Памяти Петра Аркадьевича Столыпина (комментарий в цифрах и фактах)

Траурная процессия во время похорон П.Столыпина в Киеве
Траурная процессия во время похорон П.Столыпина в Киеве

СМЕРТЬ

(Г. Сидоровнин. П.А.Столыпин: Жизнь за Отечество. Саратов, 2002., гл. XV. C. 435-456)

Предчувствия. Воспоминания А. Коковцова и А. Гирса. Роковой выстрел. Свидетельства Г. Рейна. Хроника кончины П. А. Столыпина. Прощание Царя и рескрипт. Завещание и погребение П. А. Столыпина. Письмо Николая II к матери. Отклики на смерть П. А. Столыпина - Л. Тихомирова, И. Восторгова, М. Меньшикова, В. Ульянова-Ленина и других. Памятник.

ПОСЛЕДНИЙ ОТДЫХ Петра Аркадьевича в поместье будто отмечен печатью ожидания скорой разлуки с близкими людьми и местами. Петр Аркадьевич навещает своего младшего брата, который тем летом жил с семейством в своем имении Бече, в шестидесяти верстах от Колноберже. Впоследствии Александр Аркадьевич рассказывал, что в эту последнюю встречу брат «говорил с ним о здоровье, чего он так не любил делать, и сказал ему, что, чувствуя себя крайне утомленным, дал исследовать себя перед отъездом из Петербурга доктору, который ему и сказал, что у него грудная жаба и что сердце его требует полного и длительного отдыха.

Постараюсь отдохнуть в Колноберже насколько возможно без вреда для дел, а осенью поеду на юг <...>

Не знаю, могу ли я долго прожить» [1].

Вот свидетельство последних дней П. А. Столыпина среди родных:

«И этим летом, как всегда с самого моего рождения, посещали Колноберже все наши старые друзья и соседи, но в этот последний год и папа побывал у всех, чего он в предыдущие годы не делал. "Будто бы хотел со всеми проститься", - говорила впоследствии мама. Он всех посетил, всех обласкал, интересуясь жизнью каждого. Отцу Антонию привез даже в подарок красивую чернильницу из Петербурга» [2].

Старшая дочь вспоминала также удивительный случай, совершенно не вязавшийся с обликом ее отца, свободного от суеверий и мистики. В то последнее лето явился к нему во сне бывший университетский товарищ Трагоут: уведомив о своей смерти, он попросил позаботиться о его жене. Петр Аркадьевич, разбудив Ольгу Борисовну, сообщает о смерти однокашника, с которым до последнего времени сохранял дружественные отношения. Печальную весть он передает также днем старшей дочери, навестившей своих родителей в Колноберже. Телеграмма о смерти Трагоута пришла в имение только вечером...

Накануне отъезда на киевские торжества Петр Аркадьевич в кругу своих близких не скрывает скверных предчувствий. Перед расставаньем с родными он говорит, обращаясь к супруге:

«Скоро уезжать, а как мне это тяжело на этот раз, никогда отъезд мне не был так неприятен. Здесь так тихо и хорошо» [3].

25 августа П. А. Столыпин выезжает в Киев и по приезде 27 августа поселяется в генерал-губернаторском доме. Вызывает министров, обсуждает подготовку намеченного земского съезда новоиспеченного народного представительства. Он принимает различные депутации, отдельных лиц - как штатских, так и крестьян. Пропуск был свободным для всех являющихся, хотя охранному отделению к тому времени было известно о готовящемся покушении.

28 августа 1911 года он отправляет в Колноберже супруге письмо, оригинал которого приведен в приложении № 7:

«Дорогой мой ангел. Всю дорогу я думал о тебе. В вагоне было страшно душно. В Вильно прицепили вагон с Кассо и Саблером. В Киев прибыли в час ночи. Несмотря на отмену официальной встречи, на вокзале, кроме властей, собрали дворянство и земство всех 3 губерний.

Сегодня с утра меня запрягли: утром митрополитный молебен в соборе о благополучном прибытии Их Величеств, затем освящение музея св. Алексея, потом прием земских депутаций, которые приехали приветствовать Царя. Это, конечно, гвоздь. Их больше 200 человек -магнаты, средние дворяне и крестьяне. Я сказал им маленькую речь. Мне отвечали представители всех шести губерний. Мое впечатление - общая, заражающая приподнятость, граничащая с энтузиазмом.

Факт и несомненный, что нашлись люди русские, которые откликнулись и пошли с воодушевлением на работу. Это отрицали и левые, и кр. правые. Меня вела моя вера, а теперь и слепые прозрели (Г. С.).

Тут холод и дождь. Все волнуются, что будет завтра к приезду Царя.

Были у меня оба Демидовы - говорят, что Маше лучше и что она меня лихорадочно ждет. Здесь стоит еще у Генерал-губ-ра Кривошеин и Вел. Кн. Андрей Владимирович (с завтрашнего дня).

Тягостны многолюдные обеды и завтраки. Целую крепко и нежно, как люблю.

P. S. Сюда приезжает и Олсуфьев, который кому-то говорил, что он пристыжен и кается» [4].

Видимо, Петр Аркадьевич не стал тревожить жену понапрасну: умолчал про досадные обстоятельства киевской атмосферы. Ранее Курлов, нарушая субординацию и минуя своего шефа, передал царю доклад об усилении мер по охране монарха и его семьи. Николай II, обычно педантичный в подобных вещах, эти предложения без визы Столыпина утвердил. По традиции охрану императора вне Петербурга принимал на себя местный генерал-губернатор. В Киеве ее взял на себя Курлов, получив на это немалые деньги. Киевский генерал губернатор Ф. Ф. Трепов был оскорблен, говорил об отставке. Этот конфликт омрачил пребывание в Киеве, где положение было и без того напряженным.

Охрана могла не справиться с нахлынувшим в Киев народом. Оцепление на Крещатике не раз прорывалось: все хотели видеть царя. Пришлось в срочном порядке вызывать сотню уральских казаков, за которыми была слава самых надежных. Опасения усилились, когда неожиданно для охранки застрелился из револьвера один из задержанных подозрительных мужчин, которого даже не успели допросить. Среди охраны пронеслось: «Не к добру»...

О настроении Столыпина накануне торжеств рассказал в своих воспоминаниях В. Н. Коковцов. (Одним из самых достоверных свидетельств о тех трагических днях служат воспоминания А. И. Коковцова, бывшего в ту пору заместителем Председателя Совета министров, и в критический момент вступившего в его права. В большинстве воспоминаний о Киевских торжествах и смерти премьера Столыпина, так или иначе, содержатся ссылки на его мемуары.)

«<...>На утро 29, получивши печатные расписания различных церемоний и празднеств, я отправился к Столыпину и застал его далеко не радужно настроенным.

На мой вопрос, почему он сумрачен, он мне ответил: "Да так, у меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с Вами здесь совершенно лишние люди, и все обошлось бы прекрасно и без нас".

Впоследствии из частых, хотя и отрывочных бесед за 4 роковые дня пребывания в Киеве мне стало известно, что его почти игнорировали при Дворе, ему не нашлось даже места на царском пароходе в намеченной поездке в Чернигов, для него не было приготовлено и экипажа от Двора. Сразу же после его приезда начались пререкания между генерал-губернатором Треповым и генералом Курловым относительно роли и пределов власти первого, и разбираться Столыпину в этом было тяжело и неприятно, тем более что он чувствовал, что решающего значения его мнению придано не будет <...>» [5].

Впоследствии Коковцов допускает иную версию фразы Столыпина, который, вроде, сказал: «Я чувствую себя здесь, как татарин вместо гостя. Нечего нам с вами здесь делать» [6].

Итак, 29 августа начались торжества. Примечательно, что помимо отсутствия надлежащей охраны главы правительства, должностные лица, ответственные за обеспечение порядка и неприкосновенности высоких гостей, по сути, демонстрировали пренебрежение к опеке главного министра страны. Ему даже не предоставили экипажа, и он разъезжал в коляске городского главы, отчего охрана вообще теряла его из вида. Бывшие в стане оппозиционных Столыпину придворных кругов дворцовый комендант Дедюлин, его приятель генерал Курлов, ставшие во главе охраны лиц Императорского Дома и министров, манкируя, подтверждали слухи о его скорой отставке. По свидетельству участника Киевских торжеств профессора Рейна, знакомого со Столыпиным лично, тот был подавлен, удручен таким положением и говорил, что вряд ли вернется в Петербург премьером и министром внутренних дел.

Прекрасная погода, казалось, сопутствовала торжествам. Между тем 31 августа П. А. Столыпин вместе со своим адъютантом Есауловым передвигаются в закрытом автомобиле, подчиняясь требованию охранного отделения, уже встревоженного информацией о готовящемся на главу правительства покушении. По слухам, ему предлагали надеть под жилет защитный панцирь. «От бомбы он не спасет», - как передавали потом, ответил премьер.

Впоследствии в мемуарной литературе встречались упоминания о Распутине, который, вроде, также был в Киеве на торжествах. По слухам, увидев экипаж, в котором передвигался премьер, старец кричал, что Столыпина преследует смерть...

1 СЕНТЯБРЯ 1911 ГОДА. Атмосферу этого трагического дня русской истории лучшим образом воспроизводит очевидец киевский губернатор А. Ф. Гирc:

«Утро 1 сентября было особенно хорошим, солнце на безоблачном небе светило ярко, но в воздухе чувствовался живительный осенний холодок. В восьмом часу утра я отправился ко дворцу, чтобы быть при отъезде Государя на маневры. После проводов Государя ко мне подошел начальник Киевского охранного отделения полковник Кулябко и обратился со следующими словами: "Сегодня предстоит тяжелый день; ночью прибыла в Киев женщина, на которую боевой дружиной возложено произвести террористический акт в Киеве; жертвой намечен, по-видимому, Председатель Совета Министров, но не исключается и попытка Цареубийства, а также покушения на министра народного просвещения Кассо; рано утром я доложил обо всем генерал-губернатору, который уехал с Государем на маневры; Генерал Трепов заходил к П.А.Столыпину и просил его быть осторожным; я остался в городе, чтобы разыскать и задержать террористку, а генерал Курлов и полковник Спиридович тоже уехали с Государем". Мы условились, что полковник Кулябко вышлет за Председателем Совета Министров закрытый автомобиль, чтобы в пять часов дня отвезти его в Печерск на ипподром, где должен был происходить в Высочайшем присутствии смотр потешных. Кулябко передаст шоферу маршрут, чтобы доставить министра туда и обратно кружным путем. По приезде П.А.Столыпина к трибуне я встречу его внизу и провожу в ложу, назначенную для Председателя Совета Министров и лиц свиты, возле царской; вокруг Кулябко незаметно расположит охрану. Кулябко просил провести министра так, чтобы, он не останавливался на лестнице и в узких местах прохода. Я спросил Кулябко, что он предполагает делать, если обнаружить и арестовать террористку не удастся. На это он ответил, что вблизи Государя и министров он будет все время держать своего агента-осведомителя, знающего террористку в лицо. По данному этим агентом указанию она будет немедленно схвачена.

До крайности встревоженный всем слышанным, я поехал в городской театр, где заканчивались работы к предстоящему в тот же вечер парадному спектаклю, и в Печерск на ипподром. Поднимаясь по Институтской улице, я увидел шедшего мне навстречу П.А.Столыпина. Несмотря на сделанное ему генерал-губернатором предостережение, он вышел около 11 часов утра из дома начальника края, в котором жил. Я повернул в ближайшую улицу, незаметно вышел из экипажа и пошел за министром по противоположному тротуару, но П.А. скоро скрылся в подъезде Государственного банка, где жил Министр финансов Коковцов.

В пятом часу дня начался съезд приглашенных на ипподром. На кругу перед трибунами выстроились в шахматном порядке учащиеся школ Киевского учебного округа. Яркое солнце освещало их рубашки, белевшие на темном фоне деревьев. Незадолго до 5 часов прибыл Председатель Совета Министров, и я встретил его на условленном месте. Выйдя из автомобиля, П.А.Столыпин стал подниматься по лестнице, но встретившие его знакомые задерживали его, и я видел обеспокоенное лицо Кулябки, который делал мне знаки скорее проходить. Мы шли мимо лож, занятых дамами. П. А. остановился у одной из них, в которой сидела вдова умершего сановника. Здороваясь с ним и смотря на его обвешанный орденами сюртук, она промолвила: "Петр Аркадьевич, что это за крест у вас на груди, точно могильный?" Известная своим злым языком, дама незадолго до того утверждала, что дни Столыпина на посту Председателя Совета Министров сочтены, и она хотела его уколоть, но эти слова, которым я невольно придал другой смысл, больно ударили меня по нервам. Сидевшие в ложе другие дамы испуганно переглянулись, но Столыпин совершенно спокойно ответил: "Этот крест, почти могильный, я получил за труды Саратовского местного управления Красного Креста, во главе которого я стоял во время японской войны".

Затем министр сделал несколько шагов вперед, и я просил его войти в ложу, предназначенную, как я уже сказал, Совету Министров и свите. Министр войти в ложу не пожелал и на мой вопрос "Почему?" возразил: "Без приглашения министра Двора я сюда войти не могу". С этими словами П.А.Столыпин стал спускаться с трибуны по лестнице, направляясь на площадку перед трибунами, занятыми приглашенной публикой. У окружавшего площадку барьера, с правой стороны, министр остановился. Через несколько минут я увидел, что сидевшие кругом, в разных местах, лица в штатских костюмах поднялись со своих сидений и незаметно стали полукругом, на расстоянии около 20 шагов от нас, по ту и другую сторону барьера. П.А.Столыпин имел вид крайне утомленный. "Скажите, - начал П.А. свою беседу со мной, - кому принадлежит распоряжение о воспрещении учащимся-евреям участвовать 30 августа, наравне с другими, в шпалерах во время шествия Государя с крестным ходом к месту открытия памятника?" Я ответил, что это распоряжение было сделано попечителем Киевского учебного округа Зиловым, который мотивировал его тем, что процессия имела церковный характер. Он исключил поэтому всех не христиан, т. е. евреев и магометан. Министр спросил: "Отчего же вы не доложили об этом мне или начальнику края?" Я ответил, что в Киеве находился министр народного просвещения, от которого зависело отменить распоряжение попечителя округа. П.А. Столыпин возразил: "Министр народного просвещения тоже ничего не знал. Произошло то, что Государь узнал о случившемся раньше меня. Его Величество крайне этим недоволен и повелел мне примерно взыскать с виноватого. Подобные распоряжения, которые будут приняты как обида, нанесенная еврейской части населения, нелепы и вредны. Они вызывают в детях национальную рознь и раздражение, что недопустимо, и их последствия ложатся на голову Монарха".

В конце сентября попечитель Киевского учебного округа, Тайный советник Зилов, был уволен от службы.

Во время этих слов я услышал, как возле меня что-то щелкнуло, я повернул голову и увидел фотографа, сделавшего снимок со Столыпина. Возле фотографического аппарата стоял человек в штатском сюртуке с резкими чертами лица, смотревший в упор на министра.

Я подумал сначала, что это помощник фотографа, но сам фотограф с аппаратом ушел, а он продолжал стоять на том же месте. Заметив находившегося рядом Кулябко, я понял, что этот человек был агентом охранного отделения, и с этого момента он уже не возбуждал во мне беспокойства.

Знакомые начали подходить к П.А., но министр не был на этот раз словоохотлив, и разговор не завязывался. Вскоре он опять остался один со мной. Стрелка показывала далеко за 5, но Государь против обыкновения сильно запаздывал, а из Святошина сообщили, что Он еще не проехал с маневров. Я стал рассказывать о киевских делах. Министр слушал безучастно. Он оживился только, когда я заговорил о ходе землеустроительных работ по расселению на хутора в Уманском уезде - первом в России по количеству расселенных и по площади, охваченной движением, принявшим в целом округе стихийный характер. После минуты раздумья министр сказал: "Если ничто не помешает, я съезжу после отъезда Государя на несколько дней в Корсунъ, а оттуда проеду посмотреть уманские хутора, но об этом никому не говорите, пока я не переговорю с начальником края". Когда я заговорил о выборах в земство и о достигнутых результатах, министр стал слушать внимательно. Он называл фамилии некоторых лиц и интересовался их характеристикой, а затем сказал следующее: "Государь очень доволен составом земских гласных. Он надеется, что их воодушевление искрено и прочно. Я рад, что уверенность в необходимости распространения земских учреждений на этот край сообщилась Государю. Вы увидите, как край расцветет через десять лет. Земство можно было ввести здесь давно, конечно, с нужными ограничениями для польского землевладения. Я заметил также, что та острота, которой сопровождались прения Государственного совета и Думы по вопросу о национальных куриях, не имеет корней на месте. Поляки везде с большим интересом и вполне лояльно отнеслись к выборам. Я сам в свое время много работал с поляками, знаю, что они прекрасные работники, и потому не сомневаюсь, что земская деятельность послужит к общему сближению".

С опозданием часа на полтора приехал Государь с детьми. П.А. встретил Государя внизу и прошел в ложу рядом с Царской. Охранявшая министра охрана, в том числе и агент, стоявший у фотографического аппарата, сошла со своих мест и окружила Государя, Его Семью, министров и свиту. Смотр потешных прошел, и разъезд закончился около 8 часов вполне благополучно» [7].

В нашем распоряжении имеется фотография, сделанная вечером 1 сентября перед самым смотром потешных. Это последний прижизненный снимок П.А.Столыпина.

ВЕЧЕРОМ того же дня в Киевском городском театре был назначен парадный спектакль «Сказка о царе Салтане». Усиленные наряды полиции на улицах, тщательная охрана входов театра, предварительный осмотр его подвальных помещений, проверка билетов полицейскими чинами, казалось, совершенно исключали возможность каких-либо неожиданностей. В зале, блиставшем огнями и роскошью убранства, собралось избранное общество - киевская знать и высокие гости. Не каждый генерал мог добиться билета в тот день. Лишь 36 мест партера были отданы в распоряжение генерала Курлова для чинов охраны. Столыпин входит в зал вместе с министром народного образования Кассо, военным министром Сухомлиновым, обер-прокурором Саблером. Вскоре появляется и министр финансов Коковцов.

В 9 часов прибывает Николай II с двумя дочерьми - Ольгой и Татьяной. Рядом с ним, помимо великих княгинь, наследник болгарского престола Борис, Великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович. Столыпин занимает пятое место в первом ряду у левого прохода, недалеко от царской ложи.

Во втором антракте оперы, когда зал опустел, стоящий у рампы Председатель Совета Министров беседовал с министром двора бароном Фредериксом, военным министром Сухомлиновым и графом Иосифом Потоцким. Подошедшему к нему попрощаться перед отъездом в Петербург своему заместителю В. Н. Коковцову Петр Аркадьевич посетовал на скверное настроение, сказав, что «чувствует себя целый день каким-то издерганным, разбитым». По словам Коковцова он также на прощание сказал: «Как я вам завидую, что вы едете в Петербург! Возьмите меня с собой...» [8].

А через несколько минут послышались два хлопка: приблизившись на расстояние двух-трех шагов, в главу правительства выстрелил дважды из браунинга неизвестный во фраке. Вспоминает очевидец события:

«В театре громко говорили, и выстрел слыхали немногие, но когда в зале раздались крики, все взоры устремились на П.А.Столыпина, и на несколько секунд все замолкло. П. А. как будто не сразу понял, что случилось. Он наклонил голову и посмотрел на свой белый сюртук, который с правой стороны под грудной клеткой уже заливался кровью. Медленными и уверенными движениями он положил на барьер фуражку и перчатки, расстегнул сюртук и, увидя жилет, густо пропитанный кровью, махнул рукой, как будто желая сказать: "Все кончено!" Затем он грузно опустился в кресло и ясно и отчетливо, голосом слышным всем, кто находился недалеко от него, произнес: "Счастлив умереть за царя!" Увидя Государя, вышедшего в ложу и ставшего впереди, он поднял руки и стал делать знаки, чтобы Государь отошел. Но Государь не двигался и продолжал на том же месте стоять, и Петр Аркадьевич, на виду у всех, благословил его широким крестом.

Преступник, сделав выстрел, бросился назад, руками расчищая себе путь, но при выходе из партера ему загородили проход. Сбежалась не только молодежь, но и старики и стали бить его шашками, шпагами и кулаками. Из ложи бельэтажа выскочил кто-то и упал около убийцы. Полковник Спиридович, вышедший во время антракта по службе на улицу и прибежавший в театр, предотвратил едва не происшедший самосуд: он вынул шашку и, объявив, что преступник арестован, заставил всех отойти.

Я все-таки пошел за убийцей в помещение, куда его повели. Он был в изодранном фраке, с оторванным воротничком на крахмальной рубашке, лицо в багрово-синих подтеках, изо рта шла кровь. "Каким образом вы прошли в театр?" - спросил я его. В ответ он вынул из жилетного кармана билет. То было одно из кресел в 18-м ряду. Я взял план театра и против номера кресла нашел надпись: "Отправлено в распоряжение генерала Курлова для чиновников охраны". В это время вошел Кулябко, прибежавший с улицы, где он старался задержать террористку по приметам, сообщенным его осведомителем. Кулябко сразу осунулся, лицо его стало желтым. Хриплым от волнения голосом, с ненавистью глядя на преступника, он произнес: "Это Богров, это он, мерзавец, нас морочил". Всмотревшись в лицо убийцы, я признал в нем человека, который днем стоял у фотографа, и понял роль, сыгранную этим предателем» [9].

Тем временем в поднявшейся суматохе Столыпина подняли на руки, понесли в фойе и уложили на диванчик недалеко от кассы. Профессора Рейн и Оболенский сделали первую перевязку.

Одна из направленных в Столыпина пуль, пробив кисть его правой руки, «попала в ногу первого скрипача оркестра Антона Берглера». Музыкант долго, но тщетно кричал, взывая о помощи. На него не обращали внимания, полагая, что с ним истерика. Когда через полчаса он был доставлен в больницу, врачи нашли его рану неопасной [10].

Вскоре зал снова наполнился встревоженной публикой, раздались звуки народного гимна, конец которого был встречен громовым «ура!» смятенных людей. Публика пела: «Боже, Царя храни» и «Спаси, Господи, люди твоя»...

Окружившая Столыпина местная профессура признала рану очень опасной, было решено срочно отвезти его в лечебницу доктора Маковского на Малой Владимирской. У подъезда театра уже стояла карета скорой помощи, смертельно бледного премьера вынесли на носилках, менее чем через двадцать минут он оказался в клинике.

Доставленный вскоре в клинику Маковского, П.А.Столыпин был поначалу «в полном сознании, видимо, сильно страдал, но удерживал стоны и казался бодрым» [11]. После первого осмотра врачи нашли положение скверным: говорили, что, возможно, пробита печень, если только пуля, ударившись в крест, не изменила своей траектории. Операцию по извлечению засевшей пули решили отложить до утра. Столыпин пытался говорить с Коковцовым, но тот, следуя запретам врачей, поначалу настоял на покое. Приехавший в клинику генерал Курлов доложил Коковцову о происшедшем, но, по свидетельству последнего, получил в ответ суровую реплику. Генерал был угнетен и обижен, говорил что-то о верной службе и преданности премьер-министру Столыпину. О генерале Курлове будет еще разговор впереди.

Коковцов также вспоминал, что смертельно раненый Столыпин наутро «позвал меня в комнату и, сильно страдая, среди стонов, обратился с просьбой взять ключ из жилета, открыть портфель в его кабинете и найти там срочный доклад, который был заготовлен, который я, 2 сентября, доложил бывшему императору, и тогда же я сказал ему, что Столыпин не жилец. Император не верил» [12].

О ПОСЛЕДНИХ ДНЯХ жизни Петра Аркадьевича обстоятельно поведает в своих мемуарах почетный лейб-хирург академик Георгий Ермолаевич Рейн:

«В клинику, куда привезли раненого министра, тотчас же приехал профессор хирургии Киевского университета Н.М.Волкович и другие известные хирурги. В клинике же собралась группа сановников, потрясенных грозным пережитым событием и желавших узнать, опасна ли рана и переживет ли Столыпин нанесенное ему ранение и его последствия.

Раненый был немедленно перенесен в операционную комнату для точного исследования раны и для перевязки. Все было готово и для немедленной операции, если бы она потребовалась.

Исследование показало, что пуля, пронизав печень спереди назад, остановилась под кожею спины, справа от позвоночника. Судя по направлению пулевого канала, ни крупные кровеносные сосуды, ни кишечник не были ранены - поэтому и имея в виду, что раны печени не требуют, по господствовавшему среди хирургов мнению, немедленного оперативного пособия, сопряженного при том с тяжелой операцией вскрытия брюшной полости на ослабленном от кровотечения больном, решено было единогласно прибегнуть к консервативному, выжидательному лечению. Для удаления пули, не представлявшей в данный момент никакой опасности для организма, показаний не было.

Около часа ночи пульс больного резко упал, вероятно, от возобновившегося внутреннего кровотечения. Был момент, когда пульс почти не прощупывался, и казалось, что мы потеряем больного, но после впрыскиваний под кожу камфоры и физиологического раствора поваренной соли пульс вновь появлялся и непосредственная опасность для жизни больного миновала. Остальная часть ночи прошла благополучно.

Утром 2 сентября состояние здоровья раненого было вполне удовлетворительно, самочувствие хорошее. Он пожелал причесаться, привел в порядок левою рукою перед зеркалом свои усы, у него появился аппетит.

Петр Аркадьевич, в трогательных выражениях, благодарил меня за то, что я остался при нем и не поехал сопровождать Государя в Овруч - город Волынской губернии, одним из представителей которой я был на торжествах. Он обменялся со мною некоторыми впечатлениями и между прочим сообщил, что на лице приближавшегося к нему Багрова он заметил быструю смену выражений - и страха, и волнения, и вместе с тем как бы сознания исполняемого долга.

В течение дня состояние раненого продолжало быть удовлетворительным. Внутреннее кровотечение, видимо, остановилось, пульс и температура нормальны, - словом, первые последствия ранений были счастливо ликвидированы.

После благополучного ликвидирования первичных последствий ранения явилась надежда на возможность выздоровления раненого, о чем было доложено Государю и появились сведения в печати. Но, как известно, раны в полость живота одни из самых тяжелых и опасных. В данном случае предстояло заживление раны печени и брюшины, чреватое всякими осложнениями. Если рана была заражена частицами одежды, занесенными пулею в глубину пулевого канала, что обыкновенно и наблюдается при огнестрельных ранах, то предстоял воспалительный процесс, более или менее тяжкий и опасный для жизни, в зависимости от силы и характера инфекции.

Я принял на себя организацию ухода за раненым министром, пока не прибыла супруга министра Ольга Борисовна и два ее брата сенаторы Алексей Борисовичи Дмитрий Борисович Нейгардт.

"Государь был очень взволнован ранением Столыпина и проявил горячее участие" (В.Н.Коковцов).

Больной был окружен самым заботливым уходом, и были применены все необходимые лечебные мероприятия. Множество врачей пожелали давать свои советы и приезжали в лечебницу. Я собирал их всех в нижнем этаже, в приемном кабинете лечебницы. Там составлялся и подписывался ежедневный бюллетень и сообща обсуждались все предложения и все необходимые меры. В комнату же больного допускались только проф. Волкович и четыре врача, принявшие на себя дежурство при больном в течение круглых суток, по очереди.

Вскоре прибыл из Петербурга экстренным поездом проф. Цейдлер, который пользовал детей Столыпина после взрыва на Аптекарском острове. Он был вызван семьею больного по телеграфу. Мы сделали все сообща новое подробное обследование раненого. Проф. Цейдлер согласился с установленным диагнозом и, ввиду того что появились лихорадочные явления, удалил пулю, легко прощупывавшуюся под кожей спины. Однако вид извлеченной пули, которую я тотчас же показал больному, не порадовал его, как это обыкновенно бывает при огнестрельных ранах.

Самочувствие больного резко ухудшалось. С конца вторых суток после ранения, а особенно в начале третьих мы были сильно встревожены появившимися признаками воспаления брюшины и общего септического заражения организма. В это время, 3 сентября вечером, навестил больного министра Государь, по возвращении из поездки в г. Овруч. Министр финансов В.Н.Коковцов, вступивший, как старший член Совета Министров, в исполнение обязанностей Председателя Совета, почти не покидал клиники.

Медицина и уход близких людей оказались бессильны спасти больного, и в конце четвертых суток после ранения, вечером 5 сентября, П.А.Столыпин скончался. Судебно-медицинское вскрытие, произведенное проф. судебной медицины Н.А.Оболонским, установило, что П.А.Столыпин погиб от огнестрельной раны, нанесенной ему преступником. На вскрытии вся печень оказалась раздробленной несколькими глубокими трещинами, радиально расходившимися во все стороны от пулевого канала. Пуля браунинга среднего калибра имела 2 перекрещивающихся надреза и действовала как разрывная. Разрывному действию пули способствовали и занесенные ею в рану частицы простреленного ордена. Ранений крупных сосудов и повреждений кишечника не оказалось. Таким образом, вскрытие подтвердило прижизненный диагноз, но столь глубоких ранений печени не предполагалось. Ввиду найденных повреждений печени возможно допустить, что смертельная инфекция могла проникнуть не только через пулевой канал, но и из полости кишечника через вскрытые желчные пути.

Когда вскрыли завещание Столыпина, написанное задолго до покушения Богрова, в первых же строках его стояло: "Я хочу быть погребенным там, где меня убьют"» [13].

ПОМИМО ВОСПОМИНАНИЙ Рейна есть масса других свидетельств, которые открывают новые стороны человека, находящегося на смертном одре, но обеспокоенного прежде всего государственной ношей, которую больше не в силах нести и которую спешит передать в надежные руки. Хронику последних дней жизни героя мы также воспроизводим по вестям из газет и свидетельствам мемуаров.

Итак, 1 сентября агентства и газеты России взорвались неожиданной вестью, всколыхнувшей страну:

«...В городском театре Председатель Совета Министров Столыпин выстрелом из револьвера ранен. Злоумышленник задержан» [14].

По дороге в лечебницу Столыпин стонал, жаловался на боль. В клинике врачи разрезали на нем жилет и рубашку, отвели руку, которой он крепко держал раненую грудь. Петр Аркадьевич думал, что скоро умрет, и попросил священника. После исповеди он стойко переносил все мучения, обнаруживая, по впечатлениям бывалых врачей, редкое присутствие духа. Лежа на операционном столе, он справился о здоровье раненого музыканта и, узнав, что рана его не опасна, облегченно произнес: «Слава Богу».

Доктор Маковский вспоминал слова своего обреченного пациента: «"Как мне совестно, сколько хлопот и убытков я вам принес". Ни стонов, ни жалоб мы от него не слыхали. Иногда только он говорил: "Больно". Или: "Тоска меня одолевает"»16.

По свидетельству младшего брата, Петр Аркадьевич все время чувствовал, что умирает: «Смерть незаметно подкрадывается ко мне» [16]... Однако при этом он сохранял удивительное самообладание, терпеливо снося предсмертные муки. И только во сне прорывались его тяжкие стоны.

2 сентября утром П.А.Столыпин был в бодром состоянии, хотя приступы боли усиливались. По прибытию В.Н.Коковцова он передает ему ключи от портфеля, просит разобрать в нем бумаги и доложить о самых срочных делах Государю в этот же день в назначенное для него время, в 4 часа дня. Он также просит повидаться и поговорить наедине со своим заместителем генералом Курловым, но Коковцов убеждает его оставить эту затею. (По некоторым слухам, Курлов был замешан в финансовых авантюрах, о чем хорошо знал Столыпин. Зная о расположении монарха к бравому генералу, ставшего против воли министра МВД его первым помощником, Столыпин готовил доклад Николаю II, располагая соответствующим досье. Сведения эти трудно проверить: после смерти Столыпина все обнаруженные документы были изъяты.) По согласию пострадавшего, Коковцов отправляет телеграмму супруге Петра Аркадьевича - Ольге Борисовне Нейгардт в Колноберже.

Известие о злодействе, происшедшем на глазах у многих людей, участников торжеств, быстро распространилось по всей стране. Покушение на Столыпина затмило все остальные темы газет. Казалось, вся Россия жила слухами из «матери городов русских».

По слухам, во взбудораженном событием Киеве готовился еврейский погром, предотвратить который власти были не в силах, поскольку войска ушли на парад и маневры, а полиции и жандармов было катастрофически мало. По распоряжению фактически вступившего в должность главы правительства В.Н.Коковцова три казачьих полка были в спешном порядке вызваны обратно с маневров и, вступив в город, «заняли Подол и все части города, заселенные сплошь евреями» [17], которые еще затемно стали готовиться к бегству, и осадили вокзал. Появление казаков быстро внесло успокоение в город, вскоре жизнь вошла в нормальную колею.

В 12 часов в Михайловском соборе духовенство вместе со съехавшимися в Киев земскими представителями и петербургскими чиновниками отслужили молебен об исцелении Петра Аркадьевича Столыпина. Примечательно, никто из царской семьи и свиты Николая II на молебствии не был.

Примечателен небольшой инцидент, произошедший до начала молебна: один из собравшихся упрекнул В.Н.Коковцова за решительные действия, помешавшие «ответить на выстрел Богрова хорошеньким еврейским погромом» [18]. Коковцов, ответив, что речь идет о мести «неповинным людям», после молебна принимает дополнительные меры: отправляет губернаторам «черты еврейской оседлости» телеграмму с требованием «энергичных мер к предупреждению погромов» [19] - вплоть до применения оружия.

Государь в тот же день эту меру, как и срочный вызов в город казачьих полков, одобрил, а также утвердил все, что ему было предложено в последнем всеподданнейшем докладе от имени П.А.Столыпина. Невзирая на пессимистичное мнение Коковцова о шансах премьера на выздоровление, император выразил уверенность, что Столыпин «поправится, только не скоро, и Вам долго придется нести работу за него» [20].

У постели пострадавшего собралось около 15 киевских врачей, которые поначалу были настроены оптимистично. Однако бюллетень о состоянии здоровья Столыпина от 2 сентября не внушает особых надежд:

«12 час. дня. Констатированы две огнестрельные раны - одна в правой половине груди, другая в кисти правой руки. Входное отверстие в груди находится в области 6-го межреберного промежутка, внутри от сосковой линии; выходного отверстия нет, пуля прощупывается сзади под 12-м ребром в расстоянии 3-х поперечных пальцев от линии остистых отростков. Ранение в первые часы сопровождалось значительным упадком сил и сильными болями, которые Министр переносил стоически. Первая половина ночи проведена тревожно. К утру наступило улучшение. Температура 37, пульс 92. (Академик Рейн. Проф. Волкович. Проф. Малков. Проф. Яновский. Д-р Афанасьев. Пр.-доц. Дитерихс)» [21].

3 сентября. Таким образом, утром в состоянии здоровья Столыпина наступает «некоторое улучшение, температура 37,0, пульс 88, дыхание 24, сон удовлетворительный; боли и тошнота меньше. При настоящем течении болезни в оперативном вмешательстве надобности не встречаются. (Проф.: Рейн, Цейдлер, Волкович, Малков, Яновский, прив.-доц. Дитерихс, доктор Афанасьев)» [22].

Следователь по особо важным делам Фененко подробно допрашивает Столыпина о моменте покушения на него Богровым.

Деверья П.А.Столыпина А.Б.Нейгардт и Д.Б.Нейгардт, принимая во внимание значение совершенного преступления, поднимают вопрос о необходимости поручения следствия «какому-либо особому лицу и непременно сенатору», с чем соглашается и министр юстиции Щегловитов. Выбор падает на сенатора Трусевича, в недавнем прошлом директора Департамента полиции, тем более что уже прояснялась преступная халатность в действиях чинов Киевского охранного отделения, генерала Курлова и других лиц.

В тот же день приезжает О.Б.Нейгардт. Состояние больного ухудшается: он начинает бредить, терять сознание и стонать. По воспоминаниям близких в бреду он упоминает имя своей раненой дочери Натальи. Клинику посещает Николай II, но супруга не пускает его к больному. Доктор Боткин уверяет, что положение не столь тяжело. Но приехавший по настоянию врачей профессор Цейдлер склоняется к худшему прогнозу. Он удаляет у Столыпина пулю.

4 сентября в состоянии здоровья Столыпина наблюдаются ухудшения, во второй половине дня температура понизилась, страдания усилились, стоны почти не прерывались, появилась страшная икота. «Явление воспаления брюшины продолжается. Температура 36,6 гр., пульс 116-120, дыхание 28. Положение очень серьезное» [23]. Но сознание держалось вплоть до самого утра.

5 сентября, утром, как писала старшая дочь Мария, «папа был опять в полном сознании и, подозвав дежурившего при нем профессора, спросил его:

- Выживу ли я?

Профессор, в душе считавший положение безнадежным, стал все же уверять папа, что опасности нет. Неискренность его ответа не ускользнула от моего отца, и он, взяв руку профессора, положил ее на свое сердце и сказал:

- Я смерти не боюсь, скажите мне сущую правду!

Профессор все же повторил свои слова. Тогда папа откинул его руку и, возвысив голос, сказал:

- Как вам не грех: в последний день моей жизни говорить мне неправду?!

После этого сознание стало его снова покидать, слова его стали бессвязнее и относились они все к делам управления Россией, для которой он жил, с заботой о которой он умирал. Его слабеющие руки пытались чертить что-то на простыне. Ему дали карандаш, но написать что-нибудь ясно он не мог. Пытались также разобрать смысл его слов. Присутствующий в это время в комнате чиновник особых поручений даже записывал все, что можно было разобрать, но ясно был повторено лишь несколько раз слово: Финляндия.

К пяти часам папа впал в окончательное забытье. До этого времени мама, в халате сестры милосердия почти безотлучно бывшая при папа, не верила и не осознавала опасности его положения. В этот день один из профессоров пришел к ней и сказал:

Вы знаете, что состояние Петра Аркадьевича очень серьезно?

Мама удивленно подняла на него глаза.

Оно даже безнадежно, - прибавил профессор, отворачиваясь, чтобы скрыть свои слезы <...>

Пятого сентября вечером началась агония. После несвязных бредовых слов папа вдруг ясно сказал:

- Зажгите электричество!

Через несколько минут после этого его не стало» [24].

Россия еще не знала о смерти премьера: хотя, согласно телеграмме, поданной в Киеве в 1 ч. 30 мин. пополудни, сообщалось, что здоровье статс-секретаря Столыпина ухудшалось с каждой минутой: «Болезнь прогрессирует. Пульс, упавший на короткий срок, заработал снова с силой большей, чем показано в последнем бюллетене. Температура - 35,5°. Средства, применяемые врачами, не производят действия» [25]. В 22 ч. 12 м. он скончался. Судебно-медицинское вскрытие установило, что П. А. Столыпин погиб от огнестрельной раны, нанесенной преступником. Пуля браунинга имела перекрещивающиеся надрезы и действовала как разрывная.

У гроба с телом покойного был выставлен караул.

Строка из газеты: «Петр Аркадьевич тихо скончался. В истории России начинается новая глава»...

УТРОМ 6 АВГУСТА, возвратившись из Чернигова, Николай II приехал в клинику проститься с прахом П. А. Столыпина. Вдова покойного, сидевшая у его изголовья, поднялась навстречу Царю и произнесла фразу, ставшую знаменитой:

«Ваше Величество, Сусанины не перевелись еще на Руси» [26].

По воспоминаниям дочери П.А. - Марии Бок (Столыпиной) Государь «преклонил колени перед телом своего верного слуги, долго молился, и присутствующие слыхали, как он много раз повторил слово: "Прости"» [27].

Была отслужена панихида, после чего Император вернулся в Николаевский дворец, затем тем же днем отправился поездом на отдых в Ливадию.

Сейчас же после смерти П. А. Столыпина по инициативе местных земцев и националистов из Государственной Думы с высочайшего соизволения Николая II начинается всероссийский сбор пожертвований на постановку реформатору памятника в Киеве.

7 сентября. Покидая Киев, Николай II счел необходимым по возможности разрядить напряженную обстановку своим рескриптом на имя генерал-губернатора Ф. Ф. Трепова:

Высочайший Рескрипт.

«Федор Федорович! Оказанный Нам в дни Нашего пребывания в древнем стольном городе Киеве и других посещенных Нами местностях Юго-Западного края радушный прием всех слоев населения глубоко тронул Меня и Государыню Императрицу.

Наше светлое настроение омрачено злодейским покушением в Моем присутствии на верного слугу Моего, доблестного исполнителя своего долга, Председателя Совета Министров. Но доходящее до Нас со всех сторон выражение искреннего возмущения по поводу совершенного злодеяния убеждает Нас в том, что все благомыслящее население Киева, как и прочих посещенных Нами местностей, преисполненное одного желания торжественно встретить своего Монарха, испытывает вместе с Нами чувства скорбного негодования.

8 памяти Нашей неизгладимо сохранится навсегда выраженная Нам любовь к Родине и Престолу населения города Киева и представителей края: дворянства, земства и крестьянства.

Представлявшаяся Мне депутация от шести Западных губерний, в коих ныне введено земское положение, убеждает Меня в том, что все слои населения приложат, согласно указаниям Моим, силы и знания свои на пользу края и Нашей дорогой России.

Поручаю вам объявить всему населению Юго-Западного края и города Киева Мою и Государыни Императрицы искреннюю благодарность за оказанный Нам горячий прием» [28].

КАК БЫЛО УПОМЯНУТО выше, по свидетельству академика Г. Е. Рейна, во вскрытом завещании Столыпина, написанном им задолго до смерти, в первых строках было сказано: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют...». По одной из версий он выразил это пожелание устно: «Похоронить меня, Оля, в Киеве - в этом городе хорошо лежать» [29]... Из других литературных источников известно, что «перед смертью Петр Аркадьевич высказал свою волю быть похоронненым в Киеве, следуя всегдашнему желанию быть погребенным там, где настигнет смерть. По воле Государя Императора, место вечного успокоения избрано в Киево-Печерской лавре, подле исторических могил Кочубея и Искры» [30].

8 сентября (по иным данным 7 сентября - Г. С.) в соответствии с волей покойного и монарха в сопровождении многочисленной толпы русских людей тело П. А. Столыпина было доставлено в Киево-Печерскую лавру. Проводы премьер-министра России вылились в траурное шествие, собравшее массу народа: помимо киевлян проститься со стойким защитником национальных интересов прибыли различные депутации.

9 сентября 1911 года Столыпин был похоронен у Трапезной церкви возле могилы Искры и Кочубея. В храме, где отпевали П.А.Столыпина, оказалось около трехсот венков, трапезная церковь была полна: Великие князья и княгини со свитами, правительство, представители армии, флота и гражданских ведомств, многие члены Государственного Совета и Государственной Думы, простые крестьяне ближайших деревень и богомольцы. Киевский генерал-губернатор Трепов по повелению государя представлял его особу. Старшие чины МВД и чины Государственной канцелярии несли дежурство у гроба. Народ заполонил двор лавры, доступ в которую вскоре были вынуждены ограничить.

На заупокойной литургии, совершенной высшим киевским духовенством, и перед погребением замечательные слова о покойном, принесшем себя в жертву интересам России, были сказаны протоиереем Прозоровым, преосвященным Евлогием, другими священниками, а также гражданскими лицами.

В прочувственном слове преосвященного Евлогия, епископа Холмского, справедливо отмечалось, что великий покойник хотя понимал и признавал начала веротерпимости, но на первое место он как верный сын Православной церкви, ставил ее интересы. И в ряду реформ стоял созыв Поместного Собора - для оживления и укрепления жизни Русской Православной церкви. В заключение владыка также сказал:

«Глубоко проникая в сущность русской жизни, он не мог не видеть того огромного значения, какое имело Православие в русском быте и русской истории. И вот этот проникновенный государственный подход к вопросу родной русской церкви без излишества и неискренней черты ханжества - дорисовывает прекрасный облик великого русского государственного деятеля и кристаллически чистого человека, Петра Аркадьевича Столыпина... Прими, дорогой покойник, земной благодарный поклон и от того уголка русской земли, которая называется Холмской Русью. Мало кто ее знает, мало кто ее понимает, а еще меньше тех, кто ей сострадал и помогал. Но ты своим глубоким умом мог понять ее глубокую долю; ты своим широким "щирым" сердцем объял ее скорби и нужды; ты своею доброю мощною рукою поддержал и зажег в потемках светлый луч надежды на лучшее будущее. И она, - бедная, убогая, сермяжная, - послала сказать тебе великое спасибо; поклониться твоему подвигу, твоим страданиям, твоему израненному телу и горячо помолиться о твоей душе» [31].

НА ПОГРЕБЕНИИ главы правительства П.А.Столыпина, разумеется, обратили внимание на отсутствие самого Николая II и большинства членов императорской фамилии, что вызвало самые различные слухи и толки. Не вдаваясь в оценку этого обстоятельства, считаем уместным привести переписку монарха со своей матерью вдовствующей Императрицей Александрой Федоровной:

«10 сентября 1911 г. Севастополь

Милая, дорогая мама.

Наконец нахожу время написать тебе о нашем путешествии, которое было наполнено самыми разнообразными впечатлениями, и радостными и грустными...

..Я порядочно уставал, но все шло так хорошо, так гладко, подъем духа поддерживал бодрость, как 1-го вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина. Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой.

Тут только я заметил, что он побледнел и что у него на кителе и на правой руке кровь. Он тихо сел в кресло и начал расстегивать китель. Фредерике и проф. Рейн помогали ему.

Ольга и Татьяна вошли за мною в ложу и увидели все, что произошло. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей, по-моему - к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса. Все-таки он сильно помят и с двумя выбитыми зубами. Потом театр опять наполнился, был гимн, и я уехал с дочками в 11 час. Ты можешь себе представить, с какими чувствами!

Аликс ничего не знала, и я ей рассказал о случившемся. Она приняла известие довольно спокойно. На Татьяну оно произвело сильное впечатление, она много плакала, и обе плохо спали.

Бедный Столыпин сильно страдал в эту ночь, и ему часто впрыскивали морфий. На следующий день, 2 сентября, был великолепный парад войскам на месте окончания маневров - в 50 верстах от Киева, а вечером я уехал в гор. Овруч, на восстановление древнего собора св. Василия XII века.

Вернулся в Киев 3 сентября вечером, заехал в лечебницу, где лежал Столыпин, видел жену, которая меня к нему не пустила. 4 сентября поехал в 1-ю Киевскую гимназию - она праздновала свой 100-летний юбилей. Осматривал с дочерьми военно-исторический и кустарный музей, а вечером пошел на пароходе "Головачев" в Чернигов. В реке было мало воды, ночью сидели на мели минут 10 и вследствие всего этого пришли в Чернигов на полтора часа позже. Это небольшой город, но так же красиво расположенный, как Киев. В нем два очень древних собора. Сделал смотр пехотному полку и 2000 потешных, был в Дворянском собрании, осмотрел музей и обошел крестьян всей губернии. Поспел на пароход к заходу солнца и поплыл вниз по течению.

6 сентября в 9 час. утра вернулся в Киев. Тут, на пристани, узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла как истукан и не могла плакать; братья ее и Веселкина находились при ней. В 11 час. мы вместе, т. е. Аликс, дети и я, уехали из Киева с трогательными проводами и порядком на улицах до конца. В вагоне для меня был полный отдых. Приехали сюда 7 сентября к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!» [32].

ИЗ МНОЖЕСТВА ОТКЛИКОВ самых разных людей на смерть Столыпина стоит привести одно характерное: оно как бы вмещает в себя ощущения тех, кто знал его относительно хорошо, кто, при всех расхождениях, противоречиях и даже конфликтах, делал с ним общее дело: в силу отпущенных средств и способностей пытался также образумить Россию, усмирить русский народ и направить его на созидательный путь. Опальный редактор «Московских ведомостей» - «первостепенной политической газеты» - Лев Тихомиров запишет 5 сентября слова, которые подводят черту отношениям двух неординарных людей:

«Я чувствую себя разбитым, усталым, в какой-то внутренней апатии с наружной оживленностью. Я его очень любил. Он - один из лучших людей, каких я знал. И безусловно - самый блестящий, какой-то нравственно изящный в каждом поступке. Я постоянно ссорился с ним, и никогда не разрывал. Я его не только любил, но глубоко уважал. И чувствую какую-то отраду от сознания, что и он меня уважал, верил моей искренности. Последнее свидание, когда мы так жестоко спорили, он все-таки сказал: "Я знаю, что, когда я паду, вы ко мне придете еще охотнее"...

Он был лучше, чище, благороднее всех своих соперников: нельзя даже и сравнивать (Г. С.).

У него в политике, по-моему, много ошибок - коренных. Особенно печальна его церковная политика. Но в общем теперь, когда его уже безвозвратно нет, перед Россией открывается какая-то черная тьма неизвестности и, вероятно, жестоких бедствий... Не справится, вероятно, никто с положением.

Туман неизвестности застлал и мой путь. Столыпин был единственный человек, который меня бы поддержал. Теперь меня ждет несомненное крушение. Если я выскочу из пучины с возможностью пропитания в семье, то буду обязан этим ему...» [33].

Смерть Столыпина примиряла многих из его недавних противников и слева, и справа, с которыми в связи с описанными выше событиями решительный и непреклонный премьер был в натянутых отношениях.

В этом смысле весьма показательно «Слово в день погребения П.А.Столыпина» видного деятеля монархических организаций, председателя московского «Союза русского народа», издателя газеты «Русская земля», протоиерея И.И.Восторгова, речь которого и сейчас воспринимается удивительно современной:

«Умер смертью мученика П.А.Столыпин. Сегодня совершается его погребение. Личность его так ярка, деятельность столь многообразна, историческая роль так велика, смерть так неожиданна, удар для Царя и Родины столь тяжек, - что делать ему оценку теперь, в первые дни после смерти, в первых заупокойных молениях, не только преждевременно, но прямо невозможно...

Нам хотелось бы в настоящий день, когда опускают в могилу бездыханное тело благородного слуги Царя и России, не останавливаясь пока на личности безвременно почившего, посмотреть глубже на совершившееся событие и вскрыть общее его значение.

А значение это, в смысле выясняющихся опасностей в будущем, действительно таково, что вызывает на тяжкое раздумье, и если они не видятся и не сознаются, то тем, следовательно, тяжелее наше положение и тем страшнее угрожающие нам опасности.

В лице убитого П.А.Столыпина и его убийцы как бы сошлись и определились два взаимно исключающих себя мира, два миросозерцания, два рода и направления деятельности.

В лице убитого первого сановника государства представлен мир так называемый старый, - старый не в смысле застоя и неподвижности, омертвения и заскорузлости, но в смысле и в отношении вечных, нестареющих, и потому всегда юных и жизнеспособных начал и принципов жизни. Этот мир есть мир порядка; порядок же стоит прежде всего на вековечных и неизменных началах религии, как Богосознания, Богообщения и Богоправления; на основах нравственности, как неизменного религиозно-этического устоя и определителя жизни, и отсюда уже - на началах правды, долга, права, повиновения, общественной организации, на почве взаимных уступок по духу любви и сознания долга, и в конце концов, в завершении процесса внешнего строительства жизни, - на почве государственности, как средства к служению Царству Божьему. Бесконечно развитие этих начал, и их никогда не изжить человечеству, ибо бесконечен сам идеал его религиозно-нравственного развития: "Будьте совершенны, якоже Отец наш Небесный совершенен есть..."

А в лице убийцы, этого почти мальчика, неуравновешенного, служившего то одним, то другим, то государству, то революции, мы видим другой, противоположный мир. Исчадья этого мира называют его новым, но он не нов, он старее мира: он представлен нам в образе сатаны, некогда восставшего на Бога и доныне злобствующего в борьбе, по-видимому, часто успешной, но на самом деле бессильной и бесплодной.

Этот мир не знает Бога; этот мир не знает вечных устоев нравственности и сознания долга; этот мир есть царство откровенного эгоизма. Не важно, как он называется: либерализм, прогрессивность или социализм того и другого вида. Нужно смотреть на его основные принципы, на те начала, которыми он живет, и на тот конец, к которому он неизбежно приходит. Конец же тот есть хаос, беспорядок и анархия. Социализм, нынешний идол передовых людей, точно так же вырождается неизбежно в анархизм, хотя по воззрениям на личность человека они противоположны. В психологии греха одна крайность нередко переходит в другую, потому что общее их начало - грех и богоборчество, эгоизм и гордыня - одно и то же. То обстоятельство, что убийца почившего министра был социалист-революционер, не колеблет нашей точки зрения. Наоборот, то обстоятельство, что он принадлежал к какой-то автономной организации революционного социализма, указывает на анархическое в самом социализме разложение и той сатанинской дисциплины, которой доселе отличались социалистические революционные организации.

Не забудьте, что в числе таких теоретиков анархизма занимают видное место русские, Бакунин и Кропоткин, а религиозное, самое страшное оправдание анархизму дал русский граф Л.Толстой.

Пред нами, видите - два мира. Может ли быть между ними хоть что-либо общее? Возможен ли хоть какой-либо союз, мыслимо ли хоть какое соглашение? Они противостоят один другому, как огонь и вода, они взаимно исключают друг друга. Мир анархизма растет, движется, будет иметь, иногда, как диавол, временный успех, иногда, как в наши дни и над бездыханным телом П.А.Столыпина, будет иметь и победу. Но это есть видимое и непрочное торжество зла: зло все-таки в конце концов погибнет.

Не ясно ли, как ошибаются те, которые надеются путем уступок и позорного подчинения этому "новому" миру достигнуть умиротворения жизни общественной и государственной? Не ясно ли, что с этим вражеским станом зла и насилия возможна только борьба на жизнь и смерть, борьба беспощадная и непримиримая? Не ясно ли, что сочувствующие тем направлениям мысли и жизни, из которых с неумолимой последовательностью вытекают в конце концов анархические учения и действия, и сами, в сущности, являются слугами анархии и зла, хотя бы они делали это, по их словам и намерениям, из-за сохранения порядка и добра? А таковы все виды либерализма и прогрессивности, начиная от самых мирных непротивленцев и до последователей либерального радикализма.

Такие преступления, как убийство П.А.Столыпина, яснее пред нами ставят роковое соотношение двух мировоззрений, заставляют вдумываться в них и определять к ним свое отношение.

Поминая заупокойною молитвою безвременно погибшего славной смертью мученика Петра Аркадьевича Столыпина, будем помнить и то, за что он боролся, что он отстаивал, чему отдал труд жизни и богатые дарования своего духа. Он показал нам пример твердости в защите вековечных устоев жизни в Боге, осознании его закона и нравственного долга. Умирая с крестным знамением, ограждающим Царя, с заявлением, что он радостно отдает за Царя и Россию свою жизнь, с молитвой, благословениями горячо любимой жене и семье, в общении с Церковью и со Христом во Святых Тайнах, он явился не побежденным, а победителем, ибо умер, как жил, верный своим убеждениям. На его место станут другие, может быть, тоже обреченные смерти по постановлениям извергов и палачей революции, но кровавые насилия все равно не уничтожат того мира порядка, которому служил почивший.

Нет общения света и тьмы, нет общения у Христа и велиара, говорит нам Слово Божие. И в этом столь кратко и, по-видимому, спокойно выраженном наставлении звучит для нас и призыв к борьбе против тьмы, и зла, и обетование победы. Павшим борцам - вечная память в очах Божиих, в молитве Церкви, в родах родов земнородных, а живым - призыв бодрости, надежды и готовности стоять за свет и добро даже до крови и смерти. Аминь» [34].

Потрясение, вызванное смертью Столыпина, позволило многим раскрыть глаза на его значение в российской общественной жизни и русской истории. Подавляющее большинство «правых» выражают соболезнование близким, с сочувствием отзываются на постигшую Россию трагедию.

М. Меньшиков, недавний жесткий и проницательный оппонент премьер-министра, пишет сентябрьский цикл проникновенных статей в «Новом времени», в которых выражает смятение, высказывает самые сокровенные мысли, не отрешаясь вместе с тем от некоторых своих принципиальных притязаний к покойному:

«<...> На многочисленные вопросы: что же делать? как отвечать на нестерпимое злодеяние? - я затрудняюсь дать совет. На живых остается нравственный долг по отношению к мертвым: не сдавать позиций, какие они занимают. В наследство Родине Столыпин оставил завет бесстрашия. "Не запугаете!" - вот чем должна отвечать Россия злодеям. Было бы величайшим лицемерием служить панихиды и возлагать венки на могилу убитого, и тем ограничиться. Не дать врагам России подлого торжества, не позволить им слишком уж шумно праздновать победу, не оказать ни тени малодушия, которое в данном случае было бы преступным. Русским, не отрекшимся от России, следует на все это хищное карканье воронья, дождавшегося трупа, ответить одним решением: постоять за Россию.

Смерть Столыпина должна служить сигналом к поражению не России, а врагов ее. Никакая внутренняя политика отныне более невозможна, кроме героической. Не скрою печального обстоятельства, что, судя по многим откликам из общества, самая серьезная тревога, - это как бы правительство не сдалось без боя, как бы оно не испугалось подпольных громов.

В те часы, когда умирал страдалец за Россию, я получил из-за границы от больного А. С. Суворина письмо, где он пишет о Столыпине: "Мне его страшно жаль. Это огромная потеря для России. Заместители найдутся, конечно, но как бы они не стали проваливать национальную политику, к которой Столыпин все более и более привязывался, и крепче держался за нее... Для левых это торжество, для революции - превосходное средство развиться и подчинить себе все радикальное стадо. Может быть, еще Милюков и его братия выплывут на первые места. У нас это возможно...".

Неужели все это правда, что у нас "все возможно?"» [35].

«<...>По политической наружности Столыпин был человек мужественный, непреклонный, неспособный к сдаче, но пристально по обязанности публициста следя за его политикой, я чувствовал часто ничем не объяснимую его доверчивость, непонятную нерешительность, причем множество драгоценного времени упускалось невозвратно. После адского покушения на Аптекарском острове, кажется, уже ясно было, с какою силою Столыпин борется. Но и тут его связывали странные колебания. Арестовываемые злодеи, покушавшиеся на его жизнь, щадились, надзор за ними был так плох, что они один за другим бежали с каторги. Симулируя сумасшествие, бежала Рагозинникова, впоследствии убившая начальника тюремного управления Максимовского. Бежала из Якутской области Роза Рабинович, бежала Лея Лапина; избежала ареста Фейга Элькина и т. д. Перечитайте ужасную летопись покушений и заговоров на жизнь Столыпина, напечатанную... в "Новом времени". Возмущенное русское общество не один раз требовало диктатуры, и даже сам Столыпин в одной из речей соглашался, что к диктатуре прибегнуть придется, но на слишком крутую борьбу у него не хватало сил. Не в осуждение говорится это убитому страдальцу, - он поистине все отдал Родине, включая жизнь свою, - но к числу коренных и глубоких причин его гибели следует отнести недостаток тех грозных свойств, которые необходимы для победы.

Постепенно правея - от левого октябризма к правому национализму, - Столыпин, к чести его, оставался твердым сторонником конституции. Совершенно неизвестно, какую эволюцию пережил бы этот быстро правевший конституционалист, - может быть, из него выработался бы. "наш Бисмарк" - но я лично, признаюсь, мало питал на это надежды. Великие характеры не делаются, а рождаются. П.А.Столыпин едва ли сделался бы железным князем. Он был слишком культурен и мягок для металлических импульсов сильной власти» [36].

«Много таинственных, почти чудесных сопоставлений напрашивается в том убийстве, которое оплакивает теперь Россия. Это не просто смерть, а по воле рока, окруженная глубоко драматическими особенностями. Пуля, направленная в "спасителя России" (каким часто звали Столыпина), попала прежде всего в крест Христов, в крест имени святого Владимира, сделавшего Россию христианской. Судьба как бы хотела подчеркнуть этим действительную цель ополчившегося на Россию христоненавистнического племени. Не в Столыпине вовсе тут дело, а в крещеной Руси, на страже которой он стоял. Еврейская пуля ранила крест Христов и омыла его еще раз христианской кровью. Не совершилось чуда, крест не спас от смерти крестоносца, но ведь и Христу крест дан был не для защиты от смерти, а именно для страданий смертных. Если не распятый на кресте, то убитый под крестом Столыпин, как мученик, встретил смерть свою за Россию.

То, что это был крест не другого ордена, а именно святого Владимира, и то, что злодейство совершено в городе, где крестилась Русь, дает мистическое сближение наших мрачных дней с восходящей зарей истории. И тогда, более тысячи лет назад, христианство находилось в тяжкой борьбе с ненавидящим его отрицанием, и тогда "жиды козарстии" приходили к Владимиру и навязывали ему свою веру. Как Рюрикович по матери (и вероятно, по некоторым другим предкам), Столыпин принадлежал к потомству св. Владимира. Он пролил кровь свою за Престол и Родину на той самой почве, которую приходилось отстаивать от нехристей еще св. Ольге, бабке Владимира, той самой Ольге, на открытие первого памятника которой приехал Столыпин. Может быть, смутной памятью рода, вместившего в себя всю русскую историю, объясняется предсмертное желание Столыпина быть похороненным в Киеве; пожалуй, это наилучшее для него место - на лоне "матери городов русских", в том стольном городе, где царствовали его предки.

История, как жизнь, повторяется. И тысячу лет назад Святая Русь нуждалась в "богатырской заставе" и теперь нуждается. В сущности, те же враждебные племена, что тогда терзали Русь, терзают ее и теперь. Та же "чудь белоглазая" в лице "государства", что собственными руками мы создали под Петербургом. Те же половцы и печенеги в лице кавказских разбойников. Та же жидовская Хазария... Что было тогда, то и теперь.

Столыпин похищен у нас и спрятан туда, откуда нет возврата. Вне всякой мести, мне кажется, необходимо усилить надзор над Россией и вновь осмотреть запоры. Орудующей гигантской шайке, экспроприирующей всеми способами все, чем Россия была могуча, должен быть положен предел. У нас, у потомства великого народа, отнимают постепенно все виды труда народного, все капиталы, земли, промышленность, торговлю, свободные профессии, школу, литературу, печать, искусство. Нас делают неоплатными должниками иностранных евреев, в качестве плательщиков все растущего государственного долга. У нас постепенно путем внушений и подлогов отнимают древнее, нажитое тысячелетием христианства миросозерцание. У нас системой нравственного соблазна и террора отнимают веру и патриотизм, отнимают совесть и здравый смысл. Наконец, систематическими убийствами отнимают лучших людей России, наиболее отважных ее вождей.

Мне кажется, дольше нельзя медлить с обороной. Нельзя великому народу отказываться от элементарной необходимости - иметь национальную власть. Это вовсе не прихоть и не роскошь, - это требование глубоко биологическое, связанное с индивидуальностью нации. Только при национальной власти народ свободен, ибо сам владеет собой. Русский народ, член арийской семьи, слишком благороден, чтобы терпеть какое бы то ни было рабство, но ведь всякое подчинение инородной воле есть уже рабство. В века действительно национального правительства Россия ширилась и разрасталась в океане земли; даже жестокие формы быта, как тирания Грозного или извращения крепостного права, казались терпимыми, ибо были в стиле народной совести и воли. Только в последнее столетие правительство у нас теряет национальный характер; вместе с тем начинает сдавать державное величие нашей Империи. Я множество раз писал, до какой степени вредно в национальном смысле переполнение нашей знати и интеллигенции плохо обрусевшими немцами, поляками, шведами, греками, французами, молдаванами, грузинами и пр., и пр., я доказывал, как в черные дни нашей истории народу трудно положиться на крепость духа вот такой, разношерстной аристократии. Особенно опасны примеси тех инородцев, которые исторически воспитаны во вражде к России <...>» [37].

«Торжественная панихида в Казанском соборе. Народу - не протолкнуться. Все национальные организации Петербурга налицо. Священники в митрах, огромный хор певчих, и регент крайне старательно, точно распутывает паутину, машет рукой. У меня точно свинец на сердце и черные мысли. Что мне Столыпин? Ни сват, ни брат, - я даже не знал его лично, - но давно-давно никого не было так жаль потерять, как его. Вместо того чтобы молиться "об упокоении раба Божия боярина Петра", кажется, все мы, стояли в соборе, наполненные холодом и мраком ужасного события. Меня почти возмущала эта торжественная обстановка, золотые ризы, синий дым кадильный, разученные певчими до тонкости "со святыми упокой" и чудные сами по себе, но слишком уж заученные молитвы.

Вот как, думал я, мы, русские, реагируем на удар, может быть смертельный. Нас, что называется, обезглавили, взяли, может быть, не самого сильного, но самого благородного и, главное, - признанного вождя. Как мы оправимся от этого удара - еще неизвестно, но что же мы делаем? Сейчас же становимся в заученную позу, делаем заученные жесты, говорим тысячу лет произносимые в подобных случаях слова... Ни капли творчества! Ни искры индивидуального, особенного отношения к событию, сообразного с его исключительной природой. Убили человека, и мы сейчас же: "Ве-е-е-чная па-а-мятъ!" Венки, телеграммы вдове, десять рублей на памятник. Тут все уже навсегда заранее придумано и проделывается почти автоматически. Не есть ли это признак одолевающей общество смерти? Та, противная сторона действует неожиданно, та бросает бомбы, мечет пули, клевещет и лжет в газетах, позволяет себе роскошь хоть и преступной, но все же изобретательности, а мы отмахиваемся кадильным дымом. "Они нас минами, а мы их иконами", - как говорил Драгомиров о японской войне. Что же все это значит? Не значит ли, что они свежее нас, чувствительнее, предприимчивее, наконец живее? Заученные рефлексы не суть ли рефлексы мертвые, уже несообразованные с природой импульсов?

Такие черные думы меня одолевали под заунывные напевы панихиды. "Но чего же ты хочешь? - спрашивал я сам себя. - Погрома, что ль?" Это был бы действительно живой рефлекс, вполне варварский по свежести, из каменного века. В огромной толпе, наполняющей собор, в двухмиллионном Петербурге, в 160-миллионной России, наверное, подавляющее большинство хотело бы погрома. Считайте, что это глухой отзвук когда-то живых, докулътурных рефлексов. Если что сдерживает русский народ, - то это культура. Не казаки и не солдаты, сдерживает народ культурное воображение, культурная совесть. Из-за кучи еврейских бунтарей, которые рано или поздно попадут на виселицу, - можно ли наказывать массу безвинных людей, очень далеких от политики, хотя бы и очень несимпатичных? Конечно, нет, отвечает искренне каждый русский, хотя бы глубокий черносотенец. Христианская совесть стоит на страже воли, - она, эта совесть, воспитанная в веках, а вовсе не войска и не казаки, оберегает евреев от погрома.

Погасив свечу на панихиде, я почувствовал, что нами ровно ничего не сделано в ответ на страшные события и что вся эта огромная толпа пришла сюда и ушла совсем напрасно. Я почувствовал, что общество, которому остались в виде реакции на жизнь одни молебны и панихиды, не живое общество, а как бы подземный мир, населенный тенями» [38].

«<...>Выздоровевший от раны П.А.Столыпин всего вероятнее удалился бы, как предполагалось еще до покушения, с верхов политики. Ему угрожало постепенное забвение: в глазах истории он не был бы обведен огненною чертою славы.



Злодейская пуля в этот особенном отношении довершила героический образ покойного и увековечила его в потомстве. Революционеры торжествуют триумф свой: они повалили колосса. Но именно падение колосса закрепляет память о его величии и, наводя ужас, заставляет скорее преувеличивать его размеры. Никогда при жизни Столыпин не жил с такой великой, возбуждающей дух России энергией, как теперь. Одно имя "Столыпин" говорит теперь больше блестящих речей его. Один его страдальческий образ проповедует победительнее всех его распоряжений. Именно теперь он начинает жить, как большое историческое лицо. Постепенно идолизируясь, обрастая легендами, посмертная знаменитость входит в основной капитал нации, в дух народный.

Из всех политических партий со смертью Столыпина наиболее осиротевшею может считать себя, мне кажется, наша партия, национальная. В последние годы Столыпин примыкал всего теснее именно к ней, довольно существенно разойдясь с октябристами. То, что Столыпин примкнул к национальной партии только в последние годы, объясняется просто: сама партия возникла лишь в последние годы: слишком ретроградный пошиб крайне правых организаций не мог удовлетворить человека высокой культуры, каким был Столыпин, с его образованностью, с его мировым кругозором. Вначале он искренне сошелся с октябристами, но, сколько я понимаю, его оттолкнул именно недостаток патриотизма этой партии. Родина есть прежде всего родина, мать родная, и какие бы ни безобразили ее недостатки, все-таки это существо дорогое и священное для нас, которому подобает мистическое поклонение. С древней иконы снимают паутину, смывают пыль и копоть, но все-таки любят просветленный лик ее и, молясь, зажигают лампаду перед ним. Этого идеализма, может быть, иррационального, недостает октябристской партии: очень уж она стоит за уравнение России с инородными претензиями, за равноправие с нею всех, кому не лень требовать равноправия. Но ведь равенство в данном случае является несправедливым принижением более высокой стороны. Нельзя уравнять родную мать свою ни с какою, самой почтенной, женщиной на свете, не оскорбляя мистического источника своей жизни.

Мне кажется, что вышедший из очень либеральной школы (гимназии и университета) Столыпин был слишком умен и возвышен, чтобы удовлетвориться масонскими, по существу, мертвыми схемами. Что ни толкуйте, сколько ни спорьте, природа выше рассуждений, а в себе самом Столыпин чувствовал, что господа освободители тянут Мать-Россию с пьедестала, а не на пьедестал. Как человеку с душой и сердцем, ему хотелось видеть Россию великой и безупречной, но прежде всего великой» [39].

Было бы неверно представить общественную реакцию на кончину Столыпина лишь откликами, приведенными выше. Были, разумеется, другие люди и целые группы, которые совершенно иначе восприняли известие о смерти премьера. Вот что пишет по этому поводу в эмиграции русский писатель В. Иванов:

«Отлично помню этот осенний серый дождливый петербургский день, когда в ресторане Кутецкого на Васильевском острове за 40-копеечным обедом я прочел телеграмму, что убит в Киеве председатель Совета министров П. А. Столыпин. Бросив обед, я выскочил на Средний проспект, по осеннему оживленный и мокрый. Все было по-обычному, и в то же время я ясно почувствовал, что случилось что-такое непоправимое, чего я не мог понять.

А другие, оказывается, понимали. Видный эмигрантский писатель настоящего времени И. Ф. Наживин сознается теперь, что он "плясал, услыхав про смерть Столыпина", так он был ей рад! Уж поистине Бог отымает разум у тех, кого хочет наказать»[40].

Приведем еще две наиболее характерные литературные эпитафии. Вот, например, как отозвалась на это событие «Правда» - «еврейская газета, издающаяся в Нью-Йорке на жаргоне»:



«Мы надеемся, что пуля, угодившая в Столыпина, верно попала в цель, что она выполнила свое назначение, что мудрая пуля освободила Россию от ее несчастья, мир - от гнусного создания, человечество от великого позора. Мы не боимся и нас не пугает возможность, что человек, стрелявший в не человека (изверга), - еврей; что рука, вновь поднявшая в России знамя борьбы, знамя свободы, это - еврейская рука. Еврейская кровь добровольно была принесена на алтарь справедливости для того, чтобы смыть еврейскую кровь, которую убитый проливал и проливает ежедневно не ручьями, а морями. В России не найдется не только ни одной партии, которая стала бы оплакивать смерть Столыпина, нет ни одного лица, за исключением его собственной семьи, которое пролило бы хотя одну настоящую и искреннюю слезу у холодного тела николаевского министра. Мы не знаем ни одного русского, который был бы так ненавидим каждым классом, каждой партией, всяким оттенком российского общества. Почему? Потому что у Столыпина не было партии, которой бы он служил; у него не было идеи, принципа, за который бы он боролся; у него не было веры, в которую бы он верил, у него не было Бога, которому бы он служил. Политическая программа премьера Столыпина, его вера в его деятельность имели только одну цель, одну задачу. Советник Николая не может быть министром, он должен быть лакеем; доверенное лицо русского деспота не может быть канцлером, оно должно быть палачом. И Столыпин порешил жить и умереть Николаевским лакеем, Николаевским вешателем!»[41].

Примечателен также отклик Ульянова-Ленина, опубликовавшего в октябрьском выпуске центрального партийного органа «Социал-демократ» статью «Столыпин и революция»:

«Умерщвление обер-вешателя Столыпина совпало с тем моментом, когда целый ряд признаков стал свидетельствовать об окончании первой полосы в истории русской контрреволюции. Поэтому событие 1-го сентября, очень маловажное само по себе, вновь ставит на очередь вопрос первой важности о содержании и значении нашей контрреволюции...

Столыпин был главой правительства контрреволюции около пяти лет, с 1906 по 1911 г. Это - действительно своеобразный и богатый поучительными событиями период...

Политическая биография Столыпина есть точное отражение и выражение условий жизни царской монархии. Столыпин не мог поступить иначе, чем он поступал, при том положении, в котором оказалась при революции монархия...

Погромщик Столыпин подготовил себя к министерской должности именно так, как только и могли готовиться царские губернаторы: истязанием крестьян, устройством погромов, умением прикрывать эту азиатскую "практику" - лоском и фразой, позой и жестами, подделанными под "европейские"» [42].

КАК ГОВОРИЛОСЬ, смерть Столыпина вызвала в народе стремление увековечить память о нем. Эту идею поддержал и монарх, начертавший на журнале Совета Министров: «Преклонимся ж пред этой редкой, удивительной, героической кончиной Петра Аркадьевича Столыпина и принесем свою посильную лепту на дело любви и почитания его светлой памяти, на сооружение памятника - достойнейшему»[43].

Крест из черного мрамора был вскоре установлен над местом захоронения П.А.Столыпина, в близости от могилы других героев-мучеников - Искры и Кочубея. Дело было за памятником.

Пожертвования на него «потекли столь обильно, что в три дня в одном Киеве была собрана сумма, которая могла покрыть расходы на памятник, - так обаятельна была память Столыпина. Местом постановки памятника была избрана площадь возле Городской Думы, на Крещатике, а исполнение его поручено итальянскому скульптору Ксименесу, бывшему в Киеве» [44].

Скульптор, ранее лишь однажды видевший премьер-министра России, был поражен его благородной и мужественной внешностью, словно созданной для ваятеля. Ксименес увлеченно взялся за срочное дело и 1 сентября 1912 года, через год после смерти П. А. Столыпина, памятник был открыт в торжественной обстановке среди съехавшихся со всех концов России почитателей реформатора и его родственников. Столыпин был изображен как бы говорящим с думской кафедры, на камне высечены сказанные им слова, ставшие пророческими: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия!» (Эта знаменитая фраза также украшала оборотную сторону медали, выпущенной по случаю открытия памятника Столыпину в Киеве. На лицевой ее стороне был выбит профиль знаменитого премьер-министра России.)

На фронтальной стороне памятника были также слова «Петру Аркадьевичу СТОЛЫПИНУ - Русские люди», на других - фразы знаменитого реформатора: «Не запугаете!» и «Твердо верю, что затеплившийся на западе России свет русской национальной идеи не погаснет и скоро озарит всю Россию».

* * *

Примечания:

1] Бок М. П. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. М.: Современник, 1992. С. 207-208. I

2] Там же. С. 210.

3] Там же. С. 211.

4] РГИА. Ф. 1662. Оп. 1. Д. 230.

5] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Книга 1. М.: Наука, 1992., С. 405-406.

6] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, I, 1989. С. 307

7] Гирс А. Ф. Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора // Столыпин A.П. П.А.Столыпин. 1862-1911. Париж, 1927. С. 127-131.

8] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Книга 1. М.: Наука, 1992. С. 407.

9] Гирc А. Ф. Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора // Столыпин А.П. П. А. Столыпин. 1862-1911. Париж, 1927. С. 95-96.

10] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 180.

11] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Книга 1. М.: Наука, 1992. С. 408.

12] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 307.

18] Рейн Г. Е. Из пережитого. 1907-1918. Берлин: Парабола, 1934. Т. 1. С. 124-149. Цитируется по: Столыпин. Жизнь и смерть / Сост. А. Серебренников, Г. Сидоровнин. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1991. С. 141-143.

14] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 6.

16] Там же. С. 51.

16] Там же. С. 182.

17] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Книга 1. М.: Наука, 1992. С. 409.

18] Там же. С. 411.

19] Там же.

20] Там же. С. 412.

21] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 9.

22] Там же. С. 12.

23] Там же. С. 13.

24] Бок М. П. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. М.: Современник, 1992. С. 216-217.

25] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 14.

26] Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903-1919 гг. Книга 1. М.: Наука, 1992. С. 417.

27] Бок М. П. Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. М.: Современник, 1992. С. 217-218.

28] Столыпин. Жизнь и смерть / Сост. А. Серебренников, Г. Сидоровнин. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1991. С. 74.

29] «Петр Столыпин». К/ф. Т/о «Нерв», 1991.

30] Государственная деятельность Председателя Совета Министров статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина / Составитель Е. В. Варпаховская. С.-Пб.: изд-во составителя, 1911. Ч. III. С. 10.

31] Маевский Вл. Борец за благо России. Мадрид, 1962. С. 124-125.

32] Письмо Николая II матери, императрице Марии Федоровне // Красный архив, 1929. № 4 (35). С. 123, 124-125.

33] Тихомиров Л. Из дневника // Красный архив. 1936. № 1 (74). С. 190-191.

34] Александр Столыпин. Памяти брата // Петр Столыпин: Сб. / Сост. Г. И. Лысцов. М.: Новатор, 1997. С. 191-193.

35] Политика должна быть героической // Новое время. 1911. 7 сент.

36] Нужен сильный // Новое время. 1911. 8 сент.

37] Разбитый крест // Новое время. 1911. 9 сент.

38] На панихиде // Новое время. 1911. 10 сент.

39] Посмертная сила // Новое время. 1911. 11 сент.

40] Иванов Вс. Столыпин // Молодая гвардия. 1990. № 3. С. 43.

41] Убийство Столыпина. Свидетельства и документы / Сост. А. Серебренников. Нью-Йорк: Телекс, 1989. С. 27.

42] Ленин В. И. Столыпин и революция. ПСС. Т. 20. С. 323-333.

43] Столыпин А. П. П. А. Столыпин. 1862-1911. Париж, 1927. С. 85.

44] Гирc А. Ф. Смерть Столыпина. Из воспоминаний бывшего киевского губернатора // Столыпин А.П. П.А. Столыпин. 1862-1911. Париж, 1927. С. 136.

Ссылки по теме
Форумы