Память святого великомученика Димитрия Солунского (комментарий в русле истории)

Мощи и икона с житием вмч. Димитрия Солунского
Мощи и икона с житием вмч. Димитрия Солунского

А.В. Рындина

К вопросу о реликвиях Св. Димитрия Солунского в Успенском соборе Московского Кремля.

Недавно вышли в свет две работы, посвященные судьбе солунских реликвий, принесенных во Владимир из Фессалоник в 1197 г. и затем попавших в московский Успенский собор (1). Однако, многие вопросы, касающиеся "гробной доски" св. Димитрия, остаются пока в тени, неясна и окончательная дата живописной иконы, поновленной в 1701 г. Кириллом Улановым.

Нам представляется, что на решение названных проблем может пролить свет анализ резного образа святого воина, обнаруженного в 1924 г. Н.Н. Померанцевым на чердаке Мироваренной Палаты Московского Кремля и определенного им как изображение св. Димитрия Солунского конца XIV — начала XV в. (2) По мнению исследователя, скульптура сильно пострадала от пожара (отсутствуют руки и сильно поврежден лик). Н.Н. Померанцев полагал, что в правой руке воин держал копье, а в левой — щит. (3)

Согласно точке зрения Г. К. Вагнера, воин, представляющий собой св. Георгия, имеет общие иконографические и типологические черты с каменным Ермолинским Георгием Фроловских врат Московского Кремля, и создан, следовательно, во второй половине XV в. (4) Для Г.К. Вагнера образ св. Георгия — "Покровителя княжеского дома" как нельзя более отвечает идеологическим позициям эпохи Ивана III. (5)

В связи с возможным функционированием статуи Г.К. Вагнер выдвигает гипотезу о ее пребывании "в архитектурной нише какой-либо кремлевской башни или великокняжеского дворца" (6) . Как видим — в связи с фигурой воина в науке бытует тот же круг "градозащитных" штампов, что и в случае с Николой Можайским, хотя по материалам письменных источников XVII-XVIII вв. и по современному бытованию киотных икон с рельефным изображением св. воинов, в частности, "Чуда Георгия о змие", ясно, что они занимали место в интерьерах храмов, чаще всего в придельных иконостасах (7). Это в равной степени касается и древних балканских деревянных статуй.

Обратимся прежде всего к определению персонажа. Нам представляется мнение Н.Н. Померанцева, увидевшего в кремлевском воине св. Димитрия Солунского, более близким к истине, нежели позиция Г.К. Вагнера. Г.К. Вагнер исходил из такой иконографической приметы как "курчавые волосы" (8), уложенные на голове святого круглыми завитками, известными именно по изображениям св. Георгия, тогда как волосы св. Димитрия трактовались иначе — в виде спрямленных прядей, ложащихся более прилегающими к голове. Однако, данный аргумент совсем не безусловен.

Действительно, прическа кремлевского воина строится при помощи тех же выпуклых "кудряшек", что и в последующих изображениях деревянных конников. Но построена она иначе. Волосы облегают яйцевидную голову, не создавая характерную для иконографии св. Георгия пышную кудрявую шапку. В данном случае она имеет вид плотно прилегающего к голове "шлема", спускающегося вдоль щек так, что в фас видны как бы длинные волнистые пряди, доходящие почти до подбородка, причем нижняя буколька акцентирована величиной, спадая вниз в виде своеобразной "капли". Подобная форма прически является признаком весьма широкого круга икон и рельефов с образом св. Димитрия, восходящих к глубокой древности.

Такова, например, икона слоновой кости второй половины X в. с ростовой рельефной фигурой св. Димитрия Солунско-го из Метрополитен Музея в Нью-Йорке. (9) В живописи Х1-ХП вв. это солунский мученик на двух иконах из Государственного Эрмитажа: "Апостол Филипп, св. Федор и св. Димитрий" и "Свв. Георгий, Федор Стратилат и Димитрий" (10), причем к интересующему нас типу ближе персонаж последнего образа, датируемого XII в. По направленности сохранившейся части правой руки и положению левого плеча святого можно думать, что левой, опущенной вниз рукой, воин придерживал щит, а в правой держал высокое копье, подобно двум персонажам упомянутых выше эрмитажных икон. Аналогичным образом построена и фигура св. Димитрия на небольшом мозаичном образе XIV в. из Сассоферрато в Италии, в оклад которого врезана ампула с миром. (11) Следует отметить, что жест этот расходится с известными копиями той солунской иконы, которая, как считают, была написана на "гробной доске" святого и попала во Владимир из Солуни в 1197 г. (12), а затем в Москву в 90-е гг. XIV в. при митрополите Киприане. (13)

Впрочем, в связи с названной иконой из Фессалоник неясен целый ряд сущностных моментов: в какой мере соответствует иконографии древней иконы (если она вообще была!) годуновская копия 1596 г. в ГИМе (14) и образ Успенского собора Московского Кремля, поновленный (точнее, заново написанный) Кириллом Улановым в 1701 г. на доске XII в. (?). (15) Э.С. Смирнова замечает, что с бесспорностью нельзя решить, каков был его первоначальный иконографический извод. (16)

Остается и другой вопрос — имеем ли мы основания отдождествлять принесенную из Фессалоник "гробную доску" с существующей ныне иконой, ибо отождествление это впервые появляется только в тексте "Степенной книги". (17) Э.С. Смирнова полагает, что для этого основания имеются, (18) однако, приводит интереснейшее для нас мнение А. Грабара о том, что "гробная доска" могла быть частью ларнака — пустой гробницы, которая находилась в солунскои базилике и была обита серебряными (скорее всего, чеканными — А. Р.) пластинами, (19) т. е. являлась надгробным рельефом. Подобный прецедент известен — при епископе Хидельберте (+ 1133 г.) в дар святому Юлиану в г. Мане была специально принесена икона св. Димитрия Солунского, происходящая из Апулии и знаменитая среди современников именно красотой золота. (20) Исследователи видят в ней византийскую икону в роскошном драгоценном окладе (21) , что было традиционно для восточно-христианского мира. Между тем, происхождение памятника из Апулии, где в Бари с 1087 г. хранились мощи свт. Николая Чудотворца, и известие о надгробной чеканной иконе святителя, вложенной в начале XIV в. в барийскую базилику сербскими королями, повторявшей, возможно, древнейшую драгоценную статую — реликварий, понуждает отнестись к данному известию иначе и предполагать в иконе из Манса чеканный образ солунского мученика, который мог быть вместилищем чудесного мира, истекающего от мощей святого или таинственной его "сорочки", упомянутой среди реликвий, принесенных во Владимир из Фессалоник, в Лаврентьевской летописи под 1212 г. (22)

"Историческая реконструкция" прославленных памятников церковного искусства была более чем уместна в эпоху митрополита Киприана и именно в связи с образом данного святого. Дело в том, что в 1185 г. какая-то из солунских икон св. Димитрия была временно захвачена болгарами и перенесена из Фессалоник в Тырново (когда базилика была пограблена норманнами), а сам святой Димитрий был прославлен братьями Петром и Асе-ном как покровитель Болгарии. (23) Федор Вальсамон в эпиграмме во славу этой иконы упоминает опять-таки роскошь золота и серебра. (24) И хотя в 1186 г. образ вновь оказался в руках византийцев — факт причастности Болгарии к нему был весьма многозначителен не только тогда, но в эпоху митрополита Киприана, когда возникла реальная тенденция преодолеть многолетний раскол между болгарской и византийской Церквями, предшествовавший патриаршеству Евфимия Тырновско-го, родственником которого предположительно был Киприан. (25)

Предложенная Э.С. Смирновой дата появления образа св. Димитрия Солунского в Москве не в 1380 г., а одновременно с древней иконой "Богоматерь Владимирская" более чем логична, так же, как и заказ Киприаном для обоих образов одновременно драгоценных золотых окладов с чеканкой и филигранью. (26) Киприан как бы сознательно объединил палладиум Руси в виде древнего образа Богородицы с историческим палладиумом Болгарии и всей Византии в едином акте их торжественного препровождения в Москву, наследовавшую государственную и духовную традицию не только Киева и Владимира, но и Византии в целом. Ясно, что в этом акте участвовала живописная икона воина-мученика, много раз скопированная затем на Руси в последующие эпохи, однако это не значит, что она была написана именно в XII в., притом на "гробной доске" святого. Здесь-то и следует напомнить гипотезу А. Грабара об иконе рельефной.

Подумаем, нет ли смысловых аналогов упомянутой "доске" в предшествующей истории Руси? О священных гробных досках дважды говорится в Новгородских летописях ХП-ХШ вв. По мнению исследователей, в Софии Новгородской в это время имел место целый комплекс предметов, бывших реликвиями Гроба Господня. (27) В Новгородской летописи говорится, что в 1134 г. в великий город была принесена "доска оконечная" Гроба Господня неким Дионисием, посланником посадника Мирослава. (28) В Первой Новгородской летописи отмечается приобретение Добрыней Ядрейковичем, будущим архиепископом Антонием, в начале XIII в. в Константинополе "Гроба Господня". (29) Д.В. Айналов полагал, что здесь фигурируют обломки облицовки мраморной кувуклии на Гробом, возникшие после разрушения ее арабами в 1009 г. (30) Но это могла быть и миниатюрная мраморная "модель" храма над Гробом Господним, подобная тем храмикам, которые у византийцев украшали навершия крестов, многочисленные евхаристические сосуды, выносные фонари и пр. (31) В последнем нас утверждают многочисленные новгородские каменные резные иконы XIII-XV вв. с сюжетом "Жены-мироносицы у Гроба Господня", где имел место уникальный в этих композициях архитектурный фон (32), и которые служили паломническими реликвиями. (33)
Все сказанное позволяет выдвинуть предположение, что летописная "гробная доска" солунского мученика могла действительно являться рельефом, либо покрывавшим когда-то святую гробницу в виде чеканной обкладки, либо вытесанным из деревянного блока, бывшего частью гроба, и обитого по поверхности, подобно известным средневековым статуям-реликвариям, тиснеными пластинами драгоценной ризы. В существовании среди предметов, связанных с почитанием на Руси св. Димитрия Солунского иконы живописной сомневаться не приходится. Дело лишь во времени ее изготовления. И здесь речь может идти о XII или о XIV вв. Сохранившийся филигранный золотой венец конца XIV — начала XV вв. — реальное свидетельство тому, что к этому времени живописный образ уже был написан и украшен, но где и когда написан — неизвестно.

Для того, чтобы приблизиться к истине, нужны прочные материально-технические данные, которых теперь явно не хватает. Характер доски уводит исследователей к очень широкой дате — XI-XIII в. (34), под живописью 1701 г. нет "никаких крупных фрагментов другой живописи, ни первоначальной, ни от других слоев, в частности, от слоя 1517 г." (35)
Таким образом, факт перенесения в Москву из Владимира греческой иконы XII в. нельзя считать установленным. Э.С. Смирнова полагает, что в этом вопросе точку над i ставит летописный текст 1212 г.: "сорочку" князь в храме "положи", а доску "постави", что могло быть только, если на этой доске было изображение. (36) Этим изображением автор и считает икону XII в. Но "ставить" как живописный образ могли и икону рельефную — средневековый человек не делал здесь различий, согласно догмату VII Вселенского Собора об иконах, поэтому данный аргумент нельзя признать решающим.

Следует принять во внимание и личность составителя Лаврентьевской летописи (1377 г.) — Дионисия Суздальского, одного из самых острых умов русской религиозной мысли XIV в. (37) Нижегородский епископ (с 1374 г.) возглавил кафедру, когда князь Дмитрий Константинович "повеле делати каменную стену, а зачати Дмитриевские ворота", (38) то есть в годы обостренного внимания к культу солунского мученика с верой в его заступничество. Отсюда очевидно и "педалирование" темы солунских реликвий в изображении событий 1212 г. В свете истории с владимирской иконой св. Димитрия Солунского следует обратить внимание на факт сознательной стилизации под старину — Дионисий под видом "Лаврентия" выдает свою переделку за первоначальный летописный рассказ XIII в. (39) Именно Дионисию принадлежала идея приобретения драгоценных реликвий в Царьграде и заказ в 13,83 г. в Нижнем Новгороде артели греческих и русских ювелиров масштабного реликвария "Страстей Больших" (ГММК), а также присылка из Византии двух образов Одигитрии, списанных с почитаемой чудотворной иконы и поставленных в Спасском соборе Нижнего Новгорода и в соборной церкви Суздаля. (40) Во всем этом просматривается активный интерес эпохи к спискам с прославленных древних икон византийского мира, одним из которых могла стать заказанная Киприаном в конце XIV в. и украшенная драгоценным окладом икона св. Димитрия Солунского для Успенского собора Московского Кремля.

Какое же место в этой программе играла "гробная доска" древней летописи? Ясно, что к концу XIV века она вряд ли сохранилась.

Если суммировать общее впечатление от статуи Мироваренной Палаты, можно сказать, что она представляет собой (исключая вставные руки и киот) тщательно обработанный цельный липовый блок, имеющий высоту 1 м 70 см и толщину 22 см. Тыльная сторона фигуры представляет собой поверхность, грубо стесанную топором с отверстиями на уровне бедер для крепления в киот.

В конструировании объемов автор не только не скрывает, а, напротив, эту блочность акцентирует. Ни одна из деталей, ни один объем не выходят за пределы лицевой плоскости, тем не менее мастеру удается тонкими, почти неуловимыми средствами сделать рельеф живым и трепетным.

Если смотреть на фигуру сбоку, то возникает ощущение легких волнистых изгибов, почти непостижимо создающих живую вибрацию форм: слегка выпуклые, скругленные колени, немного впалая грудь и чуть выдвинутый вперед пластинчатый доспех, "подрезанный" внутрь у начала ног. Особенно поразительна трактовка лика: задача сохранения блочности вынуждает мастера посадить яйцевидную голову на длинную шею и как бы сдавить их с обеих сторон, подчеркивая "торцовый" характер боковых поверхностей. Черты лика "прорисованы" тончайшими линиями. Классические по абрису миндалевидные глаза и маленький пухлый рот на как бы отшлифованном овальном лике создают образ по-своему и нежный, и сильный. Нос, пострадавший от огня, имел удлиненную форму, но по рельефу был невысок, вписываясь в единые границы лицевой плоскости. Так же тонко прорисованы почти без выявления объема изумительные по изысканной графике складки плаща на правом плече, пластины и пояс доспеха, высокие сапоги с ременным переплетением.

Сравнительно с позднейшими деревянными и каменными конниками, распространенными в русской резьбе XV-XVI1 вв., удивляет тонкостью и даже как-то умиляет крохотное ушко, хорошо видное с правой, наименее поврежденной стороны статуи, в виде изящного s-видного завитка с двойным контуром. (41)

Рельефная икона св. Димитрия, несомненно, была почитаемой и имела басменную серебряную с позолотой ризу, о чем говорят следы от гвоздей на корпусе воина, особенно заметные у мест примыкания фигуры к киоту и на поясе доспеха. Лучше всего сохранились следы оклада на крупном выпуклом нимбе. Он весь покрыт по поверхности шляпками гвоздей либо медных, либо золоченого серебра. (42) Более того, на месте примыкания нимба к правой щеке между пятым и шестым округлым завитком волос сохранился небольшой фрагмент золоченого тисненого серебра, на котором, к сожалению, орнамент прочитать невозможно.

Итак, что с большей или меньшей точностью молено констатировать в связи с перевозом в Московский Успенский собор из Владимира реликвий св. ДИМИТ-рия? Сведения о принесении в Москву иконы, написанной на "гробной доске",, впервые появляются в письменном источнике XVI в. — Степенной книге. (43) О времени данного события и о дате поставления образа в Успенском соборе там ничего не сказано. Исседователи в этом вопросе пользуются сведениями легендарными, суммированными в XIX в. на металлической таблице, воспроизводящей, по всей вероятности, текст двух более ранних табличек с историей образа, упомянутых в соборных Описях 1627 и 1701 гг. (44) Только на таблице XIX в. имеется дата события: 6888 (1380 г.), которую, конечно, нельзя принять как неоспоримый факт. Из текста правой ее части мы узнаем о поновлении иконы в 1517 г. благословением митрополита Варлаама вместе с древней Богоматерью Владимирской, образами Богоматери Боголюбской и Спаса на престоле, специально принесенных для этой цели из Владимира. (45) Однако — при реставрации иконы св. Димитрия не удалось выявить никаких следов поновления 1517 г. в отличие от иконы "Богоматерь Владимирская", где они как раз четко выявляются. (46) Никаких следов иконы более древней, чем старинная доска неопределенной даты с живописью Кирилла Уланова 1701 г., нет, кроме упомянутого выше золотого филигранного венца киприанова времени, свидетельствующего, во всяком случае, о наличии во Владимире, а потом в Москве, а, может быть, сразу в Московском Успенском соборе образа солунского воина-мученика, написанного в конце XIV в. Убедительной представляется гипотеза И.А. Стерлиговой о том, что серебряный золоченый ковчежец Оружейной Палаты византийской работы второй половины XI в. являлся вместилищем окровавленной "сорочки" св. Димитрия, которая упомянута как величайшая святыня в "Похвале" князю Всеволоду Лаврентьевской летописи наряду с "гробной доской" под 1212 г. (47) и которая, по-видимому, действительно попала в Москву в конце XIV в. (48)

Успенский собор Московского Кремля
Успенский собор Московского Кремля

Подытоживая имеющиеся данные, можно думать, что единственной древней солунской реликвией, принесенной в Москву из Владимира одновременно с чудотворной иконой "Богоматерь Владимирская" был скорее всего лишь византийский ковчег с "сорочкой" святого Димитрия. Что же касается иконы и "гробной доски", то на основании золотого филигранного венца от иконы и деревянной киотной статуи конца XIV в. резонно предполагать масштабный замысел Киприана по реконструкции древнейших солунских святынь на московской почве с целью духовно уподобить Москву одновременно и Солуни, и Владимиру, сохранявшему, несмотря на официальное значение Киева, роль реального центра великорусской митрополии, за которую он так долго и драматично боролся. Заметим в связи с ковчежцем ГММК, что именно при Киприане в 1401 г. была принесена из Суздаля в Москву и другая великая святыня — "Большие Страсти" Дионисия Суздальского, заключавшие в масштабном реликварии кровь Спасителя и частицы орудий Его страстей. (49)

Что касается соединения в одном мемориальном комплексе изображения живописного и скульптурного, то для реликвариев св. Димитрия Солунского, создаваемых в XIII-XIV вв. в Фессалониках, последний прием был весьма характерен. Примером может служить круглый наперсный ковчежец из Собрания Думбар-тон Оке в Вашингтоне. (50) На лицевой его створке — погрудное изображение святого, выполненное в технике перегородчатой эмали. Внутри — трехстворчатый киотец с двумя подвижными дверцами, как бы прикрывающими вход в гробницу. Последняя представлена в виде углубления под трехлопастной арочкой, знаменующей сень над саркофагом, под которой покоится отлитая из золота фигурка св.Димитрия со сложенными на груди руками. Следует обратить внимание на структурное сходство этой конструкции с русскими киотными "иконами на рези", выполненными из дерева, подобным Николе Можайскому и кремлевскому воину. К сожалению, ни один из древнейших киотов не сохранился, но на основании памятников XVI в. можно вообразить их форму. Разница лишь в том, что в подобных вашингтонскому реликвариях изображение имело надгробный характер — русские же киотные статуи воплощали идею триумфа обожженной плоти, столь актуальную в период необходимости противостоять духовным шатаниям, ересям и латинству.

Какое место в храме могла занимать скульптура, знаменующая собой надгробную доску св. Димитрия Мироточца? Известно, что в южной части московского Успенского собора, поблизости от дьяконника, находится Димитриевский придел, в древности которого теперь никто не сомневается. Живописная икона св. Димитрия находилась, судя по Описям XVII в., в центральном иконостасе у самого входа в придел. Доска иконы, так же, как и деревянная статуя воина, сильно пострадала от огня. Первая была установлена на фоне живописных фигур Макария Египетского и Онуфрия Великого алтарной преграды собора: обе сильно пострадали от огня, и "размер обгоревшего участка соответствует стоявшей на этом месте иконы "Димитрий Солунский"..., которая была написана в XVI-XVII вв. на обгоревшей доске." (51) Неясно только, какой пожар имеет в виду автор данного заключения И.Я. Качалова. В XVI в. икона реставрировалась в 1517 г., в пожаре же 1547 г. "Божьим заступлением в Успенском соборе Деисус (52) и все сосуды оказались целы ..." (53)

Нам представляется, что киотная "икона на рези" была поставлена сразу в Дмитриевском приделе собора. Есть известные основания выявить ее по Описи начала XVII в., которую Т.С. Борисова датирует 1606-1611 гг. (54) Там фигурируют два местных образа св. Димитрия Солунского. Один несомненно являлся живописной иконой и был обложен серебряным с чернью окладом, (55) как большинство соборных икон во второй половине XVI в. Другая икона должна привлечь наше сугубое внимание: это "... образ Дмитрия Солунского в киоте, что стоит у северных дверей, обложен серебром, оклад и венец басменные ... , а киот у него деревянный с подзорами ... А по полям оклад у того образа попорчен." (56) Заметим: попорченность оклада говорит о почтенном возрасте памятника, басменный же нимб имела деревянная статуя св. Димитрия, часть которого сохранилась. Некоторые детали свидетельствуют о его большом почитании: первая икона имела прикладом 2 угорских золотых, вторая — 57, да еще 5 гривен серебряных, золоченых в штык. (57) В описи 1627 г. у северных дверей мы не находим означенного образа — вместо него указана икона преподобного Сергия и образ св. Димитрия Солунского "пядница". (58) Так как созданию Описи 1627 г. предшествовал пожар, надо думать, что обе иконы — и живописная, и "на рези" — пострадали в огне именно тогда, что делает понятным и поновление образа в 1701 г.; и исчезновение из придела деревянной иконы.

Ее современное состояние говорит о значительной деформации первоначального облика: вся правая сторона фигуры сильно повреждена, начиная с лика, превратившегося там в черное застывшее месиво, и доспеха, и кончая правой ногой со следами сильных ожогов. Отдельные обгорания есть и на левой ноге, а также в нижней части доспеха Ясно, что наиболее уязвимыми оказались вставные руки, левая из которых была позднее грубо дополнена. После пожара "икона на рези" могла попасть на полати над Дмитриевским и Похвальским приделами, которые появились в фиоравантиевском соборе и имели там на втором этаже с западной стороны свой иконостас. (59)

В свете истории обретения Н.Н. Померанцевым исследуемой деревянной скульптуры — очень интересны более поздние сведения о судьбе убранства придела Дмитрия Солунского. В начале 1913 г. было решено заменить иконостас 1833 г., поставленный на месте иконостаса 1770 г., новым. Прежний был разобран, а иконы были перенесены на хранение в Ми-роваренную Палату. (60)

Дата двух последних иконостасов Дмитриевского придела (1838 и 1913 гг.) дают возможность предполагать время грубой реставрации деревянной статуи (надставленная левая рука, кисть которой опирается на пояс доспеха). Реставраторы явно не имели ни малейшего представления о возможных вариантах иконографии, но сам факт поновления свидетельствует о традиционном почтении к древнему образу. (61)

Говоря о комплексе реликвий св. Димитрия, Э.С. Смирнова вспоминает работу С. Чурчича, где говорится, что сочетание чтимых останков мученика и его иконы-портрета не только создавали предпосылку для развития иконостаса, но и занимали в храмах определенное место — в южной их части, причем не в алтаре, а в наосе (62), как саркофаг Стефана Дечанского в Дечанском монастыре и рака преподобного Сергия в Троицком соборе Троице-Сергиевой обители. (63) Что касается Дмитриевского придела Успенского собора, то еще И.Е. Забелин, а вслед за ним ряд других ученых предполагали, что он был возведен во имя св. Димитрия Солунского над гробом великого князя. (64) Н.С. Шеляпина на основании Львовской и Уваровской летописей предположила, что здесь был погребен князь Юрий Данилович. (65) Так или иначе, все ученые, посвятившие исследования истории Дмитриевского придела, приходят в выводу о его мемориальных функциях. Все это хорошо ложится на систему, предложенную С. Чурчичем — в приделе была поставлена скульптурная икона из "гробной доски" святого, символизирующая одновременно его гробницу и небесную славу, торжество его обоженной плоти, а у входа в придел в южной части собора был поставлен в XIV в. иконный образ Дмитрия Солунского. Возможно, структура этого комплекса, предложенная митрополитом Киприаном для Успенского собора, действительно повторяла расположение древних святынь собора владимирского.

Почему почитание "гробной доски" с вырезанной из нее фигурой святого воина как бы потерялось во времени? Все памятники церковного искусства, созданные замышлением Киприана, отмечены отчетливой печатью первичности, структурной и содержательной уникальности. Они, в частности, "иконы на рези", подобные Николе Можайскому и Димитрию Солунскому, были подчинены идее прославления Церкви и святых мощей подвижников и мучеников как ее незыблемого основания. С этим связано и особое изобилие, и высокий качественно уровень ковчегов-мощевиков, панагий для возношения и хранения богородичного хлеба, каменных икон и евхаристических покровцов, пронизанных самим духом литургии и могущих по ёмкости своих иконографических программ являться для верующих концентрированным образом апостольской Церкви. (66) Памятники церковного искусства этого времени становятся устойчивыми эталонами для последующих эпох, когда привычная типологическая схема постепенно утратила пафос утверждения литургических новшеств, став просто образцом.

Для мотивировки датирования кремлевского воина концом XIV — началом XV в. существуют достаточные основания. Н.Н. Померанцев проявил в этом вопросе тонкое интуитивное чутье, как и в атрибуции статуи. Стилистически аналоги св. Димитрию из Кремля можно обнаружить в живописи и пластике византийского мира XIII-XIV вв., а также в московских памятниках иконописи и лицевого шитья конца XIV — начала XV вв.Если по иконографии он следовал образцам, подобным мозаичной иконе XIV в. в Сассо-феррато, о чем можно судить по положению сохранившихся фрагментов рук воина в кустарной реставрации XIX в., то по художественным признакам кремлевский Димитрий далек от столичной изысканной рафинированности последнего. Б связи с ним приходят на память некоторые стеатитовые рельефы, подобные иконе XIII в. из Силистры в Болгарии, (67) в которой можно наблюдать те же элементы пропорциональной деформации фигуры и некоторое упрощение форм в целом. Но особенно созвучен кремлевскому воину персонаж стеатитового рельефа XIV в. из Кабинета Медалей Лувра. (68) Святой ратник, изображенный там, не имеет головы, отсутствует и пояснительная надпись. Это может быть и Георгий, и Димитрий, и также Федор или Прокопий. (69) С деревянной статуей совпадает преувеличенно длинный торс при сравнительно коротких ногах и непропорционально длинные руки. Авторы парижского каталога затруднились локализовать рельеф, но не исключают Константинополь. (70) Икона единодушно датируется XIV в.
Существуют памятники этого архаизирующего для конца XIV в. стиля и в живописи. Прежде всего следует вспомнить воинов в Димитриевском цикле росписей 1312 г. в Митрополии Мистры. Б качестве выразительного примера молено привести композицию "Св. Димитрий в темнице" (71), где на фоне сторожевых башен, фланкирующих темницу, представлены два воина, детально близкие по построению и пропорциям фигур к деревянной статуе: такие же низкорослые, коренастые, мощные в своих крупных, слабо расчлененных объемах. В принципе фигура св. Димитрия может быть сопоставлена и с мозаичной иконой "Св. Федор Тирон" XIV в. из Ватикана (72), но в нем более активно выявлена чисто римская брутальность мощных форм, напоминающих персонажи раннехристианской пластики, видимо, потому, что личность этого святого воина для византийцев являла образ римского солдата. (73) Икона вдвойне интересна для нас в связи с кремлевской статуей — она имеет вытянутую по вер тикали форму, то есть решена в виде сравнительно узкой дощечки (14 х 6,4 см) с сохранившимися на полях следами гвоздей от драгоценной обкладки и с металлической табличкой в нижнем левом углу с латинской надписью. Мозаика датируется 70-ми гг. XIV в. или концом столетия (74), то есть временем очень близким к кремлевскому воину.

В московской иконописи рубежа XIV-XV вв. есть икона, которая делает безусловной предлагаемую датировку киотной статуи св. Димитрия. Это "Никола и Георгий" из Гуслицкого монастыря в ГРМ, написанные на одной доске. (75) Э.С. Смирнова видит в фигуре св. Георгия черты некоторого архаизма "в монументальном, немного тяжеловесном рисунке, в крупных и строгих чертах лика ... , в условных орнаментальных завитках его волос ..." (76)

У кремлевского Димитрия тот же яйцевидный овал лика, те же условные "кругляшки" кудрей, та же тонкая длинная шея и главное — при всей разнице в силуэтах, который у гуслицкого воина имеет подчеркнутую округлость в очерке бедер при тонкой талии, графическая проработка доспехов, форма и рисунок плетения на сапожках почти буквально совпадают, с той лишь разницей, что в трактов

ке доспеха автор иконы прибегает к более широкому репертуару декоративных изысков. Правда, фигура Георгия в целом имеет более вытянутые пропорции, отражающие иконографический тип, сложившихся в балканском искусстве конца XIV— начала XV в. в недрах так называемой "моравской школы" живописи — последней страницы "великого стиля средневековой Сербии". (77) В конструировании же"иконы на рези" первенствующую роль, несомненно, играли источники пластические. Так или иначе, совершенно ясно стадиальное единство кремлевского Димитрия и гуслицкой иконы, как явлений художественной жизни Москвы конца XIV— начала XV в. »

Типологически к тому же варианту фигуры в перепоясанной одежде, доходящей почти до колен, высоких сапогах и плаще, скрепленном фибулой ниже шеи, относится и шитая на Большом саккосе митрополита Фотия фигура Великого князя Василия Димитриевича. Саккос датируется 1414-1417 гг. и считается работой греческих мастеров Фотия. (78) Аналогичный пропорциональный строй фигур, способ изукрашенности одежд, напористая энергия жестов, плотная постановка ног, мелкий и тонкий рисунок ликов, собранный силуэт, не имеющий активных пластических и графических нюансов за пределами основного объема, свидетельствуют о стадиальной близости памятников. К явным признакам родства относится и заметная в обоих случаях удлиненность торса, правда, несколько сгармонированная в фигуре великого князя.

Подведем итоги. Киотная резная статуя св. Димитрия Солунского, по-видимому, была выполнена московским мастером в конце XIV- начале XV в. и поставлена в Димитриевском приделе Успенского собора Московского Кремля, знаменуя собой по замыслу митрополита Киприана образ той "гробной доски" святого, которая была принесена во Владимир из Фес-салоник в 1197 г. Икона же солунского мученика, от которой сохранился золотой филигранный венец конца XIV — начала XV в., поновленная затем в XVI и XVII вв., могла также быть заказана Киприаном с целью уподобить Моасовский Успенский собор древней базилике св. Димитрия, а Москву — Солуни. Единственной древней святыней, принесенной в Москву из Владимира в 90-х гг. XIV в., скорее всего, был византийский ковчег XI в. с частицей "сорочки" св. Димитрия, которая и была главной святыней базилики. (79) Заказанная Киприаном реконструкция "гробной доски" в виде деревянной статуи святого подтверждает мнение А. Грабара о том, что она представляла собой именно рельеф.

Мера пластического начала, обусловившая видимую неоднородность деревянной киотной иконы "Никола Можайский" и скульптурного образа св. Димитрия объясняется не разбросом во времени, а символическим смыслом последнего, долженствующего соблюсти меру "доски" в сочетании с законами собственно-пластического изображения, что с блеском было сбалансировано московским мастером. Между тем, в обоих случаях с помощью языка деревянной скульптуры достигалась редкая возможность создать в средневековом искусстве образ целокупной обожженной плоти, впрямую причастный к почитанию святых мощей, не только "лежащих во гробах", но и предъявляющих православному миру образ Церкви в ее апофеозе.

Примечания

1. Смирнова Э.С. Храмовая икона Дмитриевского собора. Святость солунской базилики во Владимирском храме. // Дмитриевский собор во Владимире. М., 1997. С. 220-253; Стерлигова И.А. Византийский мощевик Димитрия Солунского из Московского Кремля и его судьба в Древней Руси. // Там же. С. 255-273.

2. Выставка русской деревянной скульптуры и декоративной резьбы. Каталог. М., 1964, с. 24. (Составитель и автор вступительной статьи Н.Н. Померанцев). Размер памятника — 1,7 м.

3. Там же.

4. Вагнер Г.К. От символа к реальности. Развитие пластического образа в русском искусстве XIV-XV веков. М, 1980. С. 223.

5. Там же.

6. Там же.

7. Резные иконостасы и деревянная скульптура Русского Севера. Каталог выставки. М., 1995. Кат. N 7 — "Чудо Георгия о змие" XVII в. из северного придела Благовещенского собора г. Сольвычегодска; кат. N 9 — "Георгий Победоносец ' XVII в. из церкви Архангела Михаила д. Великодворской; кат. N 10 — "Чудо Георгия о змие" XVII в. из Богоявленского собора в Мезени и др.

8. Вагнер Г.К. Указ. соч., с. 223.

9. The Glory of Byzantium. Art and. Culture of Middle Byzantine. Ema. A.D. 843-1-261. New-York, 1997. Cat. N81, p. 134-135. Монастырская Коллекция, 1970 (1970-324.3). Размеры: 19,6 x 12,2 см.

10. Bank A. Byzantine Art in The Collections of Soviet Museums. L, 1977, N 239-241, p. 316-317, 242, 317. 11

11. Splendori di Byzanzio. Milano, 1990. Cat N 42, p. 112-113.

12. Смирнова Э.С. Указ. соч. С. 220, илл. 132, 134, 135.

13. Там же, с. 229.

14. Там же, илл. 134 на с 223.

15. Там же, илл. 132 на с 221, с. 232.

16. Э.С. Смирнова замечает, что трудно сделать вывод о первоначальной иконографии иконы: под слоем живописи 1701 г. крупные древние фрагменты отсутствуют. — Смирнова Э.С. Там же, с. 234.

17. Там же, с. 231.

18. Там же.

19. Grabar A. Quelques reliquires de Saint Demetrius et la martirium de Saint a Salonique. // DOP. 1950. Vol. 5, p. 2-28; Смирнова Э.С, указ. соч., с. 239.

20. Tapkova-Zaimova В. Qelques representation icono-graphiques de Saint Demetrius et I'insurrection des Assenides — premiere sission dans son culte "occu-menique". // Byzantino-bulgarica. Sofia, 1978. Vol. 5, p. 265.

21. Ibid.

22. ПСРЛ. Л., 1927. T. 1. Лаврентьевская летопись. Вып. 2. Стб. 422.

23. Tapkova-Zaimova В. Op. cit., p. 262-263.

24. Ibid.

25. Прохоров Г.М Повесть о Митяе. Л., 1976. С 16-21.

26. Рындина А. В. Художественный металл Москвы XIV-XV веков. Типология и стилеобразование. Автореф. дис докт. искусствоведения. М., 1990, с 25; Рындина А. В. К истории реставрации окладов иконы "Богоматерь Владимирская" в XV веке. // Древнерусское искусство. Исследования и атрибуции. СПб., 1997, с. 136-147.

27. Стерлигова И.А. Иерусалимы как литургические сосуды в Древней Руси. // Иерусалим в русской культуре. М., 1994. С. 52.

28. ПСРЛ. Т. II. С. 608.

29. Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов. М.-Л., 1950, с. 297.

30 Айналов ДВ. Некоторые данные русских летописей.

о Палестине, // Сообщения Православного Палестинского Общества. СПб, 1906, т. XVII, вып. 3, с 345-350.

31. Стерлигова И.А. Указ. соч., с. 46.

32. Рындина А. В. Особенности сложения иконографии в древнерусской мелкой пластике. // Древнерусское искусство. Художественная культура Новгорода. М., 1968, с. 224-236.

33. Рындина А.В. Древнерусские паломнические реликвии. Образ небесного Иерусалима в каменных иконах XIII-XV вв. // Иерусалим в русской культуре. С. 63-77.

34. Смирнова Э.С. Указ. соч., с. 231.

35. Там же, с. 238. Э.С. Смирнова опирается на мнение реставраторов И. Л. Баранова, Г.С. Бахтеля и В. В. Козинцева (прим. № 34 на с. 250).

36. Там же, с. 231.

37. Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. С. 66-74.

38. ПСРЛ. Т. XV. Рогожский летописец. С. 142.

39. Прохоров Г.М. Указ. соч. С. 74.

40. ПСРЛ. Т. XV. Рогожский летописец. С. 142.

41. У большинства деревянных экземпляров этой группы ушей вообще не видно под пышной шапкой волос. У наиболее раннего из памятников данной иконографии — каменного Георгия 1464 г. с Фроловских врат Московского Кремля (ГТГ) — из-под прически видно лишь окончание мочки уха.

42. Уточнение материала должно помочь уточнению

датировки драгоценного убора иконы.

43. Книга Степенная. М., 1908, с. 226.

44. Смирнова Э.С. Указ. соч., с. 227-228. Почему-то никто не обратил внимания на совпадение даты "понов-ления" образа Кириллом Ушаковым и заказом митрополитом Адрианом металлических табличек с "летописью" для чтимых икон Успенского собора Московского Кремля. Эти факты, несомненно, долженствовавшие утвердить подлинность реликвии, возможно, с целью некой историко-церковной фальсификации, характерной для XVIII в.

45. Воскресенская летопись. // ПСРЛ. СПб., 1859. Т. 8, с. 254,264, 269. По завершении работ владимирские иконы были возвращены обратно.

46 Анисимов А.И. Владимирская икона Божией Матери. // Анисимов А.И. Сборник статей. М., 1983, с 267-273.

47. Стерлигова И.А. Византийский мощевик Димитрия Солунского из Московского Кремля. С. 267.

48. Там же. Показательно внимание Дионисия Суздальского как автора Лаврентьевской летописи именно к мощевику в свете его роли, как собирателя реликвий Страстей Христовых и заказчика "Больших Страстей' 1383 г. Здесь, несомненно, есть прямая и естественная связь.

49. Голубинский Е. История Русской Церкви. Т. II. Период второй, Московский. Первая половина тома. М., 1997, с 333 (прим. 3).

50. The Glory of Byzantium. Cat N 117, p. 168 (инв. № 5320).

51. Качалова И.Я. Алтарная преграда Успенского собора Московского Кремля. Итоги реставрации живописи в 1978-1979 гг. // Древнерусское искусство XIV-XV вв. М., 1984, с. 274.

52. Под Деисусом имеется в виду иконостас.

53. Патриаршая или Никоновская летопись. // ПСРЛ. Т. 13. М., 1965, с 153. В пожаре же 1476 г. распался совсем придел Петропавловский.

54. Борисова Т.С. О датировке древнейшей из сохранившихся Описей Успенского собора. // Успенский собор Московского Кремля. Материалы и исследования. М., 1985, с. 246-259.
Ibid.

55. РИБ. Т. III. СПб., 1876. Стб. 365.

56. Там же. Стб. 366.

57. Там же.

58. Там же. Стб. 440

59. На первом этаже располагалась соборная ризница.

60. Щенникова Л.А. Иконостас Дмитриевского придела Успенского собора и "антикварная" реставрация начала XX века. // Успенский собор Московского Кремля. Материалы и исследования. М., 1985. С. 161-164.

61. Есть некоторые исторические основания полагать, что у "гробной доски" солунского мученика преследуемые люди могли искать зашиты. Так, в событиях бурных классовых столкновений в 1547 г. ненавистный временщик Ю.В. Глинский пытался спрятаться от толпы именно в приделе великомученика Дмитрия Солунского, но народ "изынав его" отттуда и бесчеловечно убил в самом храме близ митрополичьего места (характерно, что не в приделе). — См. Корецкий В.И. Успенский собор как памятник идейно-политической жизни Москвы конца XV — начала XVII века. // Государственные Музеи Московского Кремля. Материалы и исследования. VI. История и реставрация памятников Московского Кремля. М., 1989, с. 72.

62. Э. С. Смирнова. Указ. соч., с 246; Qircic S. Proxkynetaria Icons. Sainf s Tombs and the Development of the Icoirosfcasis. // Тезисы конференции "Иконостас Происхождение. Развитие. Символика." Спб., 1995. С 8.

63. Там же.

64. Забелин И.Е. История города Москвы. М, 1902, с 74.

65. Шеляпина Н.С К истории изучения Успенского собора Московского Кремля. // СА, 1972, № 1, с 200-202.

66. Рындина А. В. О литургической символике древнерусских серебряных панагий. // Восточнохристианский храм. Литургия и искусство. Спб., 1994. С. 204-219.

67. Ovearov N. Sur l'iconogarphie de St. Georges aux Xl-XIIe siecles. // Byzantinoslavica. LIL Prague, 1991. P. 129.

68. Kalavrezou-Maxeiner I. Byzantine Icons in Steatite. Wien, 1985. P. 202-203, pi. 63, N 128; Byzance. L'art byzantin dans la collectiones publiques francaises. Musee de Louvre. 3 nov. 1992 — 1 fev. 1993. Paris, 1993. P. 436, N 328. Париж, Лувр, Кабинет Медалей. — Sch. 14.

69. L'art byzantin ... P. 436.

70. Ibid.

71. Chatzidakis M. Mistra. Mittelalterliche Stadt und die Burg. Athen, 1995. S. 35-45, Abb. 17.

72. Splendori di Bisanzio. Cat. N 43, p. 114. M.S. 1191.

73. Ibid.

74. Ibid

75. Смирнова Э.С. Московская икона XIV-XVII веков. М., 1988 №№ 53-54, с. 268.

76. Там же, с.15.

77. Буриh В. Византийске фреске у Iугославjи. Београд, 1974. С. 91; Подобедова О.И. Воинская тема и ее значение в системе росписей церкви Спаса на Ковалеве в Новгороде. // Древнерусское искусство. Монументальная живопись XI-XVII вв. М, 1980. С. 196-209.

78. Средневековое лицевое шитье. Византия. Балканы. Русь. Каталог выставки. XVIII Международный конгресс византинистов. Москва, 8-15 августа 1991 г. (автор вступит, статьи Н.А. Маясова). М., 1991, илл. на с 49.

79. Стерлигова И.А. Византийский мощевик Димитрия Солунского ... С. 267.

По материалам издания: Искусство христианского мира. Сборник статей. М., 1998

Форумы