Книга IV (главы 21-30)

Феодорит Кирский. Церковная история

Глава 21. Об изгнании Петра и о возведении на его место арианина Лукия.

Как скоро на архиерейскую кафедру посадили Петра, начальник области, собрав толпу Эллинов и Иудеев, окружил стены церкви и стал убеждать его выйти оттуда; в противном случае грозился выгнать его насильно. Так поступал он, желая с одной стороны делать угодное царю, с другой - подвергать бедствиям Христиан с противным образом мыслей; собственно же говоря, увлекался нечестивою яростию, потому что предан был идолослужению, и смятение Церкви считал для себя величайшим торжеством. Увидев эту неожиданную войну, дивный Петр вышел тайно и, сев на корабль, отплыл в Рим. Потом чрез несколько дней прибыл в Антиохию Евзой в сопровождении Лукия, и этому Лукию, которого нечестие и беззаконие испытал уже и Самосат, отдал церкви. Народ, напитанный учением Афанасия, видя теперь совсем иную пищу, отстал от церковных собраний: но Лукий, пользуясь военною стражею из идолопоклонников, одних сек, других заключал, иных принудил бежать, а у некоторых, подражая Варварам, опустошал домы. Все это дивный Петр гораздо лучше описал в своем послании. Я расскажу еще только об одном злодействе Лукия, а потом внесу в свою историю самое послание Петра. В Египте некоторые мужи, поревновав житию ангельскому, ушли от городского шума и, предпочетши жизнь в пустыне, песчаную и бесплодную пустыню сделали плодоносною, положили законом приносить самый прекрасный и приятный Богу плод - добродетель. Много сияло вождей этого жития; но превосходнейшим руководителем в исполнении подвижнических уставов был тот многохвальный Антоний, сделавший пустыню местом подвигов добродетели для подвижников. Его-то учеников (сам он величайшими и прекраснейшими стяжаниями достиг уже безветренной пристани) стал гнать этот бедный и крайне жалкий человек. Выведши из пещерного убежища настоятелей сих божественных сонмов: славного Макария, и другого, ему соименного, также Исидора и иных, он сослал их на один остров, населенный людьми нечестивыми и не видывавших в своих пределах ни одного учителя благочестия. Когда судно подплывало к острову, чтимый тамошними жителями демон, оставив идола, который долго служил ему жилищем, вселился в дочь жреца и беснующуюся привел к берегу, к которому гребцы направляли судно. Пользуясь языком девицы, как орудием, он начал произносить с воплем то же, что произносила в Филиппах имевшая прорицательного духа служанка (Деян. 16, 16). Все мужчины и женщины слышали, как тот демон говорил следующее: «Уж это могущество ваше, служители Христовы! Отовсюду изгоняли вы нас,- из городов и сел, с гор и холмов, и даже из необитаемой никем пустыни. Живя на этом островке, мы надеялись избежать ваших стрел, но обманулись в надежде. Гонители сослали вас сюда не для того, чтобы причинить вам скорбь, а для того, чтобы вашею силою изгнать отсюда нас. Мы уходим и с этого островка, потому что изгоняемся лучами вашей добродетели». - Сказав это и другое тому подобное, они повергли девицу на землю, а сами совершенно исчезли. Между тем божественный этот сонм подвижников, помолившись, воздвиг девицу и отдал ее отцу смыслящею и здравою. Очевидцы этого чуда, упав к ногам тех святых, умоляли их дать им средства к спасению, разрушили идольское капище и, озарившись лучами учения, сподобились благодати всесвятого крещения. Как скоро весть об этом распространилась в городе, все собрались и порицали Лукия, говоря, что им угрожает гнев Божий, если тот божественный сонм святых не будет возвращен. Посему, боясь возбудить в городе волнение, Лукий позволил тем Богоугодным мужам возвратиться в пещеры. И этого достаточно, чтобы показать его непотребство и нечестие; но послание дивного Петра еще яснее показывает беззакония, на которые он отваживался. Желая избежать растянутости, я внесу в свое сочинение только средину того послания.

Глава 22. Повествование из послания Петра александрийского о том, что Лукий делал в Александрии.

Начальник области Палладий, державшийся языческого учения и всегда покланявшийся идолам, часто старался воевать со Христом, и теперь, собрав вышеупомянутые толпы, устремился на Церковь, как будто бы спешил покорить Варваров. И тут-то совершились дела ужаснейшие. Когда я хочу только рассказывать о них, то одно уже воспоминание поражает меня скорбию, и из очей моих льется безмерный поток слез. Может быть и долго страдал бы я, если бы не успокаивался размышлением о Боге. Вошедши в церковь, называемую Феона, толпы вместо выражений благоговения внесли туда похвалы идолам, вместо чтения Божественных Писаний - безобразные рукоплескания, громогласно с бесстыдством изрыгаемые звуки и оскорбительные против дев Христовых слова, которых язык не может выговорить; потому что стыдно и произносить их. Да и в самом деле, кто только из правомыслящих слышал их, тот час затыкал уши, и лучше желал оставаться глухим, чем быть слушателем такого срамословия. Но если бы в своем заблуждении они довольствовались одними словами, если бы действия их не превышали наглости их слов! Сколь бы ни велико было поношение, оно все еще удобопереносимо для тех, в ком обитают божественные заповеди и мудрость Христова. Нет, эти были как бы приготовленные на гибель других сосуды ярости с выгнутым носом, из которого посредством ноздрей вылетал громкий и гнусный шум и лился, так сказать, чрез кран,- эти срывали одежду с Христовых дев, которых подвижничество представляло образ святых Ангелов, и, обнажив их до наготы природной, с торжеством водили по всему городу, и бесстыдно издевались над ними, как хотели. Да и все дела их были крайне жестоки и неслыханны. Кто по состраданию хотел удержать их и употреблял слова убеждения, тот рассчитывался ранами. Но вот дела самые бедственные: многие из дев оказались жертвами насилия; многие, избитые палками по голове, падали бездыханны и тела их даже не позволялось предавать погребению. А потому, к горести родителей, некоторых тел и доселе не найдено. Но что я рассказываю о малом, вместо того, чтобы говорить о великом? Зачем останавливаюсь на этом, и не перехожу к тому, что более понудительно? Я совершенно уверен, что это удивит вас, что вы вместе со мною надолго поражены будете изумлением, когда узнаете человеколюбие Господа, по которому он тот час же не разрушил вселенной. Чего, по словам Писания, не бывало и не слыхивано во дни отцов наших, то самое нечестивцы совершали даже в алтаре. Подобно мальчику, который на подмостках площадного балагана отказывается от мужской своей природы и представляет женскую, намазывая, как говорит Писание (Прем. 13, 14), глаза ссюрьмою и раскрашивая румянами лицо, как это можно видеть у их идолов,- они в самом святом алтаре, где мы призываем Святого Духа, надев женское платье, плясали круговою пляской, размахивали туда и сюда руками, хохотали и издавали непотребные звуки. Но думая, что это только шалости, и что все ими сделанное больше не благопристойно, чем беззаконно, они из среды себя избрали одного, особенно отличавшегося бесстыдством и, вместе с стыдом сняв с него одежду и оставив его в природной наготе, посадили на церковный престол, и провозгласили бесстыдным оратором против Христа; потому что вместо божественных изречений он износил срамоту, вместо священных слов - нахальство, вместо благочестия - нечестие, вместо воздержания - блуд, прелюбодеяние, мужеложство, воровство, и говорил, что яства и питье в жизни полезнее всего. Между тем как это происходило, я вышел из церкви: да и как было не выйти, когда вторгались туда воины, когда подкуплен был народ для произведения беспорядка, когда платою и великими обещаниями привлекались туда толпы язычников? Вслед за сим прислали преемника нам, некоего Лукия, который епископство, будто какое-нибудь мирское достоинство, приобрел деньгами и старался быть волком как по лукавству, так и по делам,- прислали не по определению Собора православных епископов, не по выбору законных клириков, не по требованию народа, как предписывают постановления Церкви. Его сопровождали (потому что ему нельзя было войти в город просто) не епископы, не пресвитеры, не диаконы, не толпы народа; ему предшествовали не монахи, воспевая гимны из Писаний: - с ним был Евзой, давно уже низложенный вместе с Арием на святом и великом Соборе никейском, когда еще он находился у нас в Александрии и служил диаконом, а теперь развращает своим настоятельством церковь антиохийскую. С ним также шел управляющий раздачею царских денег народу, по имени Магнус, который вел с собою значительный отряд войска и известен был всяким нечестием. Этот человек, во времена Юлиана, сжег церковь в знаменитом финикийском городе Берите, а в царствование блаженной памяти Иовиана принужден был воздвигнуть ее на свой счет, и потерял бы Голову, если бы по множеству ходатаев не получил царской милости. Из этого ваша ревность, которую я прошу возбудить для отмщения за сделанное, должна заключить, сколько и каких злодейств совершено было в церкви Божией с того времени, как восстал на нас такой вышеупомянутый тиран. Таким образом, в неприязненный себе по уважительным причинам город вступил Лукий, многократно уже низложенный и вашим богочестием, и повсюду православными епископами. Он не только подражает тому упоминаемому в псалмах ненавистному безумцу, и говорит, что Христос не есть истинный Бог, но еще растлевается и растлевает других нравственно, радуясь богохульству, произносимому против Спасителя людьми, служащими твари паче Творца. Не близки ли в самом деле мнения его к мнениям язычников, когда он, гибельный человек, осмеливается чествовать недавнего Бога? Ведь язычники в глаза превозносили его похвалами, говоря: благ путь твой, епископ, не признающий сына; любовь Сераписа привела тебя к нам. А Сераписом называли они отечественного своего идола. Потом не прошло еще и минуты, как вышеупомянутый Магнус, нераздельный сообщник его нечестия, жестокий телохранитель и кровожадный сатрап, собрав подчиненные его управлению толпы, схватил пресвитеров и диаконов, в числе девятнадцати человек, из которых иные прожили за восемьдесят лет, и их, будто уличенных в каком-нибудь злодейском поступке, в созванном для того народном судилище принуждал изменить отеческой, чрез отцов преданной нам от Апостолов вере, тогда как законы христианской добродетели были ему неизвестны, и утверждал, что это приятно будет и человеколюбивейшему Августу Валенту. Согласитесь, несчастные, громко кричал он, согласитесь с мнением ариан. Пусть у вас теперь и истинное богопочтение: Божество простит вам; потому что не по своей воле сделаете вы это, а по принуждению. На долю необходимости остается еще оправдание; а за произволом следует осуждение. Имея эти мысли пред очами ума, идите скорее и, отложив всякое недоумение, подпишите догмат Ария, ясно проповедуемый теперь Лукием. Знайте, что если вы послушаетесь, то будете получать от царей и деньги, и доходы, и почести; а когда откажетесь, то испытаете темничное заключение, истязания, пытки, бичевания и мучения, а вместе с тем лишитесь и денег и имущества, и изгнанные из отечества, принуждены будете жить в местах диких. Таким-то образом этот благородный человек, смешивая обольщения и угрозы, побуждал и вместе принуждал всех отступить от благочестивого образа мыслей. А они, измену благочестию считая горше всякой пытки, как и следовало, и будучи принуждаемы (отвечать), говорили ему в таких выражениях, посредством которых добродетель и благородство их душ попирало и обольщения его и угрозы. Перестань уж, перестань пугать нас такими представлениями; удержись от произношения пустых слов. Ведь мы чтим не недавнего и не нового Бога. Напрасно будешь ты пениться как волна, и рваться как сильный ветер,- мы до самой смерти станем жить в догматах благочестия, не почитая Бога бессильным, либо не премудрым, либо в чем-нибудь не истинным, либо что тогда-то он был Отец, а тогда-то не был, как думает этот нечестивый арианин, полагающий, будто Сын временен и случаен. Если, по словам приверженцев Ария, Сын есть тварь и не единосущен Отцу, то и Отец будет доведен до небытия; ибо когда не было Сына, тогда, по их же учению, не существовал и Отец. Если же Бог всегда есть Отец, поколику, то-есть, существует Сын, рожденный от него истинно, а не чрез истечение (потому что Бог бесстрастен): то кто же, кроме безумного и сумасшедшего, может думать, что было время, когда не было Сына, который по благодати все привел в бытие? Потому-то сущие по всей вселенной, отцы наши, от которых эти люди отпали и сделались, по настоящему, незаконнорожденными, собравшись в Никее, анафематствовали нечестивое учение Ария, за которое теперь предстательствует этот юноша, и сказали, что Сын не иносущен с Отцом, как ты принуждаешь нас говорить, а из самой Его сущности. Здраво обсудив все сие благочестивою мыслию, они, чрез снесение многих мест священного Писания, наконец доказали и исповедали единосущие Сына. Но как скоро высказали это и подобное этому, Магнус заключил их в темницу и держал под стражею в продолжение многих дней, предполагая, что они откажутся от благочестивых своих мыслей. Однакож это еще более подавило в них чувство страха,- и страдальцы будто на поприще мужественнейшие из борцов, воодушевляясь основанными на богомудрии подвигами отцов, тем сильнее укрепляли помысл о благочестии, и истязания считали палестрою добродетели. Между тем как они таким образом подвизались и, как пишет блаженный Павел, были позор и Ангелом и человеком (1 Кор. 4, 9), - сбежался весь город, чтобы посмотреть на этих воинов Христовых, которые своею твердостию побеждали бичевания мучителя - судии, своим терпением воздвигали трофеи над нечестием, и светло торжествовали над арианами. Этот жестокий враг, посредством угроз и обольщений, думал предать их нечествующим против Христа; а посему, утомившись подвергать их истязаниям, которые изобретало суровое его чувство, этот свирепый и чуждый всякого сострадания человек, при рыдании и великой, разнообразно выражаемой скорби народа, снова собрал привычные к беспорядку толпы, и тех страдальцев положив судить, или лучше - подвергнуть задуманному наперед осуждению, повел к приморской гавани, в сопровождении идолопоклонников и Иудеев, которые, быв подкуплены за большую цену, испускали обычные им вопли. Тут, в угодность арианам, он, не смотря на рыдание всего народа пред судилищем, определил переместить их для жительства из Александрии в Илиополис финикийский, где ни один житель не мог и слышать имени Христова; потому что все они были идолопоклонники. Магнус приказал им тот час же садиться на суда, а сам, стоя в гавани,- потому что произнес на них осуждение близ того места в общественной бане,- показывал им обнаженный меч и думал устрашить им тех, которые вооружены были мечем обоюдоострым и нередко поражали им демонов. Так-то повелено отправиться им, несмотря на то, что они не имели при себе ничего необходимого и вовсе ничего для утешения себя в изгнании. Но вот что чудно и невероятно: самое море пенилось и, по-видимому, было разгневано, как будто не хотело, чрез принятие на себя сих мужей, участвовать в несправедливом повелении. Этим о варварском определении судии оно объявляло и тем, кто не знал его. И поистине можно сказать, что таким поступком возмущено было самое небо. Да и весь город восстенал и сетует до ныне. Одни ударяли себя руками в грудь и издавали продолжительные стоны; другие воздевали руки и вместе очи к небу, и призывали Его в свидетельство насилия, как бы говоря: услышь, небо, внемли, земля, какое беззаконное совершается дело. Всюду отзывались рыдания; голосьба и сетование ходили по всему городу, и река слез вдруг потекла у всех, и своим разливом почти покрыла море. Когда вышеупомянутый Магнус, явившись в гавани, повелел матросам поднять паруса; тогда смешанные рыдания дев и жен, старцев и юношей, сопровождаемые горькими слезами, стоны и вопли всех их покрывали шум пенящегося моря и удары волн о берег. А когда упомянутые страдальцы отплыли в Илиополис, где каждый житель - идолопоклонник, где страшные убежища зверей; потому что тот город со всех сторон окружен высящимися до небес горами: - тогда всем, которые оставались в городе, и плакали либо публично, либо каждый у себя дома, смешивая слова со стонами, даже запрещено было плакать; так повелел префект города Палладий, бывший равномерно ревностнейшим идолопоклонником. Многие из плакавших были схватываемы и сначала содержались под стражей, а потом были сечены, подвергались мучительным терзаниям и пыткам, и отсылались в фенские и приконнские рудокопни,- и это были люди, с божественною ревности подвизавшиеся за Церковь, ибо большею частию принадлежали к монашеству и ради подвигов жили в пустыне. Не много спустя, таковых случилось двадцать три человека, и с ними палачи публично вели связанного за спиною по рукам будто какого отчаянного злодея,- диакона, который прислан был от возлюбленного Дамаса, епископа римского, и принес нам утешительные и вместе общительные грамоты. Приняв пытки, свойственные человекоубийцам, и долго поражаемый по спине каменными и свинцовыми шариками, и он, подобно прочим взошел на стоявший в море корабль,- и он не удостоился попечения и заботливости, но, положив на челе своем знамение божественного креста, отправился в медные фенские рудокопни. Этот судья мучил и детей, и при нежных телах их поставил несколько стражи, чтобы не допустить их погребения. Родители, братья и сродники, можно сказать, весь город просил дать им только это последнее утешение: но какое ужасное бесчеловечие судьи, или лучше, обвинителя! Подвижники благочестия не были сравнены даже с убийцами, но лежали не погребенные; мужественные поборники были брошены на съедение зверям и птицам; и кто по побуждению совести хотел оказать сострадание отцам убитых, тот как преступник был обезглавливаем. Какой закон римский, какое мнение Варваров запрещает сострадать отцам? Кто и где в древности совершил подобное беззаконие? Повелел некогда фараон убивать еврейских младенцев мужеского пола; но это повеление внушено было ему завистию и страхом. И сделанное тогда во сколько милостивее нынешнего поступка, во сколько желаннее, если только можно желать несправедливости, во сколько лучше, если сравнить то и другое беззаконие, хотя злодейства не отделимы одно от другого! То, что я говорю, невероятно, бесчеловечно и ужасно, жестоко и дико, безжалостно и горько; однако последователи Ариева безумия гордились и восхищались этим. Весь город плакал, ибо не бысть дом, в нем же не бе мертвец, как написано в книге Исхода (12, 30); но эти люди, возбудившие в себе неутомимую жажду к беззаконию, не успокаивались. Направляя свои действия всегда к худшему, они изливали яд свой даже на епархиальных епископов. Для нанесения оскорблений, пользуясь воинскою помощию вышеупомянутого начальника над раздачею царских денег, одних предавали они суду, под другими подыскивались как хотели и, желая привести всех к своему нечестию, отваживались на всякие средства, везде обходили, и подобно отцу своей ереси - диаволу, искали, кого поглотити (1 Петр. 5, 8). Но когда все решительно отвергли их убеждения; тогда одиннадцать египетских епископов, - мужей, которые с детства и до старости ради подвигов жили в пустыне, мыслию и делом преодолевали страсти, непостыдно проповедовали благочестивую веру, с матерним молоком всосали догматы благочестия, часто побеждали демонов, своею добродетелью посрамляли противника, мудрыми своими речами обличали ересь ариан,- этих-то мужей, пользуясь, как орудием своей жестокости, властию вышеупомянутого (Магнуса), переселили они в обитаемый Господоубийцами Иудеями город Диокесарию. Мало того,- эти безумные и несмысленные, подобно аду, не насытились смертию братьев, но дерзнули везде на земле оставить память своей жестокости, как будто злыми своими поступками желали получить известность. Оглушив царский слух наветами, они сослали в Неокесарию, что при Понте, и антиохийских клириков, когда последние вместе с некоторыми доблестными монахами решились свидетельствовать против их козней,- и эти переселенцы, не могши перенести суровости тамошнего климата, скоро там перемерли. Такие-то совершались в то время дела! Они достойны молчания и забвения, и преданы письмени единственно в обличение тех, которые направляют язык свой против Единородного. Зараженные язвою богохульства, ариане не только стараются бросать стрелы в Господа всяческих, но вступили в непримиримую войну и с благочестивыми Его служителями.

Глава 23. О военачальнице сарацинской Мавии и о рукоположении монаха Моисея.

В то время пределы Римской империи опустошаемы были племенами Измаильтян. Ими предводительствовали Мавия, которая несмотря на ее пол, имела дух мужчины. После многих битв она заключила с Римлянами мир и, озаренная светом Богопознания, просила рукоположить своему народу в архиерея - некоего Моисея, жившего на границе между Египтом и Палестиной. Получив эту просьбу, Валент повелел сего божественного мужа препроводить в Александрию, и там преподать ему благодать архиерейства; потому что Александрия была ближайшим к тому месту городом. Но когда он прибыл туда и увидел, что возложить на него руку старается Лукий; то сказал: не бывать тому, чтобы ты возложил на меня руку; ибо по твоему призыванию не снидет на меня Дух. А Лукий спросил: на чем основывается выражаемая сими словами твоя догадка? Не догадка это, отвечал он, а ясное знание; ибо ты вооружаешься на апостольские догматы и говоришь вопреки им: богохульным же твоим словам соответствуют и беззаконные твои дела. Какой нечестивец, судя по тебе, не смеялся над церковными причтами? Какой достохвальный муж тобою не изгнан? Какой варварской свирепости не скрывают ежедневные твои дерзости? И это говорил он Лукию безбоязненно. А сей слушал его слухом убийцы и жаждал его смерти, только боялся, как бы снова не возжечь прекратившейся войны, потому повелел препроводить его к другим епископам, которых он требовал. С этой дивной верой, получив благодать архиерейства, Моисей прибыл к тем, которые просили его, и апостольским учением, равно как чудодействиями привел их к истине. Так вот какие дерзости совершал Лукий в Александрии, и вот что устроял тогда Промысл Божий!

Глава 24. О дерзких поступках (ариан) в Константинополе.

В Константинополе же последователи Ария, наполнив корабль благочестивыми пресвитерами, пустили его в море без баласта. Потом посадив некоторых своих единомышленников на другое судно, приказали им поджечь корабль, на котором были пресвиторы. Когда это было сделано, плаватели, борясь с огнем и морем, наконец погрузились в глубину и прияли мученический венец. Между тем Валент, очень долго живя в Антиохии, всем - и Эллинам, и Иудеям, и другим, которые, нося имя христиан, проповедовали противное евангельскому учению, внушил дух религиозной безопасности. Находившиеся в заблуждении начали (явно) совершать языческие обряды, и он снова позволил процветать той лжи, которая после Юлиана была истреблена Иовианом. Таинства Зевса и Диониса и оргии Димитры отправлялись не в тайниках, как бывало в царствования благочестивые; напротив, (язычники) с неистовством бегали по городской площади. Царь враждовал только против чтителей апостольского учения. Сперва он изгнал их из храмов, тогда как всехвальный Иовиан отдал им и вновь построенную церковь; потом, когда они начали сходиться у подошвы горы, чтобы там славословить Господа песнопениями и питаться словами Божественного Писания, перенося неблагоприятные перемены погоды, то дождь, то снег, то стужу, а иногда сильнейший зной,- он не позволил им наслаждаться и этою, с таким трудом приобретаемою пользою, но послал воинов и разогнал их.

Глава 25. О том, как в Антиохии собрали Церковь православных Флавиан и Диодор.

Но напор волн, будто пред некими оплотами, сокрушался пред Флавианом и Диодором. Тогда как пастырь их Мелетий принужден был жить вдали от них, они сами стали заботиться о пастве, и волкам противопоставляли свое мужество и мудрость, а об овцах имели приличную заботливость. Посему, когда отогнали их от подошвы горы, они начали пасти овец на берегах соседней реки; ибо не хотели, подобно вавилонским пленникам, повесить свои органы, но Творца и Благодетеля воспевали на всяком месте владычества Его. Что ж? Враг не потерпел, чтобы и здесь сходился собор благочестивых пастырей, исповедовавших во Христе Владыку. Посему, чета этих дивных вождей начала собирать святых своих овец на военном поле и там указывала им духовное пастбище. Мудрый и мужественный Диодор, подобно прозрачной и великой реке, доставлял своему стаду питие и потоплял богохульство противников. Ни во что ставил он знатность своего рода и охотно переносил все труды за веру. Равным образом и превосходный муж Флавиан был рожден от благородных родителей, но благородством почитал одно благочестие. Подобно какому-нибудь начальнику гимназии, он помазывал на битву и великого Диодора, будто пятинаградного подвижника; ибо в то время сам не проповедовал в церковных собраниях, а только делавших это обогащал наставлениями и мыслями священного Писания,- и они-то уже бросали стрелы против Ариева богохульства, которые Флавиан доставлял им из своего ума, будто из какого колчана. Препираясь с еретиками как в частных домах, так и в общественных собраниях, он легко разрывал их сети и доказывал, что их возражения - паутина. С ними вместе подвизался и тот Афраат, которого жизнь мы описали в Истории Боголюбцев. Предпочетши своему безмолвию спасение овец, он оставил хижину подвижника и принял на себя труды пастыря. Какое собрано им богатство добродетели, говорить здесь - считаю излишним; потому что писал об этом в другом сочинении. Теперь я расскажу только об одном его поступке, которого описание весьма уместно в этой истории.

Глава 26. О святом Афраате монахе.

С северной стороны царских чертогов (в Антиохии) протекает река Оронт, а с южной - надстроен над городской стеною огромный двухярусный портик, с высокими на обеих сторонах башнями. Между царскими же чертогами и рекой проложена большая дорога, на которую вступают все идущие из города чрез ворота, и направляющиеся в загородные поля. По этой-то дороге шел божественный Афраат на военное поле - с намерением исполнить дело надлежащей заботливости о святых овцах. В это время царь с высоты царского портика заметил его и увидел, что он был одет в кожаное платье и, несмотря на свою старость, шел поспешно. Тут кто-то сказал, что это Афраат, которого влиянию подчиняется множество граждан, и царь спросил проходившего: скажи, куда ты идешь? - а тот весьма мудро и кстати отвечал ему: иду молиться за твое царствование. Но тебе следовало бы, сказал царь, оставаться дома и, по монашескому закону, молиться в уединении. На что тот божественный муж отвечал: ты, царь, весьма хорошо говоришь: так нужно было бы мне поступать; так я и поступал доныне, пока овцы Спасителя пользовались миром. Но когда они подверглись великому смятению, и когда им угрожает важная опасность - быть увлеченными от зверей; тогда является необходимость употребить все средства к спасению стада. Скажи мне, царь, продолжал он, если б я был девицей и сидел в своем тереме; но, заботясь о доме, вдруг увидел бы, что показалось пламя, и отеческий дом загорелся,- скажи мне, что тогда надлежало бы мне делать? Сидеть ли в комнате, не обращая внимания на то, что горит дом, и ждать, пока пламя ринется и на меня? или, оставив свой терем, бегать вверх и вниз, носить воду и заливать огонь? - Очевидно, это последнее скажешь ты; ибо так свойственно поступить догадливой и благоразумной девице. То же самое, царь, делаю теперь и я. Ты бросил пламя в отеческий наш дом, и мы всюду бегаем, стараясь погасить его. Так говорил Афраат, и царь пошел молча. Но один из царских постельничих, при этом дерзко угрожавший божественному мужу, вот что потерпел. Так как ему вверено было попечение о царской бане, то немедленно после этих слов он ушел, чтобы приготовить ее для царя; но пришедши в баню, как будто помешался, бросился в кипящую, нестерпимо горячую воду и умер. Между тем царь сидел и ждал, когда ему доложат, что можно идти, и наконец, по прошествии значительного времени, должен был послать других, чтобы уведомили его о причине замедления. Пришедши в баню, посланные все осмотрели, и наконец нашли его уже мертвым и в чрезвычайно горячей воде разложившимся. Когда это дошло до слуха до царя, тогда все поняли силу молитвы Афраатовой, хотя и не отступили от нечестивых догматов, но, подобно Фараону, ожесточили свое сердце. Узнав и об этом чудодействии святого, Валент продолжал неистовствовать против благочестия.

Глава 27. О святом Юлиане и Антоние Великом.

В сие же время и тот всехвальный Юлиан, о котором я уже прежде упоминал, принужден был оставить пустыню и придти в Антиохию. Когда люди, воспитанные во лжи и весьма искусные в сплетении клевет,- разумею ариевых единомышленников,- стали утверждать, что тот великий муж принадлежит к их обществу; то светильники истины, Флавиан, Диодор и Афраат послали к упомянутому всехвальному мужу другого подвижника добродетели, разумею Акакия, который после с величайшею мудростию управлял берийскою Церковию, и умоляли его сжалиться над бесчисленным множеством народа, обличить ложь противников, и вместе с тем утвердить проповедание истины. Сколько раз (по этому случаю) он приходил и опять уходил, и сколько совершил чудес в самом великом городе, все сие описано нами в Истории Боголюбцев, где легко могут прочитать желающие знать об этом подробнее. А что он в наше собрание привлек все население города, в том, думаю, не сомневается никто, исследующий человеческую природу; потому что вообще дивное привлекает к себе всех. О великих же его чудодействиях свидетельствуют самые враги истины. То же делал в Александрии, еще задолго прежде, во времена Констанция, Антоний Великий. Оставив пустыню, он обошел весь тот город и внушал всем, что Афанасий есть проповедник апостольского учения, а последователи Ария суть противники истины. Так-то знали те божественные бужи, что в какое время прилично делать, когда нужно предаваться уединению, и когда пустыням предпочитать города.

Глава 28. Какие другие монахи просияли в то же время.

В то же время были и другие, сиявшие лучами монашеского любомудрия. В пустыне халкидской подвизались Авит, Маркиан, Авраамий, и с ними бесчисленное множество других; и все они в страстном теле старались вести жизнь бесстрастную. В пределах Апамеи стояли на высоте любомудрия Агапит, Симеон, Павел и другие. На пределах Зевгмы славились Публий и Павел, а близ Киресты - всехвальный Акепсима, живший в тесной келлии, в продолжении шестидесяти лет, никем не видимый и не слышимый. Дивный же Зевгматий, и быв лишен зрения, везде ходил и укреплял овец, сражаясь с волками, за что они сожгли подвижническую его хижину. Впрочем Траян, истинный христианин-военачальник, построил ему новую и оказывал другие благодеяния. В пределах Антиохии пустынножительствовали Мариан, Евсевий, Аммиан, Палладий, Симеон, Авраамий и, кроме этих, другие, сохранившие в себе образ Божий нерастленным. Мы уже описали жития и этих и тех. Подобными же цветами украшалась и гора, прилежащая великому городу (Антиохии). На ней сияли - Петр галатийский и соименный ему египетский, также Роман, Север, Зинон, Моисей, Малах и весьма многие другие, неизвестные для многих, но знаемые Богом.

Глава 29. О Дидиме александрийском и Ефреме сирском.

В то же время блистали: в Эдессе дивный Ефрем, а в Александрии Дидим,- оба излагавшие догматы против врагов истины. Последний рассеивал лучи благодати Святого Духа, пользуясь языком сирским. Хотя он вовсе не учился по- гречески, однакож тем не менее обличал хитросплетенные заблуждения Греков и обнажал слабость всех еретических злоухищрений. Так как Арманий, сын Вардесана, еще за долго сочинил некоторые песни, и чрез соединение нечестия с приятным их напевом, доставляя удовольствие слушателям, вел их к погибели; то Ефрем, заимствовав от них гармонию напева, присоединил к нему свое благочестие и тем доставлял слушателям сколько приятное, столько же и полезное врачевство. От этих песней даже и в нынешнее время праздники в честь мучеников делаются более торжественными. А Дидим, еще в детстве лишившийся чувства зрения, тем не менее знал поэзию и риторику, арифметику, геометрию и астрономию, силлогистику Аристотеля и красноречие Платона,- и все эти науки изучал одним слухом, не как источники истины, а как оружие, которым истина может пользоваться против лжи. Он изучил также и божественное Писание,- изучил не просто слова, но и смысл его. Так эти-то мужи сияли тогда в местах подвига и в убежищах добродетели.

Глава 30. Какие славились тогда в Понте и Азии епископы.

Между епископами сияли тогда два Григория: один назианзенский, а другой нисский; один был брат, а другой - сожитель и сотрудник Василия Великого. Они отличались подвигами за благочестие в Каппадокии, и с ними подвизался Петр, родившийся от одних родителей с Василием и Григорием, но не получивший вместе с ними внешнего воспитания, хотя сиявший лучами (христианской) жизни. Тогда же доблестно подвизались за веру предков и отражали враждебные нападения - в Писидии Оптим, в Ликаонии Амфилохий, а на западе издали низвергали врагов - предстоятель римский Дамас и управлявший медиоланскою Церковию Амвросий. Вместе с ними подвизались и те, которые, быв поставлены в необходимость жить в отдаленных краях, писали послания и ими сколько утверждали своих, столько же поражали и противников; ибо Промыслитель всяческих давал тогда и кормчих, равносильных свирепости бури, являл и доблестных военачальников, могших противостоять ярости врагов, посылал и спасительное врачевство, сообразное с трудностью времени. Впрочем человеколюбивый Бог удостаивал тогда Церкви не этого только промышления; Он сподоблял их и другой своей милости.