Великий "мудроборец"

"Грекофилы" и "латинствующие"

Многие крупнейшие дела патриарха Иоакима были оставлены историками в тени. Усилия по устроению Церкви и противодействие реформам царя Федора, роль архипастыря в возведении на престол Петра I, его поведение во время раскольничьего бунта и стойкость, проявленная в переговорах об "утишении" Московского восстания 1682 г., — эти и еще многие деяния отступили в исторической литературе на второй и третий план. Их затмила острая полемика, развернутая учеными литераторами и публицистами в предпоследнее перед Синодальным периодом патриаршество и, похоже, не угасшая до сего дня. Позиции авторов в этом вековом споре и определяют, главным образом, их отношение к Иоакиму и оценку его деятельности[1].
Сама полемика изначально имела несколько уровней, внешне не всегда сопоставимых, но глубоко взаимосвязанных. Первый, вызвавший наиболее эмоциональную реакцию участников и историков "слой" составил спор о пресуществлении Святых даров. Он породил миф о зловещей угрозе проникновения "яда латинской ереси" в святая святых русского православия — в сам чин (сценарии) литургии. Легко представить себе, как оценивало большинство авторов столь злодейскую попытку российских христопродавцев — ставленников католиков и в особенности "злокозненных иезуитов".
Но "латинствующей", западнической, южнорусской по происхождению партии смело противустали во главе с патриархом истинные патриоты — представители партии московской, старорусской, защитники древлепреданного "греческого" благочестия. Очевидно, что укрепившее свои позиции в исторической литературе — и временами господствующее в ней — движение западников не могло дать своих "предшественников" в обиду. Иоаким со товарищи превращались на страницах книг и статей в ретроградов и — самое страшное ругательство — противников европеизации России, переделки ее на западный манер.
Обращение ко второму "слою" старинного спора — полемике о языке просвещения — полностью подтверждает, казалось бы, позицию западников. "Латинствующие" горячо отстаивали необходимость изучения латыни — общеевропейского языка науки; сторонники патриарха требовали ограничиться изучением греческого — языка православного богословия. "Западники" XVII в. выступают просветителями, а "грекофилы" оправдывают метко данное им в ходе полемики именование "мудроборцы" — то есть борцы с мудростью. Правда, западники Нового и Новейшего времени от подобного открытия ничего не выигрывают. На поверку их "предшественники" оказываются ярыми патриотами, защитниками национального достоинства России, обличителями слепого, "обезьяньего" иноземного заимствования и сторонниками государственного меркантилизма.
Остается малоизученным, однако, еще более глубокий третий "слой спора — именно тот, который и придал книжной полемике остроту политическую, благодаря которой в ней принужден был выступить сам патриарх и иные иерархи, а точку попытались поставить топором палача на Лобном месте... Речь шла о вечном вопросе, не случайно заданном Христу Пилатом: "Что есть истина?" Точнее — что есть источник истины: авторитет и слепая вера или укрепленный наукой разум? Сами того не замечая, историки (и западники и славянофилы) продолжили наиболее глубокую и важную линию спора: могли ли россияне допетровского времени "рассуждати себе" (мыслить самостоятельно), или их уделом было подчинение авторитету и подражание?!
Такая постановка вопроса практически исключает беспристрастность: в любые времена автор волей-неволей становится на одну из позиций. Ведь от века к веку "пастырям" все сложнее подавлять гражданское самосознание "стада". Однако мы можем попытаться понять логику и мотивы патриарха Иоакима, последовательно восстановив роковой ход событий, в которых ему пришлось принять участие. Они начались задолго до описанного в предыдущем очерке Московского восстания 1682 г. и прихода к власти царевны Софьи Алексеевны.

Просветители

В 1665 г. выдающийся поэт, публицист и просветитель Симеон Полоцкий, учитель детей царя Алексея Михайловича (в том числе и царевны Софьи), открыл в Заиконоспасском монастыре свою школу. Это было одно из первых в Москве училищ повышенного типа. Призвав в его стены грамотных молодых людей из московских приказов, Симеон начал преподавание латинского и польского языков, грамматики и риторики, поэтики и философии. Предполагают, что Полоцкий знакомил учеников и с началами исторических знаний.
Финансировал строительство школы и ее работу сам царь Алексей Михайлович — через приказ Тайных дел. Первым учеником школы и ее "счетоводом" стал тайных дел подьячий Семен Медведев. Знания, полученные в школе Симеона Полоцкого, а главное, вдохновляющий пример учителя оказали определяющее воздействие на внутренний мир и всю дальнейшую жизнь Медведева. Семен вышел из школы Полоцкого убежденным борцом за "свет разума".
Преследования со стороны нового правительства А. С. Матвеева заставили Медведева искать прибежища в дальнем монастыре. Смерть царя Алексея Михайловича и падение правительства А. С. Матвеева изменили в московской жизни многое. Весной 1677 г. Медведев, постригшийся под именем Сильвестр, был уже в Москве, где и поселился вместе со своим учителем в Заиконоспасском монастыре против Никольских ворот Кремля.
17 июля Федор Алексеевич самолично явился в монастырь. Оба ученика Симеона имели долгую беседу. Царь расспрашивал Медведева об обстоятельствах его опалы и полностью освободил от нее Сильвестра, выразив ему явное благоволение. Медведев так писал об этом своему приятелю: Федор Алексеевич "меня о моем пострижении, и чего ради не восхотел на Москве жиги, сам расспрашивал милостивно; и выслушав мой ответ, благоволил неединократно приказать мне жить на Москве, и перед иными милостию... пожаловал — приказал мне дать на иных всех, разве отца Симеона, богатейшую" келью. Перед Медведевым открылась широкая дорога ученой деятельности. Пользуясь богатой библиотекой Полоцкого, Сильвестр энергично расширяет свои знания, переводит сочинения учителя с латинского и польского языков, готовит их к изданию, вносит в текст многочисленные уточнения и дополнения.
Знания и рациональный ум Медведева обращаются царем на государственную пользу. 19 ноября 1678 г., минуя должности "четца" и "писца", Сильвестр становится справщиком (редактором-составителем) государева Печатного двора, через год Медведев — уже старший справщик. За десять лет службы на Печатном дворе Сильвестр с тремя-четырьмя товарищами подготовил к печати более 150 изданий, в том числе множество учебных, разработал методику перевода и исторической критики текста, внес немалый вклад в становление славяно-русской библиографии.
Новой литературе вскоре стало тесно в рамках контролируемого патриархом Иоакимом Печатного двора. С помощью царя Федора Полоцкий и Медведев организуют при дворе новую, светскую типографию — Верхнюю. Историки нередко рассматривают ее как царский каприз, игрушку для издания сочинений фаворита — Полоцкого. В действительности это было мощное предприятие, оснащенное 6 станами высокой печати и первым в Москве станком для оттисков офортов с медных матриц.
На Печатном дворе в то время насчитывалось 12 станов, а печатать с медных матриц там научились лишь в начале следующего столетия. При Верхней типографии был свой приказ, которому подчинялись 23 опытных печатника и немалый обслуживающий персонал. Патриарх Московский и всея Руси Иоаким недаром воспринял эту затею как серьезную угрозу своему праву контроля над благочестием печатной продукции и проклял книги, выпущенные типографией "без благословления" главы Церкви.
Основание Верхней типографии было лишь одним шагом в борьбе сторонников просвещения с контролем церковной власти. Уже давно, с середины 1660-х гг., Симеон Полоцкий ратовал за создание в России государственного высшего учебного заведения. Именно Полоцкий организовал выступления на Большом церковном соборе 1666—1667 гг. Паисия Лигарида (якобы митрополита Газского) и двух патриархов — Паисия Александрийского и Макария Антиохийского, обращенные к царю и "всяких чинов людям". Ораторы говорили, что "нестроения" Церкви проистекают от невежества, и призывали к основанию в России училищ славянского, греческого и латинского языков к равной пользе церкви и государства.
Но "мудроборцы" не дремали. Вместо образования государственного училища последовало закрытие школы Симеона. В том же году летом Полоцкий получил грамоты двух восточных патриархов и грамоту Иоасафа патриарха Московского и всея Руси, разрешавшие создание в стране высших училищ "свободных учении мудрости" на славянском, греческом и латинском языках и накладывавшие церковное проклятие на всякого "учений ненавистника, завистника или пакостителя". И вновь начинание Симеона было похоронено, теперь уже на долгие годы.
Воцарение Федора Алексеевича, поддержка верного ученика Медведева — влили в Симеона новые силы. В 1679 г. Россия и окрестные страны наполнились слухами о скором открытии в Москве университета. Не в силах прямо противостоять наступлению просветителей, "мудроборцы" обрушили на них обвинения в ереси. Приближенные патриарха Иоакима и Иерусалимский патриарх Досифей клеймили латинский язык и европейские науки.
Признавая на словах, что "ученье — свет, а неученье — тьма", противники свободного просвещения призывали учить только греческий язык и учиться только у греков, уничтожить в России все латинские книги, а укрывателей их сжечь. "Греко-филы" требовали огнем и каленым железом "угасить малую искру латинского учения, не дата той раздмитися и воскуритися, да не пламень западнаго зломысленнаго мудрования, растекся, попалит и в ничто обратит православия восточнаго истину"[2].
В разгар борьбы за "малую искру" науки скончался Симеон Полоцкий, завещав любимому ученику, "единомудру себе в науках Сильвестру Медведеву", рукописи и библиотеку. Медведев принял знамя просвещения твердой рукой. В следующем, 1681 г. он на средства царя Федора открыл в Заиконоспасском монастыре славяно-латинское училище, тем самым выступив против патриарха, основавшего греко-славянские школы при Печатном дворе. Сильвестр начал преподавание в училище, совмещая его с активной работой в Верхней типографии, творчеством придворного поэта, заботами настоятеля Заиконоспасского монастыря.
Зимой 1682 г. Медведев нанес мощный удар по позициям "мудроборцев": несмотря на активное сопротивление патриарха, пытавшегося внести коренные изменения в первоначальный замысел, Сильвестр добился утверждения царем составленной им Привилегии Московской славяно-греко-латинской академии. Этот документ стал подлинным памятником борцам за просвещение России[3]. Он декларировал основные принципы организации государственного автономного высшего учебного заведения для подготовки просвещенных деятелей Российского государства.
Двери в Академию распахивались перед всеми сословиями, ей передавалась знаменитая царская библиотека. Многие статьи Привилегии охраняли преподавателей и учеников от своеволия чиновников и церковных иерархов, от огульных обвинении в ереси. Государственная власть брала на себя защиту Академии и ее членов от любых посягательств, передавая решение касающихся их юридических и богословских вопросов академическому совету.
Опровергая заявление "мудроборцев", что "вся Славянин по природе народа своего смерзается от учения и художества немецкого", Привилегия указывала, что студенты будут изучать все "науки гражданский и духовный" на славянском, латинском и греческом языках, за исключением разве что магии и церковных ересей. Впрочем, решение вопроса, что следует считать ересью, предоставлялось не освященному собору под председательством патриарха, а ученому совету Академии во главе с ее ректором.
В противовес Иерусалимскому патриарху Досифею, убеждавшему русские власти, что "не подобает верным прельщатися через философию и суетную прелесть", что России достаточно иметь начальную школу на греческом языке и с греческими учителями, которым запрещалось бы "забавляться около физики и философии", Медведев утверждал, что высшее образование, национальная наука есть источник силы и славы государства. Просвещенная Россия, писал Сильвестр, увидит весь мир, ибо только знанием "все царства благочинное расположение, и твердое защищение, и великое распространение приобретают".
По замыслу Медведева, Академия силами российских преподавателей должна прежде всего готовить высокообразованных государственных деятелей. Привилегия декларировала, что выпускники Академии (независимо от происхождения!) будут "милостиво пожалованы в приличные чины их разуму". Юношей же, не окончивших курс наук, каких бы чинов ни были их родители (за исключением знатнейших фамилий), царь Федор обещал "в наши государские чины, в стольники, в стряпчие и в прочие... ни за какие дела, кроме учения и явственных на войнах" подвигов, "не допущати".
Но при жизни просвещенного государя и самого автора Привилегии проекту не суждено было воплотиться в практику.
Медведев хорошо сознавал неустойчивость правления Софьи и компромиссный характер ее политики. Более того, летом 1682 г. в зашифрованном сложным "эзоповым языком" обращении к своей соученице Сильвестр советовал ей примириться с патриархом, чтобы совместно отразить выступление расколоучителей. Вскоре эти компромиссы обернулись против него самого.
Милостиво "утишив" Московское восстание, царевна Софья оказалась в положении, точно охарактеризованном в донесении датского посла фон Горна своему королю от 28 ноября 1682 г.: "Несогласия между вдовствующей царицей (Натальей Кирилловной) и старшей принцессой (Софьей Алексеевной) с каждым днем множатся, а оба государя (Петр и Иван), которых подстрекают мать и сестра, начинают посматривать друг на друга с неприязнью. Таким же образом разделились и бояре, причем большинство их (как и большинство молодого дворянства) склонилось к стороне царя Петра Алексеевича. Некоторые, впрочем, крепко держатся за старшего, как и большая часть плебса, хоть и скрыто, но, как чувствуется, основательно. И должно произойти чудо Господне, чтобы в ближайшее время не стряслось великого несчастья"[4].
"Чудо" совершила Софья. Она не могла опираться на "плебс", но сумела использовать исходящую от него угрозу для давления на своих противников "в верхах" и заставить всех, включая патриарха Иоакима, согласиться с ее временным и неформальным пребыванием у власти. В этих условиях о продолжении политики царя Федора не могло быть и речи. После недолгих колебаний ради альянса с патриархом была разгромлена Верхняя типография. Еще 17 февраля 1683 г. справщикам и печатникам типографии повелевалось указом царским стоять у станков по прежнему", а 28 февраля печатные станы и шрифты было указано сдать на Печатный двор"[5]. В январе 1685 г. царевна ничего не ответила Сильвестру Медведеву, который подал ей на новое утверждение Привилегию Московской академии. А весной в Россию прибыли заблаговременно вызванные Иоакимом "греческие учителя" братья Лихуды. С их помощью "мудроборцы" перешли в решительное наступление на сторонников просвещения.

Спор о пресуществлении Святых даров

Лучшим способом расправиться с учеными издавна служило обвинение в ереси. Но взгляды Медведева по религиозным вопросам были вполне ортодоксальны. Тогда "мудроборцы решились на прямую провокацию, которая должна была ударить не только по Медведеву, но и по всем знатокам богословия, ставящим ученое рассуждение выше указаний "сверху". 15 марта 1685 г. братья Лихуды выступили в Москве с мнением о "пресуществлении Святых даров", идущим вразрез с традицией Русской православной церкви. Сильвестр немедля откликнулся трактатом, в котором разъяснял читателям спорный вопрос.
Замысел "мудроборцев" учитывал тот факт, что по вопросу о пресуществлении позиции православной и католической церквей совпадали (точнее — с древних времен не разошлись). В Константинополе и Риме, Киеве и Москве время пресуществления определялось однозначно. Но позже на православном Востоке появилось и иное мнение, опираясь на которое "мудроборцы" решили поразить своих противников.
Трактат Медведева вызывал поток отборной брани в сочинении Евфимия Чудовского. С удивительной наглостью этот приближенный Иоакима называл мнение Медведева "ядом ереси латинской", утверждая, что "сицевыя мысли никогда Церковь святая восточная имяше, ниже имать" (хотя сам не так давно излагал эти мысли как общепринятые). Осенью 1687 г. последовал новый опус Евфимия, доказывающий, что яд "латинской ереси" притек в Россию с Украины, что еретиками были все киевские ученые со времен Петра Могилы, а московские сторонники просвещения, начиная с Полоцкого и Медведева, объявлялись лишь агентами пошатнувшихся в вере киевлян и злокозненных иезуитов. Обвинение было сформулировано.
Использовав публицистическую кампанию против Сильвестра, патриарх к концу 1687 г. добился ликвидации его училища в Заиконоспасском монастыре. Вместо Академии в том же монастыре были открыты "еллено-славянские схолы" братьев Лихудов. Позже они были представлены историками как "академия". Современники не были столь легковерны, выражая свои сожаления о гибели замысла Медведева и царя Федора[6].
На Медведева обрушились церковные репрессии. Но Сильвестр не сдался. Вооруженный единой силой разума, он дал бой авторитету патриарха и всех церковных властей. Его полемика о пресуществлении Святых даров стала важным событием в истории русской общественно-политической мысли. В написанной к концу 1687 г. фундаментальной (на 718 страниц) историко-богословской "Книге о манне хлеба животного" Медведев обрушился на "источник веры" московских иерархов — заимствование мнений у греческого духовенства, официальную "грекофилию". Кто, писал Сильвестр, не только из христиан, но и из басурман не посмеется, что уже 700 лет, как Россия просвещена святым крещением, однако и ныне говорят, будто мы православной веры истинно не знаем и во мраке неразумия пребываем! "Ныне, — констатирует автор, — увы! Нашему такому неразумию вся вселенная смеется.., и сами те нововыезжие греки смеются и глаголют: Русь глупая, ничтоже сведущая!"
Полемист наглядно опровергает это утверждение, приводя ученый разбор мнения "нововыезжих греков", показывая, что использованные ими книги изданы в католических государствах и "со старыми греческими книгами несогласны", а методы работы с текстом рассчитаны лишь на обман невежд. Книга Медведева, утверждающая не только мнение о пресуществлении, но и достоинство национальной мысли, была высоко оценена современниками. Москвичи излагали ее содержание в "тетрадях", массами ходивших по рукам. Ни мнение патриарха, ни выпущенная Лихудами книга "Акос" не убедили читателей; как заметил один из них, "всяк разумный... признать должен, яко оных греков аргументы не богословские, но буесловские". Все больше людей шло к Сильвестру с просьбами дать новый материал для "уличения" Лихудов, утверждавших, что "всяк не еллин — варвар".
В завершенной к сентябрю 1688 г. книге "Известие истинное", Медведев смело и четко раскрыл свои убеждения. Выступая против авторитета современных ему иерархов, доселе он строго придерживался авторитета древних авторов. Теперь ученый доказывал, что этот авторитет прямо связан с исследованием и уразумением того факта, что сами "древние" тексты нуждаются в исторической критике. Прежде всего, Сильвестр создал очерк истории книжной справы на государевом Печатном дворе. "Известие истинное" является важнейшим источником о работе русских редакторов XVII в.
Основной идеей книжной справы было, по словам Медведева, воссоздание наиболее правильного текста публикуемого сочинения. В первую очередь речь шла, конечно, о сочинениях отцов Церкви. Поэтому правилом Печатного двора, освященным авторитетом многих русских и восточных патриархов, стало сравнительное изучение наиболее древних рукописей: "первых харатейных (то есть пергаментных. — А. Б.) древних книг, которые с древними харатейными греческими книгами сходны". Установление наиболее правильных чтений в разноязыких рукописях, требовало от справщиков углубленного знания языка и грамматики, хорошего общего образования.
Но действительная история книжной справы, о которой рассказывает Сильвестр, была далека от этих принципов. Тщательно проведенное сравнение разных издании одной книги убеждает читателя, что они имеют немало разночтений, вызванных не только необходимостью уточнить текст согласно старым источникам, но часто ошибками и произволом справщиков. Эти произвольные изменения текста особенно усилились при Евфимии Чудовском (справщик с 1652 г.), а получив поддержку патриарха Иоакима во второй половине 1670-х гг., Евфимий и его сторонники дошли "до такого безумия", что "все наши древние книги славянский харатейныя" стали считать "неправыми", "зане обличают их неправое мудрование". Специально остановившись на методах работы с источниками в сочинениях братьев Лихудов, Медведев раскрыл читателю их неблаговидные манипуляции с текстами, показал, что более древние рукописи опровергают "греческое" мнение о пресуществлении.
Исторические и источниковедческие экскурсы "Известия истинного" сорвали маску "греческой учености" с противников рационального исследования, пытавшихся лишь придать благопристойный вид авторитарным решениям. Стало очевидно, что под прикрытием призыва "учиться у греков" московские "грекофилы" отказываются от исторического анализа .вопросов. Они "точию честию своею величаются и не хочут неведения своего людем ради себе стыда объявить, но точию повелевают всем себя без всякого разсуждения... слушать". Действительно, требование "слушать без разсуждения" было главным в позиции русских церковных властей, стыдливо прикрывавшихся "грекофилией".
Для "мудроборцев" народ был лишь объектом манипулирования, не имевшим права на собственное мнение. Не в силах подавить сопротивление Медведева и ряда других церковнослужителей в Москве, патриарх Иоаким специально указал в своей грамоте, что эти споры не должны дойти "до мирского уха", ибо рассуждение о пресуществлении есть дело "таинников самых... токмо нам ведателно и явително между собою". Но и рациональное обсуждение вопроса среди самих "таинников" не соответствовало авторитарной позиции "грекофилов". Об этом наглядно свидетельствует переписка патриарха с церковными властями Украины.
Послав в начале 1688 г. на Украину книги Медведева и Лихудов якобы для обсуждения, Иоаким указал тамошним властям, что московские иерархи "желают, дабы (украинцы) одно разумели с греками теми двема и дабы оно свое разумение на письме прислали". Однако, как отмечал в письме к Ф. Л. Шакловитому гетман И. С. Мазепа, "все духовные не токмо подписаться на оно, что Медведев правду пишет, а они (Лихуды. — А. Б.) ложь, но и умирать готовы".
Аргументами "мудроборцев" стали гонения на Варлаама Ясинского, Димитрия Ростовского и других православных украинцев, книги которых были объявлены еретическими. Затем в сентябре 1688 г. патриарх поставил своих подчиненных перед выбором: присоединиться к "святой Восточной церкви" (в его лице) или остаться при мнении, изложенном "иезуитами" в книге Феодосия Сафоновича. Для украинских церковнослужителей, всю жизнь боровшихся с католической и униатской экспансией, это было невиданное оскорбление. Лишь весной 1689 г., получив новую грамоту из Москвы, они прислали ответ, доказательно защищающий Медведева и Сафоновича.
Это вызвало у патриарха острый приступ гнева. В своей грамоте он выразил раздражение тем, что его подчиненные "силлогизмами и аргументами токмо упражняются". "Един ответ токмо хощем от вас иметь, — писал Иоаким, — прочее: последуете ли всеконечно Восточней Христовой Церкви о пресуществлении?" Непокорившихся патриарх обещал предать проклятию как "отступников".
Переписка показывает и истинное отношение московских грекофилов к мнению тех "греческих учителей", которых они демагогически именовали "источником веры". Восточные патриархи в это время в значительной мере содержались на московское жалованье. Одному из них, Дионисию Константинопольскому, Иоаким отправил форменный приказ "писать и запрещать малороссам тяжко... да не имут в презрении духовную (то есть иоакимовскую. — А. Б.) власть". Дионисий получил из Москвы тексты "своих" грамот царям и патриарху Иоакиму вместе с инструкцией, "как подобает действовать".
Эта инструкция не обинуясь сообщала, что грамоты должны быть написаны (то есть переписаны) "якобы соборне". "Писать же подобает, якобы от части вашея писали есте, услышавши таковая... новая учительства... а не яко аз (Иоаким. — А. Б.) писал вам и возвестил сия". За услуги Иоаким обещал дать 50 золотых. Одновременно Московский патриарх грозил Дионисию, будто холопу, если "не отпишете со всяческим прилежанием, яко подобает"[7].

Разум против власти

Люди самых разных взглядов и положения обращались за советами и разъяснениями к Медведеву. В его келье собирались придворные, богатые промышленники и купцы, священники и дьяконы, посадские "черные" люди и стрельцы. Массы людей отказывались подчиниться авторитету патриарха, не разобравшись прежде в существе вопроса. По словам "мудроборцев", москвичи "освоеволились", не слушая "пастырей своих". Не являясь священниками, они дерзнули "о св. евхаристии разглагольствовать и испытывать, и о том все везде беседовать и вещать, и друг с другом любопретися! И не токмо мужие, но и жены и детищи испытнословят".
Обсуждение затронутых в сочинениях Сильвестра проблем шло повсеместно: "в схождениях, в собеседованиях, на пиршествах, на торжищах". Где бы люди ни встретились, писал современник, "временно и безвременно, у мужей и жен"... разговор сводился к вопросу: в какое время и какими словами церковной службы «пресуществляется хлеб и вино в тело и кровь Христову»?[8] Казни и пытки смутьянов уже не могли компенсировать церковной власти падение ее авторитета.
В этих условиях заключение, которое вывел Медведев из своего очерка книжной справы, представляло далеко не академический интерес. Священнослужители, писал Сильвестр, всегда от всякой правды, которой не могут противиться, защищаются словами Христа, который сказал: "Слушали вас, мене слушает, а отметаяйся вас, мене отметается". Но они не говорят, в чем их следует слушать согласно Евангелию, и используют "словесы Христовы" для устрашения "неискусных человек в рассуждении".
Медведев открыто выступает против слепого подчинения мирян авторитету церковнослужителей. Суждение любого представителя власти должно быть истинным. В противном случае его "весьма слушати не подобает". Мысль эта не нова в христианской литературе. Но в России конца XVII в. она была подлинно взрывоопасна. Фактически Сильвестр декларировал право народа на собственное суждение, отличное от мнения церковных властей. Утверждая, что это суждение может быть истинным, он подрывал монополию на "правду" — краеугольный камень светской и духовной власти.
Главная идея 'Известия истинного" была отлично понята современниками. Медведев, по словам "мудроборца" Евфимия Чудовского, хочет своей книгой "попрать всю власть, царскую же и духовную", именно поэтому он обращается к народу. Сравнение сочинений Сильвестра и Евфимия четко отражает суть идейного конфликта. По мнению "мудроборца", любой подчиненный, противопоставляющий свое мнение произволению начальства, безусловно подлежит церковной анафеме и светской казни.
Евфимия взбесил уже тот факт, что Медведев излагает собственное мнение — "как владыка пишет". Не только пишущих, но и всех "чуждая мыслящих" Евфимий призывает уничтожить. Однако Сильвестр в глазах патриарха и его единомышленников совершил злодеяние, за которое они не могли выдумать достойной казни — он "к людям пишет"!
Противоречие между правом власти и правдой "людей" выходило далеко за рамки спора с "мудроборцами". Но Медведев выступил в защиту разума в области, где конфликт принимал в его время наиболее острую форму — в области церковных обрядов. И оказалось, что Церковь не в силах отстоять авторитет своей иерархии против логики собственных прихожан.
Вскоре уповавшие на авторитет церковной власти деятели начали понимать, что их позиции стремительно разрушаются. "Аще бы не всемогущая десница... не препяла, редкие бы остались твердо стояще в восточном отцепреданном благочестии", — писали они позже, признавая, что мнение Сильвестра нашло самое широкое распространение[9].
Теологическое ханжество не мешало "мудроборцам" быть прагматиками, упорно стремившимися воплотить "божественную волю" в форме доноса. Сначала они усиленно обвиняли сторонников просвещения в "латинской ереси". Это не помогало. Все больше людей, не только на посаде, но и при дворе, отдавало предпочтение аргументам Медведева и его сторонников. Просвещенные государственные деятели, такие, как канцлер и "генералиссим" князь Василий Васильевич Голицын, уже в 1687 г. "о патриаршей дурости подпалялись", а к 1689 г. ясно "выразумели" сущность его мудроборческой позиции[10].
Очевидец отмечает, что, прикрывая свое наступление на сторонников просвещения словами о "древнем отцепреданном благочестии", "мудроборцы" уже ругали друг друга за то, что выдвинули столь успешно опровергаемые Медведевым тезисы. Особенно доставалось инициатору многих "грекофильских" мероприятий Евфимию Чудовскому. "Немалое диво, — писал современник, — что Евфимий, такой простяк, привлек на свою сторону учителей Софрония и Иоанникия (Лихудов. — А. Б.); не рады, впрочем, были и они, что в такое дело впутались". Не только Лихуды — сам Иоаким уже "не рад был, впутавшись в такое дело, и много раз со слезами жаловался на монаха Евфимия, который подбил его на это"[11].
Выход был найден в новом доносе, поданном на высшем уровне: самим патриархом царевне Софье. На этот раз Сильвестра обвиняли... в сношениях со старообрядцами и подготовке восстания на Дону! Несмотря на нелепость доноса, игнорировать его было невозможно. Медведев был вызван во дворец для допроса. Он опроверг ложные обвинения, и Софья Алексеевна пообещала "не выдать" ученого патриарху.
Тогда по Москве был распущен слух, что Сильвестр хочет убить Иоакима и готовит покушение на все церковные власти; за ним была установлена слежка. Утомленный многообразными "досаждениями", Медведев обратился к правительству с просьбой отпустить его в дальний монастырь, где он надеялся укрыться от преследований и в тишине продолжить ученые занятия.
Но человек, своей упорной борьбой за приоритет разума дискредитировавший патриарха, был в этот момент выгоден Софье Алексеевне — ведь Иоаким явно склонялся на сторону "петровцев". "И она, великая государыня, изволила сказать: до тех де мест, как будет князь Василий (Голицын. — А. Б.), с службы его не отпустит". Голицын сочувствовал деятельности Сильвестра, переписывался о нем с гетманом Мазепой и прислал ученому книгу, полученную через гетмана от Иннокентия Монастырского, также выступившего против "мудроборцев". Однако лично ссориться из-за какого-то монаха с патриархом никто из власть имущих не хотел[12].
Как раньше правительство пошло на закрытие Верхней типографии и допустило, чтобы вместо училища Медведева в руководимом им Заиконоспасском монастыре разместились "еллено-славянские схолы" Лихудов, так и в марте 1689 г. оно сквозь пальцы посмотрело на скандальное увольнение Сильвестра с Печатного двора. Ободренный такой позицией правительства, патриарх распорядился тайно схватить и заточить "ученого старца".
Тогда на помощь Медведеву пришли стрельцы — те стрельцы, которые немногим позже не поддержали ни Софью, ни Шакловитого, ни Голицына. Посовещавшись между собой, они решили "отца Сильвестра... не отдавать" ни патриарху, ни властям. Добровольцы из разных полков приходили в Заиконоспасский монастырь послушать учителя и круглосуточно дежурили у его кельи, иногда по 150 и по 200 человек. В поддержку Медведева выступили и московские посадские люди, отказавшиеся признавать "мудроборческие" нововведения в своих приходских церквах. С Украины для полемики с грекофилами выехали в Москву выдающиеся богословы-полемисты Иннокентий Монастырский и Димитрий Ростовский[13].

Лобное место

Авторитет патриарха был спасен государственным переворотом в августе 1689 г. Использовав специально нанятых провокаторов, заговорщики организовали в Москве неожиданно начавшийся и так же быстро окончившийся стрелецкий "всполох", который заставил царя Петра, бросив мать и беременную жену, неодетым бежать в Троицу, и позволил обвинить правительство регентства в подготовке покушения на жизнь царя[14].
По воле Иоакима, ставшего одним из главных действующих лиц заговора, Сильвестр Медведев был назван зачинщиком "бунта", вторым среди главнейших "изменников" (после Федора Леонтьевича Шакловитого). Ему инкриминировались подготовка заговора с целью убийства царя Петра, членов его семьи, патриарха и церковных властей, а также желание занять патриарший престол.
Шакловитый думал о ликвидации Петра и его матери, видя в них основное препятствие власти своей возлюбленной царевны Софьи. Он изучал возможности такого покушения, доверившись в этом группе ближайших помощников из стрелецкой верхушки. Те, в свою очередь, обратились за советом и благословением к Медведеву. Согласно материалам следствия, Сильвестр настойчиво просил Шакловитого отказаться от его замыслов и своим авторитетом запретил стрелецким начальникам даже думать о покушении, указав им, что террор всегда влечет за собой новые зверства.
"Надобно перетерпеть", — говорил ученый старец, хотя сам не тешился надеждами на милость тех, кто стоял за спиной юного Петра Алексеевича. Он знал, что "перетерпя де, опричь худа им, которые были на стороне... царевны, ждать нечего", но не мог оправдать расправы над своими противниками[15].
Подход Сильвестра к способам решения любых разногласий в корне отличался от методов "мудроборцев". Силе и власти Медведев противопоставил разум и убеждение. В пылу богословских споров ученый не позволял себе личных выпадов, оскорблений и тем более клеветы на оппонента, как это было принято даже в верхах Церкви. В ту пору высшие иерархи (как, впрочем, и государи) позволяли себе ругань, заявляя, например, что "патриарх мало и грамоте умеет... ничего не знает, непостоянен, трус... а поучение станет читать, только гноит, и слушать нечего!". Это говорил об Иоакиме его ближайший помощник, митрополит Иосиф Коломенский.
В то же время гонимый Сильвестр отзывался об Иоакиме, что "он де, святейший, человек бодрой и доброй", только "учился мало и речей богословских не знает", и потому "напрасно де смутили душу святейшего патриарха греки". "Мудроборцы" называли Медведева "диким и лесным медведем", говорили, что он скудоумен, "понеже неучен есть, непричастен есть грамматики, пиитики, риторики, и не может глаголати ниже еллински, ниже латински, ниже славенски; ...непричастен сый всех языков и писаний учения!" А этот "дикий" Медведев в самый разгар полемики писал, что Лихуды "учены — правда и истина велика".
Велика была и стойкость этого внешне смиренного человека. Сильвестра пытали вдвое больше, чем главу Стрелецкого приказа Шакловитого и его приближенных — военных людей. Шакловитый признал под пыткой самые нелепые обвинения; многие из истязуемых оговаривали себя и других. Медведев доказал необоснованность всех выдвинутых против него обвинении. Многоопытные заплечных дел мастера и боярская розыскная комиссия не смогли доказательно мотивировать вынесенный Сильвестру смертный приговор.
"Мудроборцы" расправились со своим противником, но он еще нужен был живой, чтобы во всеуслышание разгласить об "отречении" сторонника просвещения как "латинствующего еретика". Уподобившись, по словам приближенных, "самому незлобивому Христу Богу", патриарх Иоаким приказал держать Сильвестра в заточении в самых жестоких условиях, в "яковых можно пребывати", запретил говорить с ним кому бы то ни было, повелел "бумаги и чернил отнюдь не давати"[16].
Более года 50-летний ученый провел в узилище. Однако разум, как это обычно бывает, страшил власти и в темнице. Истерзанный "огнем и бичьми до крове пролития" Сильвестр продолжал оставаться опаснейшим врагом патриарха; его сторонников отлучали от Церкви, против него писались толстенные "обличительные" книги, заступавшуюся за него "чернь" казнили. "Немые учители у дыб стоят в Константиновской башне, — говорили на Москве, — вместо Евангелия огнем просвещают, вместо Апостола кнутом учат"[17].
Заслужившие недоверие народа духовные "учителя" могли его лишь "страхом единым в покорении имети". Однако только после кончины патриарха Иоакима они решили публично казнить Медведева. В феврале 1691 г. мыслителю было предъявлено нелепое обвинение в волхвовании с целью завладеть патриаршим престолом и... царской короной (достоверность обвинений "мудроборцев" не интересовала в принципе). Сильвестр был "паки пытан огнем и иными истязаниями" и казнен главоотсечением на Красной площади, против Спасских ворот: на Лобном месте, удостоившись чести, равной со Степаном Разиным! Тело ученого старца было погребено "в убогом доме со странными в яме, близ Покровского убогого монастыря".
Судорожные попытки "мудроборцев" после смерти Иоакима удержать власть были бесполезны. В течение нескольких лет все участники травли Медведева были с позором разогнаны с насиженных мест. Сами братья Лихуды, послужившие орудием "мудроборцев", стали преподавать в "еллено-славянских сходах" латынь и физику с философией. Они еще успели пострадать за такую смелость от своих бывших союзников и хозяев. Но рационалистическая мысль уже пробивала себе дорогу в церковных стенах, а вскоре рухнул и расшатанный безумной борьбой с разумом патриарший престол.

Примечания

[1] Подробнее см.: Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). Спб., 1896; Богданов А. П. Сильвестр Медведев // ВИ. 1988. № 2. С. 84—98; он же. Перо и крест: Русские писатели под церков-I судам. М., 1990. С. 231—383 и др.
[2] Богданов А. П. К полемике конца 60 — начала 80-х годов XVII в. об организации высшего учебного заведения в России. Источниковедческие заметки // Исследования по источниковедению история СССР XIII— XVIII вв. М., 1986. С. 177—209; он же. Борьба за развитие просвещения в России во второй половине XVII века. Полемика вокруг создания Славяно-греко-латинскон академии // Очерки истории школы и педагогической мысля народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 74—88.
[3] ДРВ. М., 1788. Т. VI. С. 390—420.
[4] Богданов А. П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла. С. 89.
[5] О типографии см.: Голенченко Г. Я. Белорусы в русском книгопечатании // Книга. Исследования и материалы. М., 1966. Т. 13. С. 106—119.
[6] См.: Богданов А. П. Из предыстории петровских преобразований в области высшего образования // Реформы второй половины XVII—XX вв.: подготовка, проведение, результаты. М., 1989. С. 44—63; он же. Борьба за организацию Славяно-греко-латинской академии // Советская педагогика. 1989. № 4. С. 128—134.
[7] Подробнее см.: Шляпкин И. А. Св. Димитрий Ростовский и его время (1651—1709). Спб., 1891.
[8] По признанию самих "мудроборцев": Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. Казань, 1865. С. 114—116.
[9] Остен. Памятник русской духовной письменности XVII века. С. 141-142.
[10] Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. Спб., 1858. Т. I. С. 349—350; Смирнов П. Иоаким патриарх Московский. М., 1881. С. 233—235 и др.
[11] Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев. С. 237—238, 255.
[12] Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. Спб., 1884. Т. I. Стлб. 551,632,520,552 и ин. др.
[13] Там же. Ст. 141—142,146, 251,545—546, 607, 630; ВторовН. Н., Александров-Дольник К. О. Воронежские акты. Воронеж, 1850. Кн. I. С. 73—74; Шляпки» И. А. Указ. соч. С. 194—207 и др.
[14] Второв Н. Н., Александров-Дольник К. О. Указ. соч. С. 80—91; Аристов Н. Я. Московские смуты в правление царевны Софьи Алексеевны. Варшава, 1871. С. 126—149 и др.
[15] Розыскные дела... Стлб. 595—722.
[16] АИ. Т. V. С. 338—339.
[17] Подробнее см.: Шляпкин И. А. Указ. соч. С. 211—229, 235.