О значении Патриаршества в России XX в. (Телепрограмма 17.11.07) (комментарий в зеркале СМИ)

	Патриарх Московский и всея России Тихон

Патриарх Тихон и Православная Русская Церковь

Публикация М. Вострышева

(Приводится по изданию: Журнал Московской Патриархии. М.: 1993, № 8. С. 3-5)

То, чего больше всего боялись православные русские люди, о чем они старались не говорить и даже не думать, случилось. Умер Святейший Патриарх Московский и всея Руси Тихон. В тяжелое время возглавил он Русскую Церковь. Уже обнаружилось, что нет православного русского царства и внешне связанного с Церковью, что оно, собственно говоря, давно перестало существовать, и русский царь, облачившись в иноземный мундир, сделал «венец и бармы Мономаха» маскарадной игрушкой. Ясно было, что Русская Церковь в эмпирическом явлении своем сильно пострадала от двухсотлетнего гнета под синодски-обер-прокурорскою властью, что в ней клир отрывался от мира, терялся дух бытового исповедничества и религиозно-нравственного делания, замирало подвижничество, что чада ее из свободных сынов Божиих становились рабами властей земных и поднебесных. Над нею уже занесена была рука новой антихристовой власти, и начинались кощунства всешутейшего комсомольского собора [1]. Однако ее иерархия и стоявшие на передовых ее постах не видели и не понимали всего происходившего и надвигавшегося. Многие из них приветствовали падение «царизма» и, не задумываясь над религиозным смыслом царства, отрекались от помазанника Божиего; «демократические» же священники, частью составившие потом контингент разных «живых» и «апостольских» церквей, радостно встречали «зарю свободы». Многие верили, что только теперь и наступает время свободной Церкви, конечно, «отделенной от государства», и не задумывались над простой истиною свободы. Свобода же не приходит и не дается извне, но возрастает из глубины человека: тому, кто внутренне не свободный, а раб, даже освобождение не дает свободы. И прежних лукавых рабов манили новые владыки, прельщала искаженно отражаемая бездонной идеологией социализма правда. Многого ли стоили в этой среде наивные романтические надежды на наступающий расцвет церковной жизни, надежды умилительные, конечно, но бессильные, безвольные? Ведь прежде должно было произойти отделение добра от зла. Ведь прежде эмпирическая церковь должна была очистить себя в гонениях и кровью мучеников омыть свои ризы.

В избрании Патриарха мы видели торжество Православия в России, понимаемое нами внешне и сочетаемое с возрождением русского государства настолько, что сама Церковь для многих превращалась в орудие для возрождения русской царской власти, такой же, какой была и погибшая, которая в воспоминаниях внезапно оказалась только хорошей. Мы надеялись, а время уже говорило об исповедничестве и мученичестве. Правда, мы считались с их возможностью и... возлагали их бремя на избираемого. Мы верили в магическую силу мученической крови. Но Церковь Христова, в которой являет Себя Сам Господь, может требовать мученичества, отдельные чада ее могут и смеют, каждое за себя, быть готовыми к мученичеству, от других же ожидать и требовать его не смеют. Ибо, когда Церковь зовет к мученичеству своего архипастыря, это значит, что все члены Церкви, каждый за себя, готовы к нему и молят Бога о спасении своих пастырей. Мы же, как лукавые рабы, надеялись, что избранный и стесненный в действиях своих условиями избрания Патриарх осуществит те задачи, приступить к которым у нас самих решимости не хватает и которых мы сами не передумали и не перестрадали. Мы хотели, чтобы он явил «героизм» Церкви (нарочно употребляя это слово, иноземное, как иноземные были и сами мечты наши об «эффектной» смерти за веру и «магическом» действии крови), то есть наш героизм (о себе самих мы больше всего думали), но так, чтобы нам-то пострадать не пришлось. Насыщая свою гордость, мы заранее надевали на его голову мученический венец и мысленно призывали его на борьбу с безбожной властью, с которой сами бороться не смели. Он должен был во главе «свободной» (точно «отделение от государства» есть уже внутренняя свобода!) и единой (внутреннее единство скоро объявилось в «церковных» новообразованиях) Церкви восстановить Русское государство, то есть произвести реставрацию. Если бы Патриарх выполнил наши ожидания, мы увидели бы то же самое старое, показавшее свою негодность государство и ту же старую, не искупившую грехов своих эмпирическую Церковь. Если бы он (что вероятно) погиб в борьбе и принял мученическую кончину, эмпирическая церковь наша (то есть мы сами), оставшись без пастыря, вступила бы в худшие времена, чем пережитые ею во время заточения Патриарха, и, может быть, стадо без пастыря и совсем бы рассеялось.

Таким образом, мечтая о мученичестве Патриарха, мы сами отнимали у него мученический венец, ибо ему запрещала оставить нас Святая Православная Церковь, в коей нет пятна и порока. Мы слабостью нашей и грехами нашими лишали его высшей земной радости православного пастыря — права на мученическую кончину. И Святейший Патриарх, готовый на мученичество, принял и понес нами возложенный на него крест. Он не прельстился суетным блеском земного героизма, но смиренно принял на себя наши осуждения. Ведь мы осуждали его, нашего архипастыря, когда не ради себя, а ради нас, ради Тела Христова — Церкви подписал он никого, Даже и большевиков, не введшую в заблуждение бумажонку [2]. Высокоумные головы, самозванные «столпы» Православия кричали о компромиссе, иные с сокрушением (не с досадой ли?) поматывали головой. А православный народ понял исповедника и почтил его как святого. Даже до нас, за рубеж, донеслись вести о толпах, встречавших и сопровождавших Патриарха по освобождении, о лобызавших следы его ног и за это шедших в Нарымский край. И земною честью наградил Господь отвергшего земную честь ради Тела Его. Победа над собою, победа великого смирения воссияла в гонимой Русской Церкви и уже принесла неисчислимые плоды. Обличены ложь и тщета «коммунистических церквей», называющих себя живыми из страха перед неизбежной смертью. Православный народ собрался около своего пастыря и ощутил единство церковное. И тому, у кого есть глаза, явно это единство и в мире и в братском разногласии, когда поколебавшийся Патриарх уступил своему народу и отказался от введения нового стиля, а народ соблюл веру своего отца, исповедничеством своим соблюдшего его веру.

Не восстановлено, далеко еще не восстановлено внешнее единство Русской Церкви, все еще гонимой! Но с освобождением Патриарха она уже есть, уже являет свое единство духовное. И можно сказать: она там, где Святейший Патриарх Тихон, она в тех, кто с ним. Она явила себя в этом смиренном архипастыре, всегда благостном, всегда веселом, встречающем шуткою и улыбкою и ими умеющем дать ощущение всей святости его сана и почиющей на нем благодати. Он не говорит громких и пышных слов, стыдясь всякого показательства. Он не спешит и не стремится человеческими домыслами и попытками опережать волю Божию. Но он тихо и твердо делает все, что нужно. Так отлучил он коммунистическую власть, то есть ясно заявил (таков смысл отлучения, провозглашаемого Церковью, которая не судит внешних), что эта власть богоотступническая, хотя Богом и попускаемая. И своего отлучения, которого не могут и не станут отвергать и коммунисты, он не снимал. Он отклонил реставрационные, попытки и несчастные решения Карло-вацкого Собора и с твердым достоинством восстал против всяких «автокефалий». Его появление было достаточно для того, чтобы, как дым, рассеялось наваждение мнимых новых церквей. Церковь Русская стала Церковью Патриарха Тихона.

Эта победа Церкви есть победа духа. И если почил в Боге Патриарх, дух его остался с нами, и прежде всего в России. Патриарх, положивший за нас душу, то есть жизнь свою, не оставит нас свои ми молитвами. Коммунисты и так назы ваемые христиане, связавшие себя с ними, могут верить в бессилие духа и победу материи. Мы же верим в силу духа и являемой духом ив духе Христовой Истины. Как, какими путями и средства ми поможет нам и победит дух усопшего святителя — мы не знаем. Но то, что он победит и что мы должны быть с ним, это мы знаем наверное. Пастырь добрый, он простит и нашу гордыню, и непосильное бремя, возложенное нами на него, и даже то, что мы отягчили и сократили его жизнь. Он дозволит нам и ныне, когда волею Божией оставил он нас, считать себя его чадами и поминать имя его в ряду великих святителей Русской Православной Церкви.

Л. К. [3]

{!Примечания:!}
[1] Имеется в виду собор живоцерковников 1923 года, на котором даже попытались лишить Патриарха Тихона его сана.

[2] Заявление в Верховный суд РСФСР от 16 июня 1923 года, написанное в тюрьме, в котором Патриарх признавал законность новой власти.

[3] Статья, подписанная инициалами Л. К., была помещена' в берлинской эмигрантской газете «Руль» 15 апреля 1925 года.

Михаил Вострышев

Восстановление Патриаршества

(Приводится по изданию: Журнал Московской Патриархии. М.: 1992, № 11-12. С. 11-21)

Мечта о русском патриаршестве оформилась к середине XV века как осознание перехода вселенской миссии Православия от павшего Цареграда к Русской Церкви. 26 января 1589 года среди древних патриарших кафедр появилась новая — Московская, утвердившая духовный авторитет Русской Церкви и силу Русского государства. Царь Федор Иоаннович с благословения Константинопольского Патриарха Иеремии на торжественной церемонии выбрал из трех кандидатов достойнейшего — Митрополита Московского Иова и вручил ему символ патриаршей власти — посох святого Митрополита Петра. В Успенском соборе Московского Кремля после Божественной литургии Владыку Иова вывели из алтаря и трижды посадили на патриаршее место. Царь поднес первому русскому Патриарху золотую панагию с драгоценными камнями «да клобук вязан бел с камением, с яхонты и с жемчуга, наверху площ золот чеканен, а на нем крест; по клобуку ж дробницы золоты чеканены...»

Деяния первых Патриархов пришлись на Смутное время и совпали с попыткой Запада уничтожить русскую государственность. Святитель Иов, не признавший Лжедмитрия, стал первым русским Патриархом-мучеником. Сторонниками самозванца он был схвачен в церкви во время молитвы, жестоко избит и заключен в Старицкий монастырь, где через два года умер, явив миру непоколебимую твердость в вере и великую любовь к Отечеству.

Продолживший борьбу с иноземцами Патриарх Гермоген был заточен в темницу, где и скончался от голода и жажды, но перед смертью успел послать
с верными людьми проклятие изменникам и ободрение верным: «...а вам всем благословение и разрешение в этом веке и будущем за то, что стоите за веру непоколебимо, а я должен за вас Бога молить».

Не единожды Русская Церковь жертвенно возглавляла дело спасения Родины от порабощения. Но как только Русская земля и люди ее находили покой, Церковь, чуждаясь политики, становилась мирным богомольцем, привносящим в народ духовные заповеди, нравственные законы, миропонимание, красоту, память о прошлом, об обычаях и устоях.

16 октября 1700 года со смертью Патриарха Адриана император Петр I, предвидя, что новый, избранный Поместным Собором, Патриарх станет в России вторым государем, возглавит недовольных государственными реформами, решил подчинить себе Церковь, уничтожив патриаршество, и в подражание лютеранству учредить для управления церковными делами Духовный коллегиум, или Синод.

Святейший Синод обязан был исполнять указы, поступавшие из Сената, Верховного тайного совета и Кабинета министров. Обер-прокурор Святейшего Синода стал государевым оком в Церкви, зорко надзирающим и властно повелевающим. Государство постепенно поглощало как органы управления Церкви, так и ее имущество и земли. Но Православие на Руси, как и прежде, оставалось всенародной религией, свет его проникал в самые глухие уголки государства, новые русские святые (святитель Тихон Задонский, преподобный Серафим Саровский, преподобный Амвросий Оптинский) хранили чистоту Православия. Ни в XVIII, ни в XIX веке не умирала в народе мысль о возвращении России Патриарха — великого Божия угодника, Святейшего отца народа православного, его печальника и заступника.

XX век — век растерянности и раздора, окончательной утраты силы традиции, начала распада Российского государства. И тут сильные мира вспомнили о Русской Православной Церкви, насчитывавшей более ста миллионов прихожан. Это и двести тысяч священно - церковнослужителей, семьдесят восемь тысяч храмов, многочисленные общины в Северной Америке, Западной Европе, Японии, Китае, Персии. Вспомнили, что в каждом русском доме висит икона, а каждый русский крещен и миропомазан. Вспомнили, что единственное место в России, население которой оказалось разделенным на классы и партии, на богатых и бедных, где хотя бы кратковременно люди чувствуют радость единения — Церковь. Взоры высших чиновников, из которых многие и в Бога-то не верили, с надеждой обратились к Православию. Они, два века его унижавшие и разорявшие, теперь, боясь развала государства, возжелали сохранить Россию с помощью сильной Церкви. Председатель Кабинета министров С. Ю. Витте непрестанно торопил императора Николая II с созывом Собора. Его поддержали православные иерархи, убежденные в необходимости борьбы с глубоко пустившими корни в России иноземными «измами» — атеизмом, марксизмом, анархизмом. Надеялись, что с восстановлением соборности и патриаршества установится постоянное взаимодействие между духовенством и мирянами, что все дела — и духовные, и государственные — будут решаться всем миром, соборно. Патриарх же станет добрым пастырем, отцом всех духовных чад, символом соборного начала.

Но партийные лидеры — как либералы, так и консерваторы — держались иного мнения.

«Передовая интеллигенция» считала Церковь пережитком прошлого и не хотела, чтобы она смущала «новое общество» своей приверженностью к старине. Монархисты же довольствовались послушной властям Церковью и боялись, что, освободясь от опеки государства, она станет на сторону политических реформ.

Левая и правая печать дружно обрушили на читателей лавину лукавых слов, доказывая, почему нельзя восстанавливать патриаршество. Левые: Наступит небывалая диктатура в Церкви и тогда прощай соборность. Правые: Патриарх станет соперником царя.

Левые: Народ будет требовать великолепия для Патриарха, а интеллигенция из-за этого потешаться над ним. Правые: У нас наступает свобода печати, и критика в прессе Патриарха будет иметь для Церкви вредные последствия. Левые: Избрать в Патриархи человека смиренного — глупо, властолюбивого — ужасно. Правые: Патриаршество на Руси однажды уже вызвало раскол в Церкви...

Искусные атаки на Православие не ограничились только словами. Манифест о веротерпимости от 17 апреля 1905 года ослабил ограничения для сектантов и прочих иноверцев, усилил влияние католицизма в России. Многим православным иерархам казалось, что Церковь брошена на произвол судьбы, оставлена без государственной поддержки в самый критический момент истории. Да, свобода вероисповедания должна существовать. Но это идеал, которого можно желать, которого можно достичь лишь в идеальном государстве.

Государь Николай II, уступая настойчивости иерархов, в начале весны 1905 года пообещал, что немедленно распорядится созвать Собор. Но слишком многие в его окружении не желали этого. Не прошло и месяца, как 31 марта император изменил свое решение: «Признаю невозможным совершить в переживаемое ныне тревожное время столь великое дело, требующее и спокойствия, и обдуманности, каково созвание Поместного Собора. Предоставляю Себе, когда наступит благоприятное для сего время, по древним примерам православных императоров, дать сему великому делу движение и созвать Собор Всероссийской Церкви для канонического обсуждения предметов веры и церковного управления».
Надеялись, что «благоприятное для сего время» не за горами и настанет в пасхальную неделю. Но хаос в стране с каждым днем нарастал. Даже в храмах участились воровство, хулиганство во время богослужений. Но надежда не умирала, и в следующем, 1906 году, Предсоборная комиссия на общем собрании тридцатью тремя голосами против девяти постановила титуловать главу Церкви Патриархом. Думали, что теперь-то уж пришел конец двух-сотшестилетнему периоду обез-главленности Церкви. Но впереди было еще долгое десятилетие, страна должна была погрузиться в мрак, в беспощадную мировую бойню, прежде чем осознает необходимость восстановления соборности и патриаршества.

1 ноября 1916 года кадет П. Н. Милюков с высокой думской трибуны произнес патетическую речь, наполненную заведомой ложью, в которой обвинил не только правительство, но и императрицу в государственной измене.

2 марта 1917 года император Николай II, в нарушение законов о престолонаследии, под давлением «передовой общественности» отрекся от престола за себя и за сына.

К лету 1917 года Россия представляла собой картину полного разложения, недовольства, вседозволенности. Солдаты отказывались идти на фронт, рабочие предпочитали труду митинги, крестьяне жгли и растаскивали помещичье добро. Не по глухим лесам, а по людным городам бродили шайки дезертиров и выпущенных из тюрем уголовников, наводя страх на мирных обывателей.
Что же происходило с Церковью после свержения монархии, с духовенством, которое никогда не отделяло себя от самодержавия? Клирики восстали на своих архипастырей, псаломщики требовали дополнительных прав своему «сословию», прихожане и духовенство пребывали в постоянных распрях по вопросам управления приходами. Обер-прокурором Святейшего Синода стал В. Н. Львов, решивший по примеру государственного переворота совершить революцию в Церкви. Он заменил почти всех членов Святейшего Синода, создав своего рода временное «революционное» управление Церковью. По России прошли епархиальные съезды, на которых архиереи — «поборники епископского и царского самодержавия» были лишены своих кафедр. Предсоборный совет, открывшийся 12 июня 1917 года в Петрограде, быстро и решительно, по указке В. Н. Львова, постановил: патриаршество противоречит соборности, -а потому восстанавливать его не следует.

Каждый новый день приносил все более грозные вести о положении на фронте и в тылу. Наконец, после того, как 4 июля Петроград вновь окрасился кровью, и не в сражении с иноземным захватчиком, а в братоубийственной резне, члены Святейшего Синода поняли, что в дни растерянности и раздора, царства грабежей и убийств, грядущего голода и духовного оскудения — последняя надежда, единственное верное средство для объединения соотечественников — Собор, и постановили: «Признавая необходимым, в виду чрезвычайных обстоятельств настоящего времени, немедленный созыв Поместного Собора Православной Российской Церкви», назначить его открытие «в день честнаго Успения Пресвятыя Богородицы 15-го августа 1917 года в богоспасаемом граде Москве».

Москва летом 1917 года уже ничем, кроме сурового Кремля и златоглавых храмов, не напоминала богоспасаемого града. Все искреннее, проникнутое любовью к Богу и больному Отечеству тонуло в дьявольском искушении вседозволенностью.
27 июня на Красную площадь вышли фронтовые инвалиды с требованием: «Здоровые — все на войну!» А рядом, на московских бульварах, пышущие здоровьем дезертиры преспокойно «дулись в карты». Городская управа наотрез отказала отдавать гостиницы под госпитали, пояснив, что эти помещения слишком роскошны. Зато в мае 1917 года для нужд Совета рабочих комиссаров были реквизированы две самые фешенебельные — «Дрезден» и «Россия».

В церквах — малолюдность. С войны каждодневно одни и те же вести: отступаем, отступаем. Из Петрограда тоже каждодневно: заседаем, во всех дворцах заседаем. Из провинции: грабим, всех и вся грабим. Московские обыватели, вернее, те из них, кто не соблазнился прекраснодушным призывом «Свобода, равенство и братство» и призрачной мечтой о светлом будущем, поняли, что рушится веками строившийся привычный мир. Уныние и равнодушие охватили город.

И все же настал день, когда что-то вроде надежды озарило лица москвичей — праздник Успения Пресвятой Богородицы 15 августа 1917 года. В этот день по древнеотеческому примеру был торжественно открыт в Москве Освященный Церковный Собор. Православные за два века отвыкли от них, ныне живущие видели разве что стенные росписи храмов, где изображены чинно совещающиеся святители. Но хранители древних традиций еще не перевелись, не исчезли еще старики — знатоки Священного Писания, учений святых отцов, церковных преданий. Они-то и поясняли, что на Собор собирались и святые апостолы. Из разных стран, куда разошлись для проповеди Евангелия, прибыли они по Божественному призыву в Иерусалим в день Успения Пречистой Богоматери. И как святые апостолы шли к гробу Богоматери, так всю неделю перед праздником Успения после утрени шли крестные ходы из московских монастырей и приходских церквей в Успенский собор. Всю неделю со всех концов кровоточащего Отечества прибывали члены Поместного Собора — избранники Святой Руси и первым делом шли в русский Сион — Успенский собор.

15 августа после Божественной литургии на помост в центре Успенского собора встали шестьдесят святителей Русской Православной Церкви. Члены Собора окружили их. Митрополит Киевский и Галицкий Владимир огласил грамоту об открытии Собора. Весь храм запел Символ веры. И было так хорошо, соборно, что казалось, достанет сил повести Россию благочестивым путем. Длинной вереницей из Успенского собора процессия направилась на всенародное молебствие.

На Красной площади, залитой ярким солнцем, уже собрались крестные ходы от двухсот пятидесяти пяти монастырей и храмов Москвы. Сияли тысячи хоругвей, трезвонили тысячи колоколов. На Лобное место внесли Корсунские кресты, запрестольную икону Богоматери. Духовенство и миряне слились в единодушной соборной молитве: «Да будет Господь среди собравшихся во имя Его, да ниспошлет Он на них Духа Своего Святаго, наставляющего на всякую истину, да поможет Он Собору произнести решения и совершить дела истинно во славу Его, в созидание святой Его Церкви и на пользу и умиротворение нашей дорогой и многострадальной Родины»...

Еще несколько дней в храме Христа Спасителя, в Соборной палате московского епархиального дома, в Троице-Сергиевой Лавре продолжались торжества по случаю открытия Поместного Собора, зачитывались многочисленные приветствия, в которых выражалась надежда, что Собор послужит примирению и объединению всего российского народа, укреплению его духа. Москвичи шутили по поводу затянувшихся торжеств: Собор, как большой колокол, сразу не ударишь — наперед долго раскачивать надо.

На Собор избрали священно-церковнослужителей и 299 мирян. Среди них — десять митрополитов, семнадцать архиепископов и шестьдесят епископов, известные столичные протоиереи и никому неведомые сельские священники, государственные деятели и ученые, офицеры и солдаты, купцы и крестьяне.

Заседания Собора, председателем которого был избран митрополит Московский и Коломенский Тихон (407 голосов — «за», 33 — «против»), проходили в большом зале нового епархиального дома в Лиховом переулке, а жили соборяне поблизости — в Каретном ряду, в здании Московской Духовной Семинарии.

Начинался день в семь часов утра с Божественной литургии в церкви Московской Духовной Семинарии. В 10 час. 15 мин. в зале заседаний епархиального дома за большой стол перед алтарем садились высшие иерархи, остальные делегаты размещались по всему залу и им видны были алтарь, сверкающие позолотой иконы, крест и семисвещник. Вся эта обстановка способствовала умножению духовных сил церковного общества, возрождению высшей церковной власти, способной сохранить Церковь и спасти чад ее в наступающее лихолетье, отказу от сословных интересов в пользу соборности, активизации приходской жизни.

Но первые же дни принесли и огорчения, посеяли опасения, что Собор не в силах справиться с возложенными на него задачами. О возможных препятствиях предупредил митрополит Владимир:
— Мы все желаем успеха Собору, и для этого успеха есть основания. Здесь, на Соборе, представлены духовное благочестие, христианская добродетель и высокая ученость. Но есть нечто возбуждающее опасение. Это — недостаток в нас единомыслия, как указали подготовительные работы к Собору, продолжавшиеся в течение последних двенадцати лет. Поэтому я напомню апостольский призыв к единомыслию. Эти слова апостола имеют вселенское значение и относятся ко всем народам, ко всем временам, но в настоящее время разномыслие сказывается у нас особенно сильно. Оно возведено в руководящий принцип жизни. Без фракций, говорят, не обеспечен и порядок государственный. Разномыслие подкапывается под устои семейной жизни, под устои школы, под влиянием разномыслия многие откололись от Церкви; под влиянием разномыслия принимаются иногда такие преобразования, которые противоречат одно другому. Разномыслие раздирает государство. Нет ни одной стороны жизни, которая была бы свободна от пререканий и споров. Скажете, что для блага общества нужна власть, вам возразят, что всякая власть есть насилие и т. д. На чем же мы сойдемся? Православная Церковь молится о единении и призывает едиными устами и единым сердцем исповедовать Господа. Наша Православная Церковь устроена на основании Апостол и Пророк, сущу краеуголъну самому Иисусу Христу. Это скала, о которую разобьются всякие волны. Сыны Церкви умеют подчинять свои личные мнения голосу Церкви. Они готовы более подчиняться, чем начальствовать, и ничего не ставят выше подчинения своих слов и действий игу Христову. Об объединении Своих учеников молился Спаситель: Да ecu едино будут, якоже Ты, Отче, во Мне и Аз в Тебе. Об этом должны молиться и мы: Отче, святи их во истину Твою. Слово Твое истина есть.

Но, несмотря на горячий призыв Владыки Владимира к единомыслию, соборяне первые заседания начали же с бесконечных споров о законности полномочий того или иного избранника. Они вскакивали с мест, прерывали председательствующего, требовали слова «на одну минуточку по мотивам голосования» и толкли воду в ступе, то ли желая выказать свои недюжие ораторские способности, то ли зафиксировать перед Собором свое неохватное усердие. И все же Господь снизошел на соборян, большинство осознало грех своего словоблудия и выказало единомыслие, заговорив о необходимом — высшем церковном управлении, преподавании Закона Божия в школе, о расходах казны, церковном проповедничестве. Но невольно разговор все чаще переходил к вопросу о восстановлении патриаршества. 12 сентября наконец решили, что настала пора его рассмотреть. Сразу же записалось выступить более ста человек. Говорили возбужденно, противоречиво, ибо растерзанная Родина все время напоминала о себе, ибо жизнь страны не благоприятствовала спокойному и сосредоточенному обсуждению.

Архиепископ Кишиневский и Хотинский Анастасий: – Государство уходит от благотворного влияния Церкви. Церковь не должна страшиться этого, потому что она опирается на благодатные силы: она выше всего... Церковь становится воинствующей и должна защищаться не только от врагов, но и от лжебратий. А если так, то для Церкви нужен и вождь.

В. В. Радзимовский, юрисконсульт при Обер-прокуроре Святейшего Синода: – Голосовать за патриаршество вообще не могу, так как не знаю, каков будет объем его власти и каков будет порядок его избрания.

Протоиерей Э. И. Бекаревич: – Масоны на конгрессе по становили: ловите момент, когда на Руси будет низложен держащий; гоните попов, осмеивайте религию — этого вы достигните благодаря темноте русского народа. Эта новая религия надвигается на Россию... Распространяется древний гностицизм, спиритизм, каббала, теософия, отрицание Христа. И я думаю, что нам нужен Патриарх, возглавляющий Церковь, который и принял бы на себя борьбус новой религией.

Профессор Петроградской Духовной Академии Б. В. Титлинов: — Если явится один Патриарх Московский, который получит наименование Всероссийского, то не можем поручиться, что через несколько месяцев не должны будем снять титул Всероссийского. Опасность разъединения вполне реальна, а преимущества патриаршества гадательны.

Профессор Московского университета князь Б. Н. Трубецкой: — Чем кончится война? Возможно, что от государственного тела будут отторгнуты целыеобласти с православным населением. И вот власть Патриарха будет распространяться заграницы государства и будет поддерживать в умах и сердцах отторгнутых областей идею национального и религиозного единства.

Торговый приказчик В. Г. Рубцов: — Мы не должны забывать отдаленных времен, когда не было Патриарха. Тогда РусскаяЦерковь возглавлялась митрополитами. Они соревновали друг другу и держали свою паству на высоте христианского влияния. Перейдем к эпохе патриаршества. Он получает власти немного, но взял власть у народа и цепко держал ее, стал злоупотреблять властью и расколол русский народ. Эта язва гноится еще и в настоящее время.

Профессор Московской Духовной Академии архимандрит Иларион: – Есть в Иерусалиме «стена плача». Приходят к ней старые правоверные евреи и плачут, проливая слезы о погибшей национальной свободе и о бывшей национальной славе. В Москве в Успенском соборе тоже есть русская «стена плача» — пустое патриаршее место. Двести лет приходят сюда православные русские, люди и плачут горьки ми слезами о погубленной Петром церковной свободе и о былой церковной славе. Какое будет горе, если и впредь навеки останется эта наша русская «стена плача»! Да не будет!

Присяжный поверенный Н. Д. Кузнецов: — Авторитет Собора требует приведения достаточно обоснованных и обсужденных моти
вов для учреждения патриаршества в России.

Крестьянин Т. М. Гаранин: — История Русской Церкви научила русский народ учиться не в коллегиальных учреждениях. Он знает Троицкую Лавру, Почаевскую Лавру, Соловецкий монастырь и кто в этих монастырях, какие святители и подвижники. По ним живем, слышим их голоса. Потом Патриархи Московские, их идеалами живем и движемся. И еслибы вы вздумали сказать: «Неследует вам Патриарха», простой народ был бы страшноопечален.
Протоиерей Н. В.Цветков: – Почему не следует голосовать за восстановление патриаршества в России? Мы верим в Апостольскую Церковь. Под Апостольской Церковью я разумею епископскую Церковь. Мне представляется здание с фасадом и крышею. Крыша — это епископы в Церкви. Кто бы не продырявил крышу, за крышей нашел бы только Небо, Небесного Главу. Зачем нам делать ненужный оплот? К чему эта надстройка над крышей,v которая выше епископа в Церкви?

Священник В. И. Востоков: — Нам известно, что прежние Патриархи были печальниками за народ, вразумителями, а когда нужно — и бесстрашными обличителями народа и всех имущих власть. Дайте же и вы народу церковного отца, который страдал бы за горе Руси, умолял бы не губить ее, печаловался бы за народ, вразумлял его, а для темных сил, которые уводят народ от Христа и Церкви, хотя бы они сидели на правительственных местах, был грозным обличителем.

Мировой судья князь А. Г. Чагадаев: — Дайте, говорят, нам отца, молитвенника, подвижника. Мы присоединяемся к этим пожеланиям: дайте нам отца, дайте молитвенника. Но для этого, если бы Господь послал нам отца и молитвенника, не нужно ни сана, ни титулов, если Господь пошлет его, он придет во власянице. Но где мы найдем такого человека в своей грешной среде? Не наделает ли Патриарх тех же ошибок, как и прежний наш царь, который был с лучшими намерениями, который, может быть, и хотел блага народу, но не мог ничего сделать.

Торговец Д. И. Волков: — Когда я узнал, что Временное правительство держится определенных антицерковных и антихристианских взглядов, то увидел, что Церковь остается предоставленной самой себе и должна иметь своего крепкого защитника и покровителя.

Законоучитель Александровского военного училища протоиерей Н. П. Добронравов: —Вы даете ему силу лилипута, а требуете от него богатырских подвигов. Вы не даете ему ничего, а говорите: «Он встал и спас». Что-нибудь одно из двух или говорите прямо, что вы хотите дать Патриарху всю полноту власти. Но тогда мы вам на это скажем: укажите такого человека, которого этаи власть не раздавила. Мышонок львом не станет, и нельзя его украшать львиной гривой. Рож денный ползать летать не мо жет, и неразумно прилеплять ему орлиные крылья. Или же перестаньте говорить о богатырях и вождях и сознайтесь, что Патриарх не будет гранитным колоссом в Церкви, а сделается одною лишь декорацией, правда красивой, но едва ли нужной.

Законоучитель реального училища священник М. Ф. Марин: — Нельзя же народу полю бить, например, министерство. Народу нужна единоличная власть, которую он полюбил бы...

Соборяне спорили, а за окнами епархиального дома все чаще раздавалась ружейная стрельба. По соседству, на Сухаревке, где раньше продавались старые книги и поношенная обувь, теперь дезертиры торговали солдатской формой и винтовками. Рабочие братались с солдатами и с пением «Интернационала» бродили по завшивевшей, тонущей в грязи первопрестольной. В городе не работали водопровод, канализация, стояли трамваи, бастовали заводы. Каждый день мог стать последним и для заседаний Поместного Собора, и для его членов, как, впрочем, и для каждого москвича.

26 октября... Городской голова Руднев сформировал Комитет общественной безопасности. Большевики — Военно-революционный комитет. Рабочие дружины выставили посты у Крымского, Большого Каменного, Москворецкого и Устьинского мостов. Газеты, кроме большевистских, закрыты. К вечеру отряды юнкеров и офицеров сосредоточились в Манеже и около Кремля.

На Соборе предстояло еще выслушать девяносто ораторов и лишь потом проголосовать: нужно восстанавливать патриаршество или нет. Но выступил от группы соборян в шестьдесят человек полковник Кубанского казачьего войска граф П. М. Граббе и внес предложение прекратить прения, ибо не сегодня-завтра все будут решать грохот пушек и треск пулеметов. Он потребовал не медленно проголосовать установление патриаршества в Русской Церкви.

27 октября... Москва объявлена на военном положении. Утром на Красной площади перестреливались выпущенные из тюрем дезертиры и юнкера.

По городу мечутся1-грузовики с вооруженными солдатами. Большевики укрепились в Кремле. Когда замолкли вечерние колокола и московские обыватели возвращались из храмов домой, город оглушили ружейные залпы — шла борьба за Кремль.

28 октября... К утру юнкера выбили из Кремля 56-й полк. Через Спасские ворота вы пустили пленных. То там, тоздесь кто-то кого-то расстреливает. Телефон не работает, банки закрыты, повсюду караулы, дозоры, патрули, перестрелка. Всевозможные комитеты соревнуются: кто больше захватит комиссариатов, типографий, гаражей, складов. Стрекот пулеметов. В бой вступила артиллерия. Под гром орудий соборяне приняли постановление о восстановлении патриаршества.

29 октября... Попытка примирения между юнкерами и революционными солдатами сорвалась. В городе не смолкает беспорядочная стрельба, от которой гибнут по преимуществу мирные жители, отважившиеся добежать до ближайшего хлебного магазина. Солдаты захватили (конечно, без боя) Зачатьевский женский монастырь, Большевик Израилев устроил, несмотря на протесты причта, наблюдательный пункт на колокольне храма Христа Спасителя, откуда корректировал прицельную стрельбу по Кремлю. Профсоюз железнодорожников «Викжель» выдвинул ультиматум о немедленном прекращении гражданской войны в Москве, иначе пригрозил всеобщей железнодорожной забастовкой. «Рабоче-крестьянским» правительством подписан «декрет о мире» с иноземным врагом, а с соотечественниками развязана война. В этот воскресный день митрополит Московский Тихон должен был служить Божественную литургию в храме Христа Спасителя. Но добраться до храма не смогли ни Владыка, ни его паства — их встретили на подступах к центру Москвы пулеметные и винтовочные пули. Епископ Камчатский Нестор, запасшись перевязочным материалом, пытался помочь раненым москвичам. На улицах города его несколько раз арестовывали, обыскивали, допрашивали, несмотря на пастырское одеяние и милосердное занятие.
30 октября... Весь день не прекращался ураганный огонь пулеметов по Тверскому бульвару. Большевики заняли почту и телеграф. Повсюду злые солдатские лица. В пять часов вечера начался шквальный обстрел штаба Московского военного округа. В городе появилась какая-то третья вооруженная сила, стреляющая по каждому, кто попадается на глаза. На Соборе профессор Соколов прочитал доклад о способах избрания Патриарха. Решено следовать примеру Константинопольской Церкви: сначала голосованием выдвинуть кандидатов, которых можно избирать как из епископов, так и из священников и даже мирян. Намечено двадцать пять кандидатов.
31 октября... Артиллерия бьет и бьет по телефонной станции, городской думе, «Метрополю», жилым кварталам — с Пресни, Кудринской площади, Замоскворечья. С колоколен центра Москвы стреляют по засевшим в Кремле, уже оставшимся без патронов юнкерам. Нервы москвичей, изголодавшихся в подвалах своих домов, от непрерывной канонады начинают сдавать. Насельники Чудова монастыря под грохот рвущихся снарядов перенесли мощи Святителя Алексия, Митрополита Московского, в подземную церковь Священномученика Ермо-гена, где день и ночь не прекращалась служба. Братия исповедовались, . причащались Святых Тайн, готовились к смерти. Соборяне в епархиальном доме длинными вереницами выстроились перед урнами с именами намеченных кандидатов. Первое и второе голосование дали требуемое большинство архиепископу Харьковскому и Ахтырскому Антонию (сто пятьдесят девять голосов) и архиепископу Новгородскому и Старорусскому Арсению (сто сорок восемь голосов). Третье голосование — митрополиту Московскому и Коломенскому Тихону (сто двадцать пять голосов). Так свободным голосованием на Патриарший престол были намечены три кандидата.
1 ноября... Стреляют по всей Москве. Революционные войска с боем взяли телефонную станцию. Началась усиленная бомбардировка центра города. Тяжелые орудия беспорядочно бьют по Кремлю. Руководит расстрелом величайшей русской святыни революционный деятель и астроном П. К. Штернберг. Артиллерист Туляков вспоминает, что «панорамы ,в , этот день не нашел, пришлось прицеливаться по Кремлю через дуло. Перелет был в 12 верст, убило пятерых обывателей. Второй снаряд ударил по трубе завода Гужона, третий — по Золоторожскому валу. «Буржуазная» пресса, как и в предыдущие дни, не вышла. Газета «Социал-демократ», которую выпускали люди, никогда не нюхавшие фронтового пороха, заявила, что «самое имя офицера стало слишком ненавистно народу». Патриарха из трех намеченных кандидатур должны были выбрать одни епископы. Но они отказались от своего права, решив положиться на Господа. Вечером в актовом зале Московской Духовной Семинарии соборяне отслужили молебен об умиротворении и пропели Со святыми упокой за всех верующих, погибших на московских улицах в эти кровавые дни; направили депутацию в штаб большевиков — дом губернатора, а потом к юнкерам, в Кремль, умолять и тех и других о прекращении братоубийственной брани.
2 ноября... Всю ночь гремели орудия. К утру город, за исключением Кремля, полностью перешел в руки Военно-революционного комитета. Комитет общественной безопасности укрылся вКремле. На улицах повсюду оборванные трамвайные, провода, выбитые стекла, опустевшие баррикады. Пустынна Москва, лишь пикеты на перекрестках и грузовики с солдатами, спешащие на позиции к стенам Кремля. И вдруг — странное шествие. Протоиереи Чернявский и Бе-каревич — в епитрахилях, за ними, с иконой священномученика Ермогена в руках,— архимандрит Макарьевского Желтоводского монастыря Виссарион, в мантиях — епископ Таврический Димитрий со святым Евангелием и епиекоп Камчатский Нестор со святыми Дарами, митрополит Кавказский Платон в белом клобуке, со святым крестом. Впереди процессии — крестьяне Июдин и Уткин в скуфьях, отчего походят на монахов, несут белые флаги с нашитыми на них красными крестами. Посланцы Собора с пением Спаси, Гдсподи, люди Твоя идут по Петровке, сворачивают к губернаторскому дому. По дороге им попадаются солдаты на лошадях и пешие. Несмотря на свою революционность и красные банты, многие из них снимают шапки и крестятся. Даже на заставе, где надо было предъявить пропуск, странную процессию не остановили. Первой преградила ей путь барышня у дверей губернаторского дома.

— Куда идете?
— Делегация Церковного Собора. Идем просить о прекращении междоусобной брани.

Революционные комиссары, выслушав делегатов, пообещали сохранить Кремль в целости, но предупредили: «Стрельбу прекратим, когда сложат оружие юнкера». В Кремль же для переговоров с юнкерами соборян не пропустили. На вечернем заседании Собора огласили, что выбор Патриарха будет произведен жребием и состоится по окончании уличных боев. Враждующим между собой «дорогим нашим братьям и детям» отправили обращение: «Священный Собор от лица всей нашей дорогой православной России умоляет победителей не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь побежденных. Во имя спасения Кремля и спасения дорогих всей России наших в нем святынь, разрушения и поругания которых русский народ никогда и никому не простит, Священный Собор умоляет не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу».

3 ноября... Последний снаряд был выпущен по Кремлю в шесть часов утра. Юнкера, оставшиеся без патронов, сдались. Победившие большевики издали грозные приказы о немедленном прекращении забастовок, открытии всех магазинов, лавок, трактиров. Латышская секция большевиков вынесла резолюцию о предании суду арестованных юнкеров. Митрополит Тихон с небольшой группой соборян добился разрешения осмотреть Кремль. Он увидел главную святыню России, твердыню русского духа, в еще дымящихся кровью ранах, нанесенных рукою своего же народа: пробоины в главном куполе Успенского собора, стенах Чудова монастыря. Обезглавлена Беклемишевская башня, зияет дырами собор Двенадцати апостолов, повреждены Рождественский и Архангельский соборы. Драгоценные одеяния Патриархов: митры, поручи, а также старинная церковная утварь выброшены из витрин Патриаршей ризницы и втоптаны в кучи песка и пепла. Стены храма Николая Гостун-ского исписаны кощунственными надписями на русском и немецком языках, а при входе в него, где хранится великая святыня — часть святых мощей Святителя Николая Чудотворца, устроено отхожее место. На лике Казанской иконы Бо-жией Матери на Троицких воротах — пулевые отметины. Расстрелян и образ Святителя Николая Чудотворца на Никольской башне. На Соборной площади — лужи крови, труп юнкера.

4 ноября... В городе спокойно, даже непривычно без стрельбы. Но не работают ни банки, ни телефон, ни телеграф. Трамваи стоят. Комиссаром города с правами командующего округом назначен тыловой солдат Муралов. Кремлёвские ворота — на запоре, возле них стража. С этого дня Московский Кремль — главное место паломничества русского народа — без особого распоряжения властей стал недоступен жителям России. Собор принял решение об избрании Патриарха пятого ноября, но не в Успенском соборе, где всегда происходило избрание Патриархов допетровской Руси, а в нарушение обычая, в храме Христа Спасителя. Но чтобы соблюсти традиции, соборяне порешили выпросить у новых властей чудотворный образ Владимирской Божией Матери. Перед этой иконой становились на колени древние русские цари при своем помазании на царство, перед нею при избрании Патриархов клали за печатанные царской печатью жребии с именами кандидатов, перед нею же объявлялось имя избранника. Власти разрешили выдать ненадолго святыню Успенского собора, но чтобы несли чудотворную икону скрытно, без крестного хода, завернутой в материю, дабы «не смущать» горожан.

5 ноября 1917 года в переполненном храме Христа Спасителя, вмещавшем двенадцать тысяч человек, после совершения часов митрополит Киевский и Галицкий Владимир на особом столике, поставленном в святом алтаре по левую сторону престола, собственноручно начертал на одинакового вида и размера пергаментах имена трех избранных Священным Собором кандидатов на патриаршество. Затем митрополит Владимир свернул каждый жребий в трубочку, надел на них по резиновому кольцу и вложил в особый ковчежец, где они разместились вполне свободно, встряхнул ковчежец, закрыл и перевязал его тесьмою, концы которой запечатал сургучной печатью. Взяв запечатанный ковчежец в руки, митрополит Владимир изнес его из святого алтаря на солею и поставил на особо уготовленном тетраподе с левой стороны от царских врат перед малой Владимирской иконой Божией Матери.

В течение Божественной литургии при ковчежце безотлучно находились профессор Казанской Духовной Академии Лапин, профессор Петроградской Духовной Академии Соколов и крестьянин села Красная Поляна Головецкой волости Симбирской епархии Малов. Когда читали Апостол, из Успенского собора принесли чудотворную Владимирскую икону Божией Матери и поставили на том же тетраподе, где был ковчежец со жребиями. Слушали евангельский текст о воскрешении дочери Иаира и исцелении кровоточащей женщины. И чудилось, что дочь Иаира — символ возрождения Русской Церкви, а исцеление прикоснувшейся к ризе Христовой женщины — выздоровление кровоточащей России. Ах, как хотелось этому верить! И верили.

По окончании Божественной литургии и молебна митрополит Владимир взошел на солею, поднял ковчежец и в виду всех присутствовавших сотряс его. Приняв в руки ножницы, митрополит Владимир разрезал тесьму и поднял с ковчежца крышку.

Из алтаря вышел старец-затворник Зосимовой пустыни иеромонах Алексий, уже давно отвыкший видеть земное, но вернувшийся в мир, чтобы исполнить Божию волю. Он долго молился перед чудотворной Владимирской иконой Богоматери, и вместе с ним молился весь храм, потом троекратно осенил себя крестным знамением и благоговейно вынул из ковчежца по указанию Божию жребий.

Митрополит Владимир развернул его и прочел: — Митрополит Московский и
Коломенский Тихон.

— Аксиос! —выдохнул храм.

— Аксиос! — возгласил митрополит.

— Аксиос! Аксиос! Аксиос! — запели духовенство, хор и весь народ.

Свершилось! Отныне забудутся распри, не прольется больше безвинная кровь, не распадется государство. Отныне у народа есть заступник и Русская Церковь не оставлена Богом. На Патриарший престол избран достойнейший — полный любви к людям и необычайной простоты, доброжелательный и беспорочный архипастырь России Тихон.

Торжественная депутация членов Священного Собора направилась на Самотеку, в церковь Троицкого подворья, где в этот день молился Владыка Тихон, и митрополит Владимир торжественно благовестил: – Преосвященнейший митрополит Тихон, Священный и Великий Собор призывает твою святыню на патриаршество богоспасаемого града Москвы и всея России.

—Понеже Священный и Великий Собор судил мене, недостойного, быти в такове служении, благодарю, приемлю и нимало вопреки глаголю,— ответил Владыка Тихон, низко по клонившись своему народу.

Избранник понял, что ему, как и всей Церкви, предстоит вступить на путь мученичества. Но 5 ноября 1917 года в его провидческих словах немногие различили предвестие пророка. Поняли их чуть позже, в тюрьмах, ссылках, на краю поспешно вырытых могил, возле оскверненных мощей, разрушенных алтарей, трупов замученных за православную веру братьев и сестер. Владыка сказал в день своего избрания:
— Ваша весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: Плач, и стон, и горе, и каковой свиток должен был съесть пророк Иезекииль (Иез. 2, 10; 3,1). Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно в настоящую тяжелую годину! Подобно древнему вождю еврейского народа — пророку Моисею и мне придется говорить ко Господу: Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему я не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка... Я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня (Чис. 11, 11 —14). Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах Российских, и предстоит умирание за них во вся Дни.

7 ноября Владыка Тихон отбыл в Троице-Сергиеву Лавру, чтобы в сем святом месте подготовить свой дух к торжеству возведения на Патриарший пре
стол. Соборная же комиссия принялась спешно вырабатывать давно забытый на Руси порядок поставления Патриархов.

В праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября 1917 года, в Успенском соборе Кремля состоялась торжественная интронизация Патриарха Тихона.

С утра без умолку гудели колокола «сорока сороков» московских церквей. Бесконечным потоком текли к Красной площади крестные ходы из всех приходов. В израненный Кремль, охраняемый множеством вооруженных солдат, с разрешения властей открыли ворота. Но всех верующих, пришедших на торжество, не вместили ни Кремль, ни даже Красная площадь, и православные заполнили близлежащие улицы. В Успенском соборе холодно, западная стена пробита большим снарядом. На восточной стене высится Распятие Господа Иисуса Христа с оторванными снарядом руками. Жуткий символ: что-то он значит? Теплятся жертвенные лампады. Повсюду — пожелтевшие от времени лики святителей и чудотворцев Русской земли. Еще свой, родной этот главный русский храм, и не хочется думать, что он будет иным.

Входят в собор певчие, следом — члены Собора, за ними смиренно, с опущенным взором — Божий избранник. Посреди храма облачают Святейшего в великолепные одежды. Четыре старейших архиерея начинают Божественную литургию. И вот избранник, поддерживаемый священнослужителями, входит в алтарь и встает на горнее место. Весь народ, как на Пасху, держит в руках зажженные свечи. Два митрополита, Владимир и Платон, берут Великого Господина под руки и трижды сажают на так долго пустовавший патриарший трон.

— Аксиос! Аксиос! Аксиос! — поют в полный голос хор и весь народ.

Митрополиты с помощью диаконов облачают Патриарха в древние одежды его великих и святых предшественников. «В пору пришлись... Как на него сшиты»,— шепчут в толпе. Архидиакон Розов, знаменитый на всю Россию могучим, как колокол, голосом, «царь-дьякон», по прозвишу москвичей, возглашает многолетие Патриарху Московскому и всея России Тихону. ...и Богохранимой державе Российской,— гремит его бас,— многая лета!

А где она, держава?

По окончании Божественной литургии Первоиерарх Русской Церкви сменяет святое древнее облачение на мантию и белый патриарший клобук Патриарха Никона — опять пришлись впору! — и, приняв из рук митрополита Владимира посох святителя Петра, обращается к народу.

— Устроением Промышления Божия мое вхождение в сей соборный патриарший храм Пречистыя Богоматери совпадает с всечестным праздником Введения во храм Пресвятыя Богородицы. Сотвори Захария вещь странну и всем удивительну, егда введе (Отроковицу) им самую внутреннюю скинию, во Святая Святых, сие же сотвори по таинственному Божиему на учению. Дивно для всех и мое Божиим устроением нынешнее вступление на Патриаршее место, после того как оно свыше двухсот лет стояло пусто. Многие мужи, сильные словом и делом, свидетельствованные в вере, мужи, которых весь мир не был достоин, не получили, однако, осуществления своих чаяний о восстановлении патриаршества на Руси, не вошли в покой Господень, в обетованную зем
лю, куда направлены были их святые помышления, ибо Бог предзрел нечто лучшее о нас.

Но да не впадем от сего, братие, в гордыню. Один мыслитель, приветствуя мое недостоинство, писал: «Может быть, дарование нам патриаршества, которого не могли увидеть люди, более нас сильные и достойные, служит указанием проявления Божией милости именно к нашей немощи, к бедности духовной». А по отношению ко мне самому дарованием патриаршества дается мне чувствовать, как много от меня требуется и как многого для сего мне недостает. И от сознания сего священным трепетом объемлется ныне душа моя. Подобно Давиду, и я мал бех в братии моей, а братии мои прекрасны и велики, но Господь благоволил избрать меня. Кто же я, Господи, Господи, что Ты так возвел и отличил меня? Ты знаешь раба Твоего и что может сказать Тебе? И ныне благослови раба Твоего. Раб Твой среди народа Твоего, столь многочисленного, даруй же сердце разумное, дабы мудро руководить народом по пути спасения. Согрей сердце мое любовью к чадам Церкви Божией и расши-ри его, да не тесно будет им вмещаться во мне. Ведь архипастырское служение есть по преимуществу служение любви. Горохищное обрет овча, архипастырь подъемлет е на рамена своя. Правда, патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и орудийной смертоносной пальбы. Вероятно, и само оно принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных и для восстановления порядка церковного. Но как в древности Пророку Илии явился Господь не в буре, не в трусе, не в огне, а в прохладе, в веянии тихого ветерка, так и ныне на наши малодушные укоры: Господи, сыны российские оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, стреляли по храмовым и кремлевским святыням, избивали священников Твоих — слышится тихое веяние словес Твоих. Еще семь тысяч мужей не преклонили колена пред современным Ваалом и не изменили Богу истинному (3 Цар. 19, 14,18). И Господь как бы говорит мне так: «Иди и разыщи тех, ради коих еще пока стоит и держится Русская земля. Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец, поистине жалких. Паси их, и для сего возьми сей жезл благоволения. С ним потерявшуюся — отыщи, угнанную — возврати, пораженную — перевяжи, больную — укрепи, разжиревшую и буйную — истреби, паси их по правде». В сем да поможет мне Сам Пастыреначальник, молитвами Пресвятыя Богородицы и святителей Московских. Бог да благословит всех нас благодатию Своею. Аминь.

Во всем величии роскошного убранства, благословляя народ и солдат, охраняющих от народа Кремль, Патриарх направляется на Красную площадь.

Радостные москвичи крестятся, опускаются на колени, приветствуя своего Батюшку, даже охрана Кремля, еще минуту назад гордая своим атеизмом, гасит папироски и скидывает шапки.

Прожил с тех пор Патриарх Тихон чуть более семи лет, перенеся тюремное заключение и несколько покушений на свою жизнь, и преставился в шестьдесят лет. Все дни его служения были постоянным умиранием за народ, как сказал он в день избрания, тяжким путем страданий и сомнений, по сравнению с которыми смерть — благо.