу славян.

Общество попечения о раненых и больных воинах, созданное в 1867 г. под покровительством императрицы Марии Александровны, а в 1879 г. переименованное в Российское Общество Красного Креста, согласно уставу, своей главной целью считало «содействие во время войны военной администрации в уходе за ранеными и больными воинами и доставление им, по мере средств своих, как врачебного, так и всякого рода вспомоществования»[30]. Для достижения этой цели оно накапливало денежные средства (за счет взносов членов Общества и сбора пожертвований), занималось подготовкой сестер и братьев милосердия. Последнее осуществлялось как путем создания общин сестер милосердия, где сестры жили и работали постоянно, так и путем подготовки сестер Красного Креста, составлявших своеобразный резерв на случай войны. Они проходили курс обучения («не более двух лет»), сдавали экзамен, а затем возвращались к обычному образу жизни, дав обязательство в случае открытия военных действий во все время таковых прослужить в распоряжении Общества.

Во время Русско-турецкой войны, ставшей «боевым крещением» Общества попечения о раненых и больных воинах, оно взяло на себя следующие функции: снабжение госпиталей хозяйственным и медицинским имуществом, распределение медицинского персонала, формирование летучих отрядов для оказания помощи на перевязочных пунктах во время сражений, устройство эвакуационных пунктов, открытие самостоятельных (не подчиненных военному ведомству) лазаретов, организацию транспортов и санитарных поездов. Отмечу, что во время войны 1877–1878 гг. на средства Красного Креста (так Общество еще до переименования часто называлось в официальных и частных документах) было устроено внутри Российской империи для эвакуированных больных и раненых воинов 238 лазаретов на более чем 20 тыс. кроватей[31], на театре военных действий – 30 госпиталей[32]. Что касается санитарных поездов, то вместо планируемых 10 к концу 1877 г. их было организовано уже 24[33]. Помимо поездов для эвакуации больных и раненых воинов Красный Крест организовал также санитарную флотилию, ходившую по Дунаю с апреля по сентябрь 1878 г. Необходимые для этого суда – два реморкера (буксирных парохода) «Александр» и «Мария» и шесть барж – были арендованы им у Императорского Королевского Австрийского Пароходного общества «Лойд»[34]. Под эгидой Красного Креста во время войны находились практически все общины сестер милосердия, независимо от их ведомственной принадлежности (9 общин Красного Креста[35], 3 епархиальные[36] и 6 частных благотворительных[37]). Наиболее подготовленными и внесшими значительный вклад в оказание квалифицированной медицинской помощи воинам русской армии оказались крупнейшие общины – Крестовоздвиженская, Святого Георгия, Свято-Троицкая, «Утоли моя печали» и Благовещенская[38]. За время борьбы с Турцией Общество попечения о раненых и больных воинах израсходовало на военные нужды 16 млн 788 тыс. рублей. На его поездах и судах были перевезены более 100 тыс. больных и раненых воинов. В госпиталях Общества, находившихся на театре военных действий, лечились около 18 тыс. человек, в лазаретах внутри империи – 116 268 человек[39].

Существенную помощь Красному Кресту оказала Церковь. Еще весной 1876 г. в соответствии с указом Святейшего Синода от 4 марта 1876 г. во всех храмах в число кружек для сбора пожертвований, разносимых в православных церквах при богослужениях, были включены кружки для сбора подаяний в пользу Общества Красного Креста. Первоначально, по существовавшим правилам, они обносились по очереди с другими кружками, предназначенными для сбора на иные богоугодные цели (не более одной каждый раз), т. е. через довольно значительный промежуток времени, а затем, с конца ноября 1877 г. до окончания войны – без очереди, при каждом богослужении. Это исключение было сделано определением Синода от 23 ноября 1877 г., принятым по ходатайству председателя Главного управления Общества попечения о раненых и больных воинах А. К. Баумгартена, для увеличения сборов на «нетерпящие отлагательства» нужды пострадавших представителей русских войск[40].

6 мая 1877 г. Святейший Синод пригласил «к пожертвованиям на санитарные нужды действующей армии как церкви и приходское духовенство, так, в особенности, ставропигиальные и прочие монастыри». Тем же указом Синод подал пример духовенству, препроводив в распоряжение Главного управления Общества Красного Креста на упомянутый предмет 100 тыс. рублей[41], за что вскоре получил благодарность императора Александра II[42], а затем и императрицы Марии Александровны[43]. Через несколько дней, 11 мая 1877 г., члены и присутствующие Святейшего Синода постановили «жертвовать на военные надобности, впредь до окончания настоящей войны России с Турцией», все получаемое ими в Синоде жалованье[44]. Личный пример показали и многие преосвященные: епископ Архангельский и Холмогорский Макарий (Миролюбов) пожертвовал 2 тыс. рублей, митрополит Московский и Коломенский Иннокентий (Вениаминов), архиепископ Литовский и Виленский Макарий (Булгаков), епископ Кавказский и Екатеринодарский Герман (Осецкий) – по 1 тыс. рублей каждый, епископ Псковский и Порховский Павел (Доброхотов) – 1 тыс. рублей от себя лично и столько же от Псковского архиерейского дома, епископ Кишиневский и Хотинский Павел (Лебедев) – 875 рублей, епископы Астраханский и Енотаевский Хрисанф (Ретивцев), Вятский и Слободский Аполлос (Беляев), Харьковский и Ахтырский Савва (Тихомиров) – по 500 рублей[45].

Священники сами активно совершали приношения и побуждали к этому своих прихожан. Согласно отчетам обер-прокурора Святейшего Синода, духовенство в 1877 г. пожертвовало на военные нужды 600 тыс. рублей (из них 70 тыс. рублей составил кружечный сбор)[46], в 1878 г. – 120 тыс. рублей[47]. Наибольший вклад внесли две «столичные» епархии: Московская и Коломенская – 104 784 рубля 94,5 копейки[48], Новгородская, Санкт-Петербургская и Финляндская – 54 561 рубль 28 копеек (в том числе: 40 180 рублей 69 копеек – непосредственно от духовенства, 14 380 рублей 59 копеек – кружечный сбор), 1 150 марок 55 пенни (по Великому княжеству Финляндскому, в том числе: 493 марки 50 пенни – от духовенства, 657 марок 5 пенни – кружечный сбор), 3 361 франк 17 сантимов (от православной церкви в Ницце) и 100 долларов (от православной церкви в Нью-Йорке)[49].

Еще осенью 1876 г., когда в преддверии войны в связи с недостаточным числом медицинского персонала Общество попечения о раненых и больных воинах приступило к массовой подготовке сестер и братьев Красного Креста по ускоренной программе (срок обучения был сокращен до 6–8 недель), Церковь решила оказать содействие этому процессу силами православных обителей: сначала женских, а затем и мужских. 24 ноября 1876 г. «ввиду мобилизации войск действующей армии» Синод предписал всем женским монастырям и общинам озаботиться немедленной подготовкой, по мере средств, «из подвизающихся в обителях лиц, способных к правильному уходу за больными и ранеными», отрядов сердобольных сестер, которые, «в случае надобности, могли бы быть отправлены в военные лазареты»[50]. 3 марта 1877 г. к подготовке из монахов и послушников отрядов сердобольных братьев были приглашены епархиальные архиереи и настоятели ставропигиальных мужских монастырей[51]. В 1877 г. изъявили готовность посвятить себя на это служение 710 насельниц из 95 женских обителей и 200 монахов и послушников из 43 мужских монастырей[52]. Значительная часть этих добровольцев прошла надлежащую подготовку и приступила к исполнению своих обязанностей. Отмечу, что упомянутые монашествующие и послушники не составили каких-то особых отрядов «сердобольных» сестер и братьев, а влились в санитарные отряды Красного Креста. (Всего во время войны ускоренные курсы по подготовке сестер Красного Креста прошли 3 тыс. женщин разных сословий, около 1 300 из них были отправлены на театр военных действий, остальные работали в тылу в военно-временных госпиталях.)

Мужские монастыри помимо братьев милосердия неоднократно направляли в военно-временные госпитали иеромонахов для духовного окормления воинов. Так, например, в августе 1877 г. Главное управление Общества попечения о раненых и больных воинах обратилось к митрополиту Московскому и Коломенскому Иннокентию с просьбой выделить «несколько лиц из монашествующей братии» для исправления церковных служб и треб в госпиталях Красного Креста, расположенных на Дунае, в Румынии и Болгарии[53]. В результате этого обращения на театр военных действий в октябре 1877 г. отправились четыре добровольца: иеромонахи Свято-Троицкой Сергиевой лавры Иннокентий, Гефсиманского скита Амфилохий и Махрищского монастыря Паисий, а также иеродиакон Гефсиманского скита Харлампий. Последний, как знающий фельдшерское дело, изъявил желание не только исправлять требы, но и ухаживать за ранеными[54]. В течение 1877 г. «для исполнения священно-церковнослужительских обязанностей» при военно-временных госпиталях, сформированных в Московском военном округе, из 9 других монастырей Московской епархии были командированы еще 16 иеромонахов и 12 послушников: из Чудова кафедрального монастыря – 4 человека, Спасо-Андрониева – 4, Златоустовского – 4, Данилова – 4, Покровского – 4, Сретенского – 3, Знаменского – 2, Московского Богоявленского – 2, Коломенского Богоявленского Старо-Голутвина – 1 человек[55].

Женские обители во время войны изготовили для нужд действующей армии «десятки тысяч пудов» корпии, бинтов, белья и других лазаретных принадлежностей на сумму свыше 300 тыс. рублей[56].

Массовым явлением стало призрение раненых и больных воинов непосредственно в стенах монастырей. Поскольку для лазаретов и госпиталей, сотнями открывавшихся в России, нужны были помещения, Святейший Синод определением от 3 марта 1877 г. выразил готовность в случае необходимости безвозмездно предоставить таковые Обществу попечения о раненых и больных воинах «в тех из мужских монастырей, в коих имеются свободные здания, нередко расположенные вне монастырских стен»[57]. А указом от 16 сентября 1877 г., «по случаю наступающего холодного времени и в виду потребности для раненых и больных воинов более теплых и удобных помещений», Синод предписал всем мужским монастырям, «в особенности расположенным по линиям железных дорог или вблизи оных, немедленно передать в распоряжение местных органов Общества Красного Креста, для устройства госпиталей и приютов для выздоравливающих больных и раненых воинов, все свободные или могущие освободиться в монастырских зданиях помещения и по мере средств содействовать к приготовлению и поддержанию сих помещений согласно новому временному их назначению»[58].

Во время войны 1877–1878 гг. помещения для лазаретов предоставили 85 мужских обителей[59]. Некоторые из них сделали это еще до упомянутых распоряжений Святейшего Синода, по собственной инициативе. Так, в Кишиневской епархии, ближайшей к месту военных действий, уже в конце 1876 г. – начале 1877 г. лазареты были размещены в трех мужских монастырях: Гербовецком Успенском (с 30 декабря 1876 г. по 2 июня 1877 г. – военно-временный госпиталь № 48 на 215 кроватей, а с 12 июня по 15 октября 1877 г. – Вятский лазарет Общества попечения о раненых и больных воинах на 140 кроватей), Гиржавском Вознесенском (с 21 февраля по 6 июня 1877 г. – военно-временный госпиталь № 50 на 200 кроватей) и Курковском Рождество-Богородичном (с 19 февраля по 5 июня 1877 г. – военно-временный госпиталь № 50 на 200 кроватей). Позднее в этой епархии раненых воинов приняли еще две обители: Фрумошский и Киприановский Успенские монастыри (в первом из них с 12 июня по 15 октября 1877 г. действовал Вятский лазарет Общества попечения о раненых и больных воинах на 60 кроватей, во втором – с 25 июня по 4 октября 1877 г. – 1-й отдел лазарета Санкт-Петербургского Дамского комитета Красного Креста на 150 кроватей)[60].

Среди монастырей, передавших свои помещения в ведение местных управлений Общества попечения о раненых и больных воинах, были Киево-Печерская лавра, Минский архиерейский дом, Александро-Невская лавра (в принадлежавших им зданиях в годы войны были устроены лазареты соответственно на 60, 54 и 20 кроватей)[61].

Значительную роль в призрении раненых и больных воинов сыграли мужские обители Московской епархии, семь из которых по собственному желанию решили организовать в своих стенах и содержать на свои средства лазареты: Троице-Сергиева лавра – на 100 кроватей, Николаевский Угрешский монастырь – на 50, Спасо-Андрониев – на 25, Данилов – на 20, Саввино-Сторожевский – на 12, Покровский – на 10 и Николо-Перервинский монастырь – на 5 кроватей[62]. В финансировании этих лазаретов приняли участие и другие монастыри Московской епархии. Так, содержать 2 временных госпиталя, устроенных Троице-Сергиевой лаврой, помогали подведомственные ей обители (Спасо-Вифанский и Махрищский монастыри, Гефсиманский скит, Боголюбская киновия и пустынь Святого Параклита)[63]; половину средств, необходимых для работы временной военной врачебницы Николаевского Угрешского монастыря, предоставили 8 общежительных монастырей епархии (Николаевский Пешношский, Гуслицкий Спасо-Преображенский, Коломенский Богоявленский Старо-Голутвин, Коломенский Троицкий Ново-Голутвин, Троицкий Белопесоцкий монастыри, Николаевская Берлюковская, Вознесенская Давидова и Екатерининская пустыни)[64]; в финансировании лазаретов, открытых в Спасо-Андрониеве и Даниловом монастырях, участвовали 18 необщежительных обителей – 10 мужских (Богоявленский, Знаменский, Покровский, Златоустовский, Сретенский, Николо-Перервинский, Высокопетровский, Можайский Лужецкий Ферапонтов, Серпуховской Высоцкий и Волоколамский Иосифов монастыри) и 8 женских (Алексеевский, Вознесенский, Новодевичий, Зачатиевский, Никитский, Рождественский, Страстной и Всехсвятский единоверческий монастыри)[65]. Расходы обителей Московской епархии на устройство и содержание в них указанных военно-временных госпиталей в общей сложности составили 42 487 рублей 44,5 копеек[66].

В монастырских лазаретах раненым и больным воинам были предоставлены не только квалифицированная медицинская помощь и надлежащий уход, но и духовная поддержка. Встречали их в обителях, как правило, заботливо и торжественно, с крестом, иконами и церковными песнопениями. В частности, о прибытии 4 августа 1877 г. в Троице-Сергиеву лавру первой партии раненых члены Учрежденного Собора обители сообщили митрополиту Иннокентию следующее: «Санитарный поезд… с ранеными в деле под Плевной воинами… был встречен (на станции Сергиево. – Л.М.) братией лавры, о. экономом иеромонахом Агафангелом и о. благочинным иеромонахом Афанасием со святым крестом и иконой преподобного Сергия (писанною на гробовой доске его) при пении лаврскими певчими “Спаси, Господи, люди Твоя!”... Иеромонахи прошли по всем вагонам и окропили раненых святой водой, после чего они были препровождены в экипажи, а два тяжелораненых, которые не могли держаться на ногах, были перенесены братией на носилках до самой Лаврской больницы… Здесь они встречены были о. наместником архимандритом Леонидом, который благословил каждого из них святой иконой, а равно и сопровождавших их лиц, после чего раненых угостили чаем и ужином. Сердечный прием со стороны братии видимо ободрил страдальцев и наутро о. наместник, посетив их, нашел довольными и бодрыми. Сего дня оба госпиталя, при Лаврской больнице и в доме, пожертвованном г. Тюляевым, осматривал, в сопровождении о. наместника, Свиты Его Императорского Величества генерал-майор Гедеонов и нашел оные устроенными вполне целесообразно и в надлежащем порядке»[67]. Настоятель Николаевского Угрешского монастыря архимандрит Пимен также сообщил митрополиту Иннокентию, что 29 июля 1877 г. он лично, с крестом и святой водой, встретил первую партию раненых у ворот обители «при пении братией тропаря “Спаси, Господи, люди Твоя”». Рассказывая о состоянии и размещении прибывших воинов, он подчеркнул, что «в Казанской церкви, сопредельной с верхней палатой, будет совершаемо ежедневное богослужение: литургия в 7 часов утра и всенощная в 7 часов вечера; таким образом, врачуемые от недугов телесных не будут оставлены вместе с тем и без врачества духовного»[68].

В Новгородской, Санкт-Петербургской и Финляндской епархии госпитали с содержанием за свой счет открыли четыре мужских обители: Троице-Сергиева пустынь – на 20 кроватей, Череменецкий Иоанно-Богословский монастырь – на 10, Троицкий Зеленецкий и Староладожский Николаевский монастыри – на 8 кроватей каждый[69].

Некоторые из женских монастырей страны (Московский Ивановский, Нежинский Введенский, Задонский Богородицкий, Троицкий Виннице-Браиловский, Белгородский Рождество-Богородичный, Костромской Крестовоздвиженский, Назаретская пустынь) предоставили для устройства лазаретов имевшиеся у них здания, находившиеся, как правило, вне монастырских стен[70]. В домах, принадлежавших Псковскому Старо-Вознесенскому и Костромскому Богоявленскому монастырям, были устроены склады пожертвований, поступавших в Общество попечения о раненых и больных воинах, и мастерские Красного Креста по изготовлению госпитальных принадлежностей[71].

Особое место в истории Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. заняло Самарское знамя, вышитое монахинями Самарского Иверского монастыря по эскизам художника П. Е. Симакова. Знамя изготовили в 1876 г. от имени города Самары для болгарских повстанцев как символ славянского братства, но из-за быстрого подавления Апрельского восстания вручили его через год, 6 мая 1877 г., дружинам только что сформированного Болгарского ополчения. Знамя представляло собой шелковое прямоугольное полотнище, состоящее из трех горизонтальных полос: алой, белой и синей, с такими же лентами. В центре знамени вышит золотом прямоугольный крест, в середине которого с одной стороны помещено изображение иконы Иверской Божией Матери, с другой – иконы святителей Кирилла и Мефодия. Под Самарским знаменем болгарские ополченцы сражались в битвах за Стара-Загору, Шипку и Шейново. С 1961 г. этот священный символ боевого содружества русского и болгарского народов хранится в Национальном историческом музее Софии. В 1977 г. в Стара-Загоре был установлен мемориальный комплекс «Защитники Стара-Загоры 1877», главной составной частью которого является изображение Самарского знамени, получившего вместе с Болгарским ополчением в битве за этот город боевое крещение.

Военное духовенство традиционно, как и в предыдущие военные кампании, разделило с русской армией все тяготы похода, нередко подвергаясь опасности и рискуя жизнью. Полковые священники совершали богослужения, исполняли требы, проводили религиозные беседы, духовно окормляли больных и раненых воинов, оказывали реальную помощь врачам и медицинским сестрам на перевязочных пунктах и в госпиталях. Деятельность священников была очень важна, так как способствовала восстановлению душевного равновесия солдат и офицеров, укрепляла их боевой дух.

В своих записках армейские пастыри неоднократно подчеркивали особое значение веры на войне. Так, например, священник 9-го гренадерского Сибирского Его Императорского Высочества великого князя Николая Николаевича старшего полка, благочинный 3-й гренадерской дивизии Вакх Гурьев отмечал, что «шипение турецких пуль» и «ужасы кровавой битвы» разбудили религиозное чувство даже в тех, в ком оно было «парализовано до последней степени». «Говорят: кто в море не бывал, тот Богу не молился, а мы можем со своей стороны прибавить к этому, только не в отрицательной, а в положительной форме: кто в битве побывал, тот вере в Бога научился! Страшен этот урок, зато и памятен на всю жизнь», – писал он[72]. Священник 56-го пехотного Житомирского полка, благочинный 14-й пехотной дивизии Александр Цитович, описывая продолжительные молебны, отслуженные во всех полках накануне переправы через Дунай, отмечал, что «каждый [солдат] переполнен был религиозным воодушевлением и хотел найти успокоение себе в молитве… Это задушевное, неподдельное моление тысячи воинов, предназначенных к грозно-кровавому делу, производило невыразимое впечатление»[73].

Во время сражений армейское духовенство, как правило, находилось на перевязочном пункте. Священники успокаивали раненых, уверяя, что раны их не смертельны, оперируемых убеждали быть спокойными, тяжелораненых, находившихся в сознании, исповедовали и причащали, безнадежным читали отходную молитву. Церковнослужители доставляли свежую воду для удовлетворения жажды пациентов и для промывания их ран. Александр Цитович ярко передает атмосферу, царившую на перевязочном пункте 27–28 декабря 1877 г., в дни решающего сражения за Шипку: «Перевязочный пункт… устроен был в котловине между тремя вершинами балканских гор, на которых стояли наши батареи. Громадная масса выстрелов, как из наших орудий, так и из турецких, потрясали сарай, в котором он помещался. Пункт никогда в мою бытность не находился в таком тревожном состоянии, как в это сражение. Нужно было бороться с поранениями, с трескучим морозом, с недостатком воды для питья и обмывки ран, с недостатком полушубков для укутывания раненых, – словом кругом нас только и были – плач, стоны и смерть. Священники заботились первым долгом согреть раненых полушубками, чаем и поддерживанием костров. Воды совершенно нельзя было принести, а потому церковники набирали в солдатские манерки снег и таяли его для питья»[74]. В. Гурьев, прикомандированный во время войны к подвижному дивизионному лазарету, в ходе решающего сражения под Плевной 28 ноября 1877 г. отправился на поле боя, где пытался облегчить положение раненых: давал им коньяка, хлеба и сыра, накрывал шинелями, которые снимал с убитых, причащал, принимал предсмертные просьбы. После сражения он вместе с врачами включился в борьбу за жизнь раненых, переполнивших дивизионный лазарет. В это время священник писал: «Работы свыше сил человеческих», «тяжело ужасно» и «оторваться нельзя»[75]. Врачи работали с 8 часов утра до 3 часов ночи, а к обычным обязанностям отца Вакха добавились новые: «уговаривать кричащих, успокаивать стонущих, ободрять приготовляемых к ампутациям, давать вино после тяжких операций, кормить молоком и яйцами безруких, безногих, а в свое время напоить чаем и весь наличный персонал врачей»[76]. Увещания священника действовали на нуждавшихся в ампутации воинов гораздо сильнее, чем аргументы врачей. Поэтому по просьбе хирургов он часто стоял возле операционного стола, находя нужные слова и благословляя тяжелораненых.

За проявленные отличия более 100 полковых священников получили различные награды: 47 человек – золотой наперсный крест на Георгиевской ленте, 5 – орден Св. Владимира 3-й степени с мечами, 1 – тот же орден без мечей, 12 – орден Св. Владимира 4-й степени с мечами, 22 – орден Св. Анны 2-й степени с мечами, 1 – тот же орден без мечей, 77 – орден Св. Анны 3-й степени с мечами, 1 – наперсный крест, выдаваемый от Синода, 2 – камилавку, 3 – скуфью, 2 человека – палицу.

Победа в войне была встречена в русском обществе с энтузиазмом, хотя после заключения Берлинского мирного договора 1878 г., изменившего ряд статей Сан-Стефанского мира, некоторые круги (прежде всего – славянофилы) остались разочарованы. И. С. Аксаков произнес по этому поводу свою знаменитую речь, вызвавшую большой резонанс в общественных кругах, но повлекшую за собой его высылку из Москвы и закрытие Московского славянского общества. Тем не менее, несмотря на все вынужденные уступки Западной Европе, Берлинский трактат стал значительным этапом в освобождении балканских народов и создал условия для их последующего прогрессивного развития. Справедливыми и пророческими оказались слова военного министра Д. А. Милютина, записанные им в дневнике 14 июня 1878 г.: «Все-таки нельзя никак сказать, что война ведена нами без результата… Начатое нами дело несомненно довершится самою силою вещей… Образуемая ныне на севере Балкан маленькая автономная Болгария послужит ядром для будущего объединения всего болгарского народа в одно самостоятельное государство»[77]. В честь русских воинов, своей кровью заплативших за свободу Болгарии, на болгарской и русской земле были установлены величественные церковные памятники: храм Александра Невского в Софии, храм Рождества Христова в окрестностях города Шипка и Памятник героям Плевны в Москве.

Таким образом, в начале Восточного кризиса (в 1875–1876 гг.) русское общество и Церковь самостоятельно и очень активно поддерживали национально-освободительную борьбу южнославянских народов, что порой вызывало недовольство российских властей, вынужденных принимать даже некоторые «ограничительные» меры. Общественное движение в поддержку «братьев-славян», несомненно, было одним из факторов, склонивших колебавшегося императора к вооруженному вмешательству в балканские события. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Церковь, большинство общества и правительство Российской империи выступили в тесном единстве. Это определялось как исторической связью Русской Церкви с монархической властью и центральным значением православия в духовной жизни страны, так и тем, что основополагающая идея войны оказалась очень близка самым широким слоям российского общества, в том числе (и даже прежде всего) духовенству.