Московское восстание

Трапеза у патриарха

23 апреля 1682 г. в Крестовой палате пировали. Неподалеку, в Теремном дворце, тихо умирал от цинги царь Федор Алексеевич. За столом, не забивая себе голову призором над ближними и дальними епархиями великого Российского государства, были все до единого старые и новопоставленные митрополиты, архиепископы и епископы. Умеренно богатые — поелику Иоаким не терпел в подчиненных роскоши — мантии архиереев служили хорошим фоном для золотых, серебряных и цветных усыпанных драгоценностями кафтанов избранных государственных деятелей.
Влиятельнейший политический советник государя, мастер международной интриги князь Василий Васильевич Голицын[1], памятуя о нелюбви патриарха к своим коротко стриженным волосам и бороде, держался скромно и тихо беседовал с владыками на чистом русском наречии, старательно избегая модных латинских, немецких и французских выражений. Не считая того, что на украшавшие князя драгоценные камни можно было купить кавалерийский полк, старания опытного дипломата выглядеть заурядным боярином были почти успешны; одно выдавало его с головой — князь не пил водки!
Такое "предосудительное" поведение коллеги по Думе не слишком огорчало добродушного князя Владимира Дмитриевича Долгорукова. Он понимал опасность распространения столь "тлетворного" обычая, поелику возглавлял в свое время Кабацкий приказ — золотое дно государевой казны. Причуда Голицына даже забавляла князя, как и склонность того блистать богатством напоказ. Сам Долгоруков держал состояние в конных заводах — и эта страсть к лошадям делала его лучшим другом царя Федора Алексеевича. Единомышленники уже добились многого: породистые кони не только разводились по всей стране — они вошли в моду, стали при дворе едва ли не главным предметом праздных разговоров, заносчивой гордости и скрытой зависти.
Третий приглашенный патриархом царедворец, окольничий Петр Тимофеевич Кондырев, получил свой чин и весьма почетную должность судьи Царицыной мастерской палаты во многом за счет брата Ивана, величайшего специалиста по коневодству и выездке, которого взыскательный государь недаром сделал ясельничим — главою Конюшенного приказа. Пользуясь симпатией царя Федора, Петр Тимофеевич на пиру выглядел скорее как сопровождающий Долгорукова. Четвертый гость, думный дьяк Посольского приказа Емельян Игнатьевич Украинцев, как бы для равновесия держался ближе к Голицыну, который и без определенной должности был душою наиболее тайных дипломатических планов царствования.
С молитвой гости благочестиво выпивали и закусывали, наслаждаясь свежим весенним воздухом из раскрытых окон. Тем временем на окраинах Москвы, в опоясывавших столицу стрелецких слободах и чуть более дальних солдатских казармах на Бутырках, служилые по зову сполошных колоколов собирались "в круги" по казачьему обычаю. Лучшие полки русской регулярной армии в один голос кричали о невозможности далее терпеть "тяжелоносия" от своих полковников.
Вся их надежда была на государя. Недавно служилые одного полка уже пытались добиться правды — подали во дворец челобитную с описанием явных и крайних вин своего командира: даже из государева жалованья стрельцам тот присваивал больше половины! Но придворные, стакнувшись с полковниками, велели схватить челобитчиков и учинить им жестокое наказание. Лучших людей полка как государственных преступников нещадно били кнутом и отправили в ссылку.
Правители хотели устрашить служилых, чтобы те всегда беспрекословно повиновались полковникам. Пользуясь болезнью царя, его приближенные быстро забыли политику Федора Алексеевича, стараясь удержать народ в повиновении более страхом, нежели праведной любовью. Во дворце и всем государстве без постоянного присмотра государя действительно многое пошло наперекосяк. Даже войска, посланные отучить китайцев соваться к нашим рубежам, топтались на месте. А долго сдерживаемое воровство и мздоимство, ныне махрово процветая, едва не всю Россию лишило правосудия!
Князь Голицын, поднимая за здоровье патриарха Иоакима кубок мозельского, размышлял о том, что реформы великого государя зашли слишком далеко и будут, несомненно, остановлены. Лучшая часть знати явно готова выступить за младшего царевича Петра и, посадив на трон мальчонку, устроить большой дележ власти. Умного и когда надо решительного царя Федора было жаль. В каком-то смысле это был идеальный монарх, философ на троне. Но эта страница почти закрыта. Готовясь броситься в новое море интриг, в котором гостеприимный хозяин-патриарх станет важным ориентиром, князь находился в приподнятом настроении.
Не блиставшему, подобно Голицыну, тонкостью ума боярину Долгорукову было грустно и тревожно. Умирающий царь был его другом, да и почти взрослый царевич Иван вызывал симпатию. Но воцарение Петра уже решено на семейном совете влиятельнейшего рода Долгоруковых, контролирующих военные ведомства. Об этом же сговорились между собою многие первые фамилии государства. Сегодня вот патриарх со всеми архиереями явственно дает понять, что крестоцелование юному Петру, вместо Ивана, пройдет гладко, что духовенство все как надобно устроит, вроде это и не переворот, а законное завещание Федора Алексеевича.
Обнаружив, что размышляет о царствовании Федора в прошедшем времени, Долгоруков призадумался. До сей поры государь, часто хворая, все же не выпускал на рук бразды правления. Помнится, сильнейшая болезнь свалила царя среди дипломатических забот и военных приготовлении в январе 1678 г. Федор Алексеевич так простудился на крещенском водосвятии, что доктора отчаялись, Дума, забросив дела, размышляла о престолонаследии. Однако государь пересилил болезнь и 10 мая ослепил великих и полномочных послов Речи Посполитой роскошью и величием, которые — по словам поляков — "к удивлению присутствующих превосходили его возраст".
Демонстрируя обеспокоенной стране свое выздоровление, царь тогда всенародно отпраздновал именины, а 7 августа самолично произнес перед послами речь по случаю ратификаций мирного договора в хоромах, где потолок был расписан небесными созвездиями с зодиаком и течением планет, а стены увешаны французскими шпалерами с изящными изображениями римских сражений. И ныне Федор Алексеевич надеялся на выздоровление, но оказался прикованным к постели и обложенным близкими людьми в хоромах настолько, что не мог контролировать исполнение даже важнейших распоряжений.
С гневом думал боярин Владимир Дмитриевич о всесилии палатных предстателей, постепенно окруживших больного царя плотным, непроницаемым кольцом. Это были влиятельные и доверенные ближние люди государя, выдвинувшиеся по дворцовому ведомству — отличившись расторопной помощью царю в управлении его личным хозяйством. Кто из них первый, кто последний — сказать сложно.
На вид главнейшим был боярин и оружничий Иван Максимович Языков. Служивший с 1671 г. в Судном дворцовом приказе, он при восшествии Федора Алексеевича на престол пожалован был в постельничие (затем в думные постельничие). Новый думный чиновник возглавил Царскую мастерскую палату вместе со стряпчим Михаилом Тимофеевичем Лихачевым, родным братом государева доверенного постельничего Алексея Тимофеевича Лихачева.
В августе 1680 .г., получив чин окольничего, И. М. Языков стал руководить Оружейной, Золотой и Серебряной палатами, оставив Царскую мастерскую палату братьям Лихачевым. С февраля 1681 г. еще один Языков — Павел Петрович— возглавил дворцовый Казенный приказ, в начале 1682 г. перешедший в ведение М. Т. Лихачева. А еще один Лихачев — Иван Афанасьевич — заступил судьей в Большой дворец. Рачительный хозяин Федор Алексеевич, любивший "художества'' и лично следивший за работой своих мастеров, особенно сблизился с распорядительными администраторами, на лету ловившими его мысли и щедрыми на разные усовершенствования. В начале 1682 г. Языков был уже боярином, Лихачевы же, хоть и не имели думных чинов, реально оказались ближайшими друзьями и комнатными советниками государя.
Со стороны выглядело так, что именно Языковы с Лихачевыми сокрушили власть Милославских (родичей царя Федора по матери) и Хитрово (господствовавших в дворцовом ведомстве). Именно с их помощью государь, без всякого смотра невест и вопреки яростному противодействию своего дяди И. М. Милославского, женился в 1680 г. на полюбившейся ему девице Агафье Симеоновне Грушецкой. Бедная царица, родив летом 1681 г. царевича Илью, вместе с младенцем померла. Как было не увериться, что именно Языковы и Лихачевы "положили жестокую бразду" кланам Милославских и Хитрово, почти изгнав их из дворца, когда 15 февраля 1682 г. Федор Алексеевич чуть не тайком, без обычного чина и при запертом Кремле, женился вторично — на Марфе Матвеевне Апраксиной, дочери дворянина незнатного, зато свойственника И. М. Языкова?!
На деле все было сложнее, чем рассказывает легенда. Даже простодушный Долгоруков подозревал, что Языковы, Лихачевы и Апраксины были лишь "сильным орудием" более могущественных лиц светского и духовного звания. Дворцовое ведомство досталось временщикам после кончины их покровителя Б. М. Хитрово в 1680 г. Также и громкая ссора царя с Милославским по поводу свадьбы с Грушецкой, сопровождавшаяся непечатными выражениями боярина и спусканием его с лестницы, не привела непосредственно к падению родного государева дяди.
Крах Милославского произошел лишь через полгода, причем приказы, находившиеся в его ведении, достались Долгоруковым! Те, конечно, вынуждены были затем поделиться с другими знатнейшими родами и вступить в союз с патриархом.
Добрейший Василий Дмитриевич Долгоруков, в отличие от более активных сородичей избегавший бремени государственном власти и лишь недолго в 1681 г. руководивший Разбойным приказом, не был зашорен на политических расчетах. Зато он хорошо видел, что творится вокруг Кремля, слышал народные вопли и стенания о "неисправлении правых дел" в приказах, беззащитности людей от связанных круговой порукой больших и малых начальников. До сих пор надежда прорвать этот замкнутый круг и приструнить народных обидчиков возносилась к единственному неподкупному владыке — царю (патриарха не числили заступником обездоленных).
"Но когда господь Бог хочет какую страну... казнию наказать —тогда первее отьемлет мудрых правителей и сострадателен человекам благих". "Так же и в наше время, — размышлял Долгоруков, — благоволил Господь Бог крепкого нашего самодержца, и благохотного всем людям человека, и милостивого царя, гневаясь на людей, отнять!"

Отступление историческое: о причинах разорения и погибели царств.

В России многих тогда волновал вопрос о сохранении внутреннего мира: повторения Смуты не хотело подавляющее большинство, а власти к тому же были весьма (едва ли не более всех в Европе) удручены уроком Английской революции. Большинство летописцев и историков размышляло, отчего это одни государства приходят к падению, а другие обращаются великими державами. Ознакомимся с общим взглядом на проблему просвещенного историка Сильвестра Медведева, изложенным в его "Созерцании" гражданской смуты в столице в 1682 г.[2]
Ограничусь простым, по авторскому порядку, перечислением тезисов мыслителя, считавшего, что история есть коллективная память человечества. Как лицо без памяти недееспособно, так и общество без опыта истории безумно и аморально. Правда, историческое знание опасно и далеко не всегда оптимистично. Однако человеку разумному, созданному Богом для познания мира, интересоваться историей столь же свойственно, как смотреться в зеркало.
Итак, прежде всего людей — мужей и жен — охватило отчаяние от "неправд и нестерпимых обид" в "неполучении правых дел. Разрастался гнев "на временщиков, и великих судей, и на начальных людей, что мздоимством очи себе послепили. Увы, "мзда ослепляет очи и премудрых". Далее, узкий круг царских ближних представителей, презрев идею совета со многими, особенно искусными и мудрыми людьми, принялся вымышлять всякие новые дела в государстве, и чины в даянии чести, и суды иночиновные в гражданстве покусился вводить, иноземным обычаям подражая".
Забыв истину, что "во многом совете спасение", новые правители, сами "мелкие люди", запустили ужасный процесс: напрасные смерти видных людей, вызывающие "великую молву и смущения"; ненавистные законоположения; "добрых обычаев смущение, а мерзких прозябание". В итоге — "великие будут сеймы многонародные и частые" на пагубу вельможам, боярам и начальникам. "Подданные восстанут против правителей своих за то, что сердца их опечалены и тоскою наполнены".
Попытки мудрых вельмож успокоить страну провалятся; "казна истощится". Государство разоряется, когда "начальники больше печалятся о корысти своей и о достоинстве над иными честью, нежели о добром деле всего государства". За междоусобием в верхах крадется смута, "а за смутою гибель государству последует: ибо из малой искры огня великий пламень происходит!".
Мудрые говорят о пагубности заведения в стране иноземных обычаев: будь то государственное право, организация и управление или просто одежда, обувь, пища и питье. Ликург, запретивший спартанцам любые заимствования, "то не для того делал, чтобы у иноземцев чести унимать или чтобы их ненавидеть — но чтобы... в обычаях и делах оного государства не была бы перемена". В особенности речь о заимствованиях убыточных: за потерей богатства следует "хотение приступиться до чужого имущества... И за таким делом смущение и мятеж происходит в государстве, а после — разорения царств".
"Удобно слава государства того погибает, где владеют злоба, неправда и хитрость в лукавстве. Того ради всякие властители всяких государств зело должны беречь то крепко, чем бы целость государства своего содержать могли и себе бессмертную славу на веки оставили". В России же сбывается пророчество Исайи от Господа: "поставлю юношей князьями их и ругатели обладают ими!"
В самом деле, задает вопрос историк вместе с гласом народа: "Как можно содержать в мире многое множество людей, не возъимев в судах правосудства?! Если того не будет — от таких правды устраняющихся дел, как в иных прежде государствах велия изменения были, так и здесь, конечно, некое изменение в государстве произойдет!" Альтернатива правосудию — неправедный страх. Удержит ли он народ в покорности? Забыли, пишет в гневе Медведев, мудрых совет: "Бейся того, кто тебя боится. Ибо кого боятся — того обще ненавидят, а кого ненавидят — тому готовят погибель".
Шум за окнами Крестовой палаты тем временем усиливался. Караул, на который возлагал больше надежды патриарх Иоаким, — лучшие пехотные полки русской армии, весь регулярный состав московского гарнизона, — будучи не в силах более терпеть грабеж, порабощение и лютое мучение от своих полковников, прислал в Кремль единую делегацию с требованием примерно расследовать преступления полковника Грибоедова. Сомнительно, чтобы участники пира у патриарха уяснили детали смуты. Современники передают события 23—24 апреля по-разному[3].
Можно предположить, что избранные всеми полками делегаты рвались со своей челобитной во дворец к государю. Начальство Стрелецкого приказа во главе с суровым старцем Ю. А. Долгоруковым и действовавший от царева имени Языков пытались заковать их в железа и примерно наказать кнутом. Власти не учли, однако, существенной детали: охрану Кремля тоже несли стрельцы я кроме поддержанных горожанами участников волнений никакой иной реальной военной силы в столице не было.
В результате челобитчики прошли-таки во дворец и говорили с государем, вышедшим "к переграде" (отделявшей на лестнице от Боярской площадки личные покои царской семьи — "Верх" — от общих палат и переходов). По всем версиям Федор Алексеевич немедля велел провести над полковником Грибоедовым строгое расследование. Оно состоялось. Делегаты стрельцов преодолели все угрозы и попытки расправы, доказали страшные преступления Семена Грибоедова и добились, чтобы дело вершил самодержец.
24 апреля 1682 г. в разрядных книгах было записано последнее распоряжение умирающего государя, которое в корне меняло ситуацию: "Семена послать в Тотьму, и вотчины отнять, и ис полковников отставить". Царь четко указал, на чьей стороне правда и сколь тяжко преступление неправедного начальника. Народ мог бы увериться, что право в Российском царстве еще живо. Но ему этого не позли. Указ царя Федора Алексеевича не был объявлен. Грибоедова подчеркнуто нагло и скоро выпустили из тюрьмы. А 27 апреля патриарх Иоаким благословил беззаконие такого размаха, такой степени цинизма, что государство содрогнулось, зашатался трои, покатились с плеч многие начальственные головы, власть и господство стали призрачными, иерархия Русской православной церкви ступила на грань пропасти, руки сильных опустились от ужаса и только "зазорное лицо", теремной цветок, слабая девица царевна Софья противопоставила разразившейся гражданской буре острый государственный разум и несгибаемую волю.

Всенародно в единогласно

По общепринятой версии именно так. "всенародно и единогласно", был в обход старшего брата и законного наследника избран на престол 10-летний царевич Петр Алексеевич (в будущем предпочитавший именоваться Петром Первым, Великим или попросту Отцом Отечества)[4].
Ход событий был прост. Днем 27 апреля 1682 г., между 12-м и 13-м часами после рассвета, в Кремле произошел дворцовый переворот. Трапеза 23-го числа у патриарха, на которую были приглашены самые верные друзья царя Федора, стала зримым признаком объединения вокруг Иоакима подавляющего большинства аристократов и придворных чинов. При первом известии о кончине государя — с указанием времени которой даже официальные источники путаются — духовенство окружило маленького Петра, которому тут же присягнули "бояре, окольничие, и думные, и ближние люди".
Одновременно заранее распределенные лица привели к кресту представителей нижних дворцовых чинов и служащих центральных приказов, опечатали Большую казну, Казенный двор и мастерские палаты. Особое внимание было обращено на то, чтобы "уговорить" к присяге московский гарнизон, начиная, естественно, с дежурившего в Кремле стрелецкого полка А. Карандеева. С помощью духовенства крестоцелование гвардейских полков началось успешно, и только некоторое время спустя, в удалении от энергичного патриарха, процесс принятия присяги младшему царевичу вместо старшего начал пробуксовывать.
С объяснением, почему, собственно, следует целовать крест "меньшему брату мимо большего", первоначально не мудрствовали. Светские чиновники и разосланные Иоакимом по всем концам столицы власти объявляли попросту, что почивший государь самолично "вручил" скипетр своему младшему брату. Об этом начали было извещать всю страну и "иноземных потентатов". Однако уже в первых числах мая правители, нагло поправшие права 16-летнего царевича Ивана Алексеевича в условиях острого народного негодования на "неправды и нестерпимые обиды" от властей предержащих, оказались в занятной и поучительной ситуации. Москвичи, которых смена власти коснулась в первую очередь, не отказались присягнуть мальчику царской крови — но не пожелали подчиняться негодяям, презревшим правду даже в наследовании трона.
"Что же ныне, при сем государе Петре Алексеевиче, который млад и на управление не способен, те бояре и правители станут в этом царстве творить?" — риторически вопрошали себя стрельцы, солдаты, зажиточные горожане, работные люди и холопы. Ответ напрашивался: "Как волки станут нас, бедных овец, по своей воле во свое насыщение и утешение пожирать!" Тут-то патриарх, выступавший важной, если не главной фигурой дворцового переворота, и проявил политическую волю. Иоаким объявил, что Петр посажен на трон отнюдь не "изменниками-боярами и думными людьми" — он избран на царство представителями всех сословий, Земским собором, под архиерейским руководством, "всенародно и единогласно".
Считается, что у лжи короткие ножки, тем более что обман патриарха и его сторонников был немедленно опровергнут народным восстанием против узурпаторов. Но в России официальный документ часто сильнее действительности. В "избрание" Петра верили авторы выдающихся общих исторических трудов и специальных исследований, расходясь лишь в определении юридической состоятельности избирательного органа. Спорили, был то полноценный Земский собор, проходивший в сложных условиях, или "фиктивный собор, пародия на древнерусское представительное учреждение", "разыгранная сторонниками царевича Петра"[5].

Отступление источниковедческое

При столь авторитетном подкреплении версии патриарха Иоакима — автор не может просить читателя поверить ему на слово. Прошу пройти со мною в Российский государственный архив древних актов на Большой Пироговке и взглянуть на древние державные манускрипты. В фондах Посольского приказа сохранились черновые и беловые отпуски объявительных грамот о кончине Федора и воцарении Петра Алексеевича. Грамоты начали составляться сразу после того, как служащие приказа, вместе с остальными чинами Государева двора и центральных ведомств, приняли присягу новому государю[6]. По традиции первое уведомление адресовалось польскому королю[7].
Яна II Собеского, судя по черновому отпуску, собирались уведомить, что царь Федор Алексеевич перед смертью самолично "вручил" скипетр, державу и другие царские регалии брату своему Петру, который и взошел 27-го числа на прародительский престол. Вскоре в текст было внесено существенное исправление: вместо зачеркнутого "вручил" оказалось — "оставил" (Л. 10). Эта менее определенная форма версии завещания знаков царской власти, вместе с другими исправлениями, отразилась в беловике отпуска, который, однако, подвергся новой правке.
Фраза, будто Федор Алексеевич "оставил" царские регалии брату, была вовсе вычеркнута; осталась простая констатация, что Петр "учинился" на прародительском престоле. Понятие "учинился" входило в традиционную формулу воцарения и подразумевало предварительную мотивацию (наследие, а затем еще и богопоставленность по закону Церкви). В данном случае мотивация наследием была отброшена, хотя при наличии старшего брата Ивана она требовалась сугубо. Поскольку слово "учинился" из констатирующей части текста было перенесено в мотивационную, в первой пришлось исправить фразу на "восприяли" (мы, Петр Алексеевич, государство). По мере сокращения светской аргументации служащие Посольского приказа все более апеллировали к Богу. В первый раз, сняв слово "вручил", они добавили, что Петр сел на престол "при помощи всемогущего Бога" (Л. 10). Исключительно на Господа приходилось уповать после полного отказа от версии завещания царства (Л. 4).
Впрочем, грамота, датированная в черновом и беловом отпусках апрелем, не была отправлена адресату. В начале мая, когда в Москве вовсю бушевало народное восстание, "верхам" пришла в голову мысль представить воцарение Петра "всенародным и единогласным избранием" на Земском соборе. Этот мотив, подходящий для внутреннего пользования (особенно в провинции, где не ведали о воцарении Петра "того ж часу" по смерти Федора)[8], дисгармонировал с образом наследного и богохранимого российского самодержавия, который Посольский приказ культивировал в международных отношениях.
Так что от версии избрания, возникшей в связи с внутренними трудностями, в грамотах воздержались. Послания к «Галанским статам» и лично штатгальтеру Вильгельму Оранскому составили по последнему варианту грамоты к Яну Собескому (Петр "учинился" на престоле), в связи с новыми соображениями добавив тезис о всенародном признании государя:
"И наши царского величества подданные, сибирские, и касимовские, и московские царевичи, и ближние наши бояре, и окольничие, и думные люди, и всего нашего Российского царствия всяких чинов люди во святей Церкви пред святым Евангелием обещание учинили (то есть присягнули. — А. Б.), что им нам, великому государю нашему царскому величеству, верно служить и всякого добра хотеть"[9].
Непротокольное сообщение о всеобщей присяге подданных косвенно отражало наличие версии избрания и способствовало если не мотивации законности воцарения Петра, то по крайней мере убеждению иностранных адресатов в стабильности его положения (в действительности весьма шаткого). Видимо, оно было в сокращении скопировано посольскими подьячими с "соборного акта" о "всенародном и единогласном" избрании Петра, сочиненного к атому времени в Разрядном приказе с соизволения патриарха (которому в документе отводится ведущая роль)[10].
Последовавшее к концу мая наречение по требованию восставших на престол старшего царевича Ивана (при сохранении за Петром статуса царя-соправителя) сняло вопрос о правах на трон— и при переработке нидерландских грамот текст о присяге был в обеих вычеркнут (Л. 3—4, 7). Теперь грамоты констатировали, что "обще мы, великие государи", взошли на московский престол — как будто и не было почти месяца народных волнений и кровопролития в российской столице в связи с нарушением наследного права.
Черновые отпуски сообщений в Нидерланды не имели дат — только после их переработки для двух царей было помечено, что грамоты посланы "месяца июня... дня" (Л. 5). Аналогичная грамота в Пруссию отправилась с гонцом Дмитрием Симоновским 9 июня — а именно он должен был, продолжив путь, завезти послания в Нидерланды и Англию[11]. Помимо белового, сохранился черновой отпуск этой грамоты, писавшийся первоначально для одного Петра.
К сожалению, черновик был обработан с помощью ножниц и клея, но судя по местам редактирования и его результату — аналогичному грамотам в Нидерланды — курфюрсту Фридриху Вильгельму предполагалось сообщить буквально то же, что Вильгельму Оранскому и "высокомочным статам". Чудом сохранившаяся первоначальная дата отправки грамоты — 9 мая — показывает, к какому времени версия завещания была вытеснена легендой о "всенародном избрании" Петра[12].
Как видим, мотивация воцарения младшего брата в обход старшего завещанием Федора Алексеевича просуществовала недолго — всего несколько дней, если учесть, что бранденбургский курфюрст был не первоочередным адресатом- грамот о воцарении. Пруссия вместе с Голландией и Англией были последними в ряду христианских государств, к которым в июне 1682 г. все-таки выехали гонцы. Более важными считались — и, соответственно, раньше оформлялись — грамоты к императору и королю Польскому (гонец Н. Венюков), в Швецию и Данию (Н. Алексеев); из мусульманских держав — в Персию (И. Силин) и Османскую империю (М. Тарасов)[13]. Известно, что отъезд гонца Н. Венюкова в Польшу и Империю с грамотой о воцарении Петра был назначен на 9 мая[14]. Очевидно, ясность в формулу объявления о воцарении была внесена за несколько дней до этого и версия "Завещания" существовала только в последние дни апреля — максимум первую неделю мая.
Скорее всего, она иссякла скорее, иначе гонцы, уже с 28 апреля выезжавшие по городам и весям России с крестоцеловальными грамотами новому государю, разнесли бы ее по всей стране. Конечно, нужно учитывать, что пишущие современники, фиксировавшие подобные сообщения из столицы, под давлением очередных официальных объявлений принимали новые версии, не успев записать старые, а то и правили свои труды, да так, что прежний текст исчезал совершенно.
С помощью ножниц и клея несколько раз редактировал свои повременные записи составитель "Спасо-Прилуцкого летописца". К счастью, клочок бумаги с заметкой о воцарении Петра остался в рукописи — то ли по ошибке, то ли благодаря сознательной небрежности автора он был приклеен к странице вместо вырезанного фрагмента. Это единственное современное свидетельство бытования правительственной версии "завещания" Федора[15], поскольку грамоты, с которыми отправлялись в путь первые гонцы, не сохранились. Их пытались быстро заменить, позаботившись при этом и об "отпусках". Вослед первым гонцам летели сменщики с новыми объявительными грамотами, сообщавшими об "избрании" Петра на царство.
Прибытие такого гонца (с грамотой взамен первой) в Стародуб 6 мая зафиксировал в "Летописи Самовидца" Роман Ракушка-Романовский[16]. Разумеется, гетманская ставка была одним из первых адресов для грамот с новой версией, но путь туда был не ближний, так что предположение о вытеснении "завещательной" версии уже в первых числах мая находит подтверждение. На смену ей шла версия "избрания" Петра Земским собором, якобы состоявшимся 27 апреля. Она живописно изложена в "соборном акте", помещенном в Разрядной записной книге Безгласного стола за 27 апреля — 25 октября 1682 г., составлявшейся в Троицком походе царского двора в октябре.
Спрашивается, с чего бы царевна Софья, имевшая к этому времени реальную власть, и ее вернейший сподвижник думный дьяк Разрядного приказа Ф. Л. Шакловитый, ведавший царской походной канцелярией, вздумали сохранять версию уничтоженного восставшими еще 15 мая пропетровского правительства? Тем более что она не получила широкого признания и в пропаганде уже не использовалась! Тайна сия велика есть. Логично, однако, предположить, что дальновидные умы вступающего в свои права правительства регентства предвидели, что несколько лет спустя им придется обосновывать идеей "избрания" право на власть самой царевны Софьи.
Такой "акт", действительно составленный в 1687 г. Шакловитым и помещенный в "Созерцании" Сильвестра Медведева после "соборного акта" об "избрании" Петра, по понятным соображениям, не мог быть опровергнут противниками царевны. А после падения Софьи документ об "избрании" ее правительницей 29 мая 1682 г. послужил (и до сих пор служит историкам) важнейшим доказательством, что "стрелецкий бунт" против друзей юного и всенародно избранного Петра был направлен в пользу царевны, следовательно, ею же и устроен![17]
Но вернемся к нашему главному герою, благословившему в первой половине мая 1682 г. создание и распространение версии о "всенародном и единогласном избрании" младшего царевича. "Воззвание патриарха Иоакима ко всем государственным чинам и народу" со списками богомольно» грамоты об "избрании" Петра, изготовленными в патриаршей канцелярии[18], еще более, чем "соборный акт", подчеркивало "единомыслие" участников двухпалатного избирательного Собора и призывало к тому же всех россиян, подкрепляя эффект государевых обьявительных и крестоцеловальных грамот[19].
На основании иоакимовского воззвания сотрудник патриаршего летописного скриптория Исидор Сназин написал в Мазуринском летописце, что после смерти Федора "того ж часу избрали на Московское государство царем брата ево, государева, Меньшова царевича и великого князя Петра Алексеевича... мимо большова ево брата царевича Иоанна Алексеевича... И крест ему, государю, целоваша бояре, и окольничие, и думные, и стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и жильцы, и дворяне городовые, и дети боярские, которые в то время были на Москве, и стрельцы, и дворовые, и всяких чинов люди". Среди современников "избирательную" версию изложили еще автор "Поденных записей очевидца" и датский резидент Бутенант фон Розенбуш, но уже составитель патриаршего "Летописца" 1619—1691 гг., ведя рассказ в основном соответственно объявительной грамоте, уточнил, что наречение Петра было осуществлено патриархом Иоакимом с освященным собором и царским синклитом (а не Земским собором)[20].
Особую популярность "избирательная" версия приобрела только в памятниках петровского времени (включая «Гисторию» кн. Б. И. Куракина и "Записки" И. А. Желябужского), в которых утверждалось, что Иван Алексеевич был обойден из-за его слабого здравия[21]. Лишь в знаменитой "Подробной летописи" начала XVIII в. отмечено, что, поскольку «царевич Иван Алексеевич бе скорбен главою и слаб в здравии», патриарх Иоаким, без Собора и даже без синклита, "нарек" царем Петра столь быстро, что сторонники царевича Ивана даже не успели заявить свои претензии.
За созыв Земского собора, по словам "Летописца", первой выступила старшая сестра царевичей Софья Алексеевна. Именно царевна, призвав "патриарха с ликом святительским, и служащих царевичей, и князей, и бояр, и окольничих, и стольников, и стряпчих, и жильцов, дворян, гостей, предлагала, чтоб возведен был на престол больший царевич". Конечно, как ярый сторонник Петра, автор "Подробной летописи" считает, что Софья, Милославский и Хованские заранее сговорились со стрельцами. Поэтому царевна и ее друзья твердили, "что все стрелецкие полки желают быть на престоле царем Иоанну Алексеевичу, который и летами уже совершен". Противники Петра заявляли, что стрельцы боятся боярского правления при малолетнем государе и присяга ему грозит кровопролитием.
Хотя в этом рассказе явно звучат впечатления последующих событий и особо популярной в начале XVIII столетия версия "заговора" против Петра, летописец признает важнейшие обстоятельства, опровергающие господствующую точку зрения. Сторонники младшего царевича имели при дворе 27 апреля 1682 г. решающий перевес и пользовались эффектом внезапности. Созыв собора мог помочь уповавшим на воцарение Ивана оттянуть время, найти новых сторонников и реализовать более сильное право на престол старшего и совершеннолетнего наследника.
Согласно "Подробной летописи", именно патриарх вступил в бурный спор с царевной и ее немногочисленными сторонниками, заявив, что Петр уже венчан (видимо, имелось в виду: наречен). Можно допустить, что сверхстремительность наречения Петра не позволила даже приказным дельцам уловить точное время сего важнейшего события. Но как могла Софья, по признанию ее врагов, последние недели неотлучно дежурившая при постели больного брата[22], пропустить наречение Петра, происходившее (по признанию даже "соборного акта") над телом почившего Федора?!
Здесь возможны две версии. Одна — что Иоаким солгал царевне, зная, что она все равно не успеет переломить события.
Второй придерживалась значительная часть современников: она гласила, что Федор Алексеевич был отравлен заговорщиками. В этом случае последние могли начать церемонию крестоцелования и до завершения агонии, в уверенности, что царь не проживет еще некоторое время и все они не окажутся вдруг государственными преступниками. На наречение нового царя до смерти старого намекает, как кажется, "Летописец" видного придворного деятеля Андрея Яковлевича Дашкова[23]. В отравлении Федора были абсолютно убеждены восставшие стрельцы, солдаты и горожане, проводившие сыски и казни "отравителей", как рассказывают современные русские, польские, датские и немецкие источники.
При всей увлекательности возможного расследования дворцовых тайн ограничим обвинения против Иоакима тем, что он взял на себя личную ответственность за наречение Петра (позже по неблагодарности покончившего с патриаршим престолом) и не допустил созыва избирательного Собора. Ничего страшного, не правда ли? То, что кричала Софья о народных волнениях, об опасности восстания, Иоаким отбросил как несущественное. "И о том бы вопросили стрельцов и чернь, и что народу годно, то 6 исполнить, и будет царствие мирно и безмятежно!" — Премудрая царевна убеждала напрасно[24]. Патриарх уверенно вел своих сторонников к страшной смерти от рук презираемого ими народа.
Две погибельные ошибки Иоакима особенно поучительны. Первая: он со своими клевретами надеялся, неправо захватив власть, расплатиться с возмущенным народом крупными уступками и купить мир жестами справедливости и милосердия. Ведь патриарх знал, что столица бунтует. Не мог архипастырь не знать того, о чем давно писал своему правительству нидерландский резидент Иоганн фон Келлер и о чем был прекрасно осведомлен московский ученый Сильвестр Медведев! 30 апреля и 1 мая указами нового правительства (под председательством патриарха) были арестованы и приговорены к казни восемнадцать особо ненавистных стрельцам и солдатам полковников и один генерал. 1-го числа от двора были демонстративно грубым указом удалены ненавистные народу "временщики": Языковы и Лихачевы. Тогда же, по рассказу Медведева, для предотвращения разрастания "народного смущения" Иоаким направил к солдатам и стрельцам с уговорами "митрополитов, архиепископов и епископов, архимандритов и игуменов"[25].
Все эти массированные уступки не утишили народный гнев, но, по словам современных наблюдателей, лишь укрепили уверенность восставших, что бесчестная власть желает их обмануть и при первой возможности подвергнуть жестокой расправе. Агитаторы, выбранные на полковых собраниях стрельцов и солдат, при сочувствии народа "сказывали на бояр измену". Они разъясняли, что "бояре всем творят обиды и истеснение великое, суд и расправу чинят неправедно всему христианству ради мзды своей, сирых и бедных не щадя... нападают всякими неправдами, себя обогащают и домам своим прибытки чинят, а народ губят".
"И сего ради, — пишет свидетель восстания, — служилые люди, стрельцы и солдаты, между собой совет сотворили, всеми полками во единомыслии стали, говоря: Как бояре завладели всем государством! И возмутились все и восколебались: на бояр встанем, потому что бояре что хотят — то и творят... им от бояр терпеть невозможно!" Петр Алексеевич "вельми юн, только 9 лет и 11 месяцев, как ему государством владеть, если не боярам богатеть? И народ весь погубят!... И будут царством владеть паче прежнего, и людьми мять, и обидеть бедных, и продавать .
Переданная многими русскими и иноземными современниками народная молва гласила, что Иван Алексеевич "в возрасте, можно ему, государю, царствовать". Потому-то и отстранили его коварством от престола, "дабы царствовать меньшему брату... а государством владеть и людьми мять им, боярам". "Стрельцы беспрестанно толковали, что избрание нового царя произошло незаконно, что не может быть, чтобы старший царевич Иван отказался по болезни, что это сделано партией изменников... Лучше сломать им шеи".
Не вдаваясь в детали ярких рассказов о народном возмущении, скоро выразившемся в вооруженном восстании (их легко представит себе каждый россиянин), отмечу главное решение стрелецких и солдатских советов. Зачинщики восстания "лучше избрали смерть, нежели бедственный живот". Они "себе положили крепкую заповедь... чтоб в том своем... умышлении стоять крепко и друг за друга головы положить неизменно". Не догадаться о будущих событиях, получая донесения, как народ повсеместно затаскивает на сигнальные башни-каланчи ведомых "ушников" (доносчиков) и, раскачав за руки за ноги, под крики "любо! любо!" швыряет вниз, — было весьма трудно.
Вторая гибельная ошибка патриарха состояла в том, что, пытаясь выбить идейное оружие из рук восставших, он усугубил впечатление от цинизма верховной власти, выступив с вестью о "всенародном и единогласном избрании" Петра. Иоаккм не понял, что подобные идеи воспринимаются "с глубоким удовлетворением", только когда весь народ находится под караулом, когда никто ровным счетом ничего не может сделать. На сей раз караул был возмущен больше всех, а людям, по крайней мере москвичам, было что предпринять, чтобы расправиться с обнаглевшей, заевшейся и веками презирающей "черный люд" верхушкой, лживо вещающей от лица народа российского.

"В мелочь!"

Как бы ни трепетал патриарх Иоаким перед войной, во время народного восстания он держался с поразительным хладнокровием. Правительственная коалиция под его руководством занималась в начале мая 1682 г. преимущественно дележом полученной власти. Как всегда, альянс, приведший к победе дворцового переворота, оказался слишком широким для дележа государственного пирога. Первыми от него были отстранены Языковы, Лихачевы, Апраксины, Дашковы и т. п., использованные, по меткому замечанию современника, "как сильное орудие" в руках закулисных организаторов. Затем к чинам и должностям, расталкивая старые и заслуженные роды, устремились Нарышкины и их ближайшие друзья.
"Все те, кто в годы правления покойного царя был в опале, — писал датский посол в Москве Гильдебрандт фон Горн, — оказались снова возведенными в прежнее достоинство"[26]. Особую надежду Иоаким и его главные соучастники по перевороту возлагали на восстановленного в чинах Артамона Сергеевича Матвеева. Спешно прибыв в Москву, Матвеев долго беседовал при закрытых дверях со своим старым товарищем князем Юрием Алексеевичем Долгоруковым, державшим в руках управление военными ведомствами, и, конечно, с патриархом, который с облегчением передал новоприбывшему место главы правительства. Артамон Сергеевич принял новопридуманную должность "великого опекуна" при малолетнем царе Петре.
Иоакима не волновало, что захват власти Матвеевым и обыкновенная для выскочек наглость, с которой Нарышкины держались при дворе, раскололи союз царедворцев, приведший на трон Петра. По всей Москве ходили слухи, что возглавивший аристократическую оппозицию князь Одоевский публично дал» Ивану Нарышкину пощечину и обозвал "собакой". Но союз известных карателей — Матвеева и Долгорукова — при поддержке патриарха мог не опасаться недовольства аристократии: кто, кроме них, мог "пресечь бунт"?
Датский резидент фон Розенбуш доносил своему правительству, что возвращению Матвеева во дворце "все были рады, даже недовольные, надеясь, что он положит конец всем беспорядкам стрельцов и предотвратит грозящие беспокойства. Он выразил свое неодобрение... потворству стрельцам, на которых чем свободнее оставлять узду — тем более склонны они делаются ко всяким недовольствам". Тем временем, заметил резидент, "у стрельцов шли речи, что при дворе решено казнить смертью зачинщиков доброго дела, а большую часть разослать по гарнизонам в дальние города". Ободренные Матвеевым государственные мужи уже похвалялись, что вскоре обвесят трупами бунтовщиков всю огромную окружность Земляного города[27].
Патриарх и его друзья были ослеплены мнимым могуществом верховной власти. Они понимали, конечно, что указ прекратить расправу над стрелецким начальством и тем более распоряжение шести полкам московских стрельцов выступить "на башкирцев" вызовут недовольство служилых. Они знали, что стрельцы и солдаты уже неоднократно участвовали в народных бунтах, во множестве переходили на сторону восставших горожан или казаков Разина. Но Иоаким, Матвеев, Долгоруков и иже с ними не могли даже отдаленно представить себе мощь и организованность восстания всех полков московскою гарнизона.
Князь Ромодановский, его генералы и другие герои последней турецкой войны могли бы раскрыть правительству глаза на истину: охваченные волнениями полки являлись главной ударной силой российской армии. Но командиров новой регулярной армии не спрашивали, а те, кто не видал "выборную" пехоту в деле, отказывались понимать, что во всем государстве нет силы, способной ей противостоять.

Отступление офтальмологическое: о хронической глазной болезни господ

Прежде чем упрекать патриарха Иоакима за недооценку опасности восстания стрелецких и солдатских полков, следовало бы сурово обвинить прославленного воеводу князя Юрия Долгорукова и бывшего стрелецкого полковника Артамона Матвеева. Однако, во-первых, они не участвовали в сражениях последней войны, а во-вторых, их ошибка характерна для власть предержащих вообще и феодального государства в особенности.
Попробуйте представить себе полк рейтар: стальную стену закованных в латы дворян-кавалеристов, каждый из которых вооружен карабином, парой пистолетов и палашом. На их фоне даже солдаты в шлемах и кирасах, с мушкетами и шпагами выглядят мелковато, а уж стрельцы, "защищенные" одной каской и суконным кафтаном, вооруженные ружьем, бердышом-секирой да саблей, — вовсе не смотрятся. От атаки тяжелой кавалерии дрожит земля, любому наблюдателю покажется, что "мужики"-пехотинцы будут вмиг растоптаны.
Так думал бургундский герцог Карл Смелый, бросая своих блистательных рыцарей на пехоту нищих швейцарцев. Было уверено в победе французское дворянство, атакуя английских мужиков-лучников при Пуатье и Азенкуре или фламандских бюргеров при Креси. То же искажение зрения присуще и современным генералам: мысль задавить танками упорствующих в защите города пехотинцев посещает их с устрашающим постоянством.
Увы, история напрасно показывает господам поля сражений, заваленные грудами железа, над которым уже много веков торжествует простое сукно. Еще меньше убеждают власть имущих примеры стойкости вооруженного и организованного простонародья, доведенного очередным безумным правительством до отчаяния. А чтобы сложить два этих обстоятельства — силу пехоты и факт, что набирается она всенепременно из "мужиков", непривилегированной серой массы, — правитель должен обладать воистину гигантскими умственными способностями.
Иоаким и его друзья скорее всего не представляли самой возможности общего восстания служилых и посадких людей столицы. Несмотря на то что стрельцы и солдаты неделями упорно готовили это восстание, правительство было захвачено врасплох, так что не смогло показать даже видимость сопротивления. Но давайте, с помощью записок современников, посмотрим на происходившее в Москве сами.
В понедельник 15 мая 1682 г. — по церковному календарю на память убиения св. царевича Димитрия Углицкого — с восхода до полудня в Москве было солнечно, тепло и тихо. Внезапно в стрелецких слободах раздались выстрелы вестовых пушек, застучали барабаны, забили в набат у приходских церквей. Тревожный звон колоколов катился по столице от окраин к центру, охватывая улицу за улицей. Оказавшиеся вдруг по всей Москве стрельцы и солдаты (заранее выбранные товарищами за речистость) объявляли народу боярскую измену: отравление доброго царя Федора и подготовленное уже убийство царевича Ивана. Везде собирались народные толпы, вооружались дубьем и дрекольем, тянулись к Кремлю, где измена свила свое змеиное гнездо.
Холодный вихрь налетел на столицу, по небу побежали мрачные тучи, людей охватил трепет. Купцы и торговцы заперли лавки, все были на улицах, по которым уже шли в полном вооружении полки стрельцов в ярких цветных кафтанах и солдаты в черных латах. Ветер развернул их овеянные славой знамена, проглядывавшее меж облаков солнце сверкало на мушкетах и бердышах, копьях и алебардах, на начищенных стволах пушек. Служивые шагали с музыкой, бодро и решительно, "как на неприятеля иностранного" — прямо в распахнутые стрелецкой охраной ворота Кремля: Спасские, Никольские, Троицкие и Предтеченские.
Патриарх не успел опомниться, как царский дворец, Чудов монастырь и его палаты были окружены стрельцами и солдатами, пришедшими со всех сторон с изумительным "стройством". Толпа боярских холопов, дожидавшихся хозяев на Ивановской площади, ни на миг не остановила колонн восставших. Несколько залпов регулярной пехоты — и оставшиеся в живых холопы рассеялись, как будто их и не было, вместе с конями и каретами. Воткнутые в землю по военному обычаю копья и бердыши сверкали стальными лезвиями, направленными в сторону дворца. Музыка умолкла, все звуки заглушал большой городской набатный колокол. А за стенами Кремля колыхалось народное море, дожидаясь выдачи "изменников-бояр" на расправу.
Некоторые бояре, превозмогая страх, выходили из дворца говорить с восставшими — и убегали обратно в ужасе. Придворные послали за патриархом, вывели царя Петра и царевича Ивана на всеобщее обозрение. Иоаким сошел с Красного крыльца прямо к ощетинившимся оружием рядам служилых.
Некоторые, казалось, смутились и заколебались, узнав, что царевич Иван жив, поддались слезным мольбам патриарха не губить царство и унять мятеж. Но колебание длилось недолго. "Замолчи, не слушаем тебя, потому что ты лжешь! Не нужно нам ни от кого советов!" — закричали восставшие. Патриарх поспешил скрыться в свои палаты.
Не только Иоаким — все придворные я духовенство были охвачены ужасом, когда восставшие стали читать список "изменников бояр и думных людей" и потребовали выдать по нему около 40 человек, начиная с Артамова Матвеева и Нарышкиных, обезумевших до того, что стали стрелять сверху в неподвижную стену стрельцов. Было ясно, что правители сами себя не выдадут — а стрельцы и солдаты уже начали обрубать древки копии, чтобы не длинны были в царских палатах бояр колоть. Мать Петра царица Наталья Кирилловна поспешила увести сына с Красного крыльца — это стало знаком, по которому восставшие через все входы и лестницы ринулись во дворец.
Пойманных "изменников" выбрасывали с переходов и из окон, подхватывали на копья, волокли на Красную площадь и под крики народа "Любо! Любо!" рубили бердышами в мелочь — на кусочки не больше пельменей. Первым убили Артамона Матвеева, за ним последовали князья Ромодановские, которым служилые не могли простить сдачи Чигирина, администраторы, особо отличившиеся в притеснениях и грабеже народа, придворные и лекари, обвинявшиеся в отравлении царя Федора. Особенно рьяно искали Нарышкиных, видя в родичах юного царя Петра главных "изменников", получивших наибольшую выгоду от боярского переворота.
Бряцая оружием, служивые рыскали по дворцу, переворачивая даже государевы постели. Однако Нарышкиных прятала вся царская семья, — даже сильно не любившие их царевны клана Милославских и юная вдова царя Федора, хоромы которой, из уважения к горю царицы, не обыскивали. Царевны, и особенно Софья Алексеевна, увещевали служивых столь смело и красноречиво, что те отступали, нередко едва не добравшись до спрятанных царедворцев. Зато досталось цареву имуществу и тем несчастным, кто поддался ужасу и спрятался, хотя не был в списке "изменников", или оказал сопротивление.
Патриарха Иоакима нисколько не вдохновляли редкие примеры мужества Царедворцев. Он велел запереть двери патриарших палат, но их тут же вырубили; в Крестовой палате и личных покоях Иоакима все перевернули. Его дворецкого связали веревкой и пытали о спрятанных изменниках, не единожды выбрасывая из, окна и затаскивая обратно. Кремль строго охранялся, и обыски периодически возобновлялись три дня, пока царская семья не выдала на расправу Ивана Нарышкина и не обещала сослать в дальний монастырь его отца Кирилла, прочившего себя, по мнению восставших, на роль Бориса Годунова.
Добившись от обвиняемых признания в отравлении Федора, служивые 17 мая казнили их и прекратили кровопролитие. Они оставили в живых всех, кого не успели казнить по списку "изменников". По списку и случайно в столице было убито 17 человек, имевших отношение ко двору; 26 человек сослано и трое прощено восставшими. Гораздо больше жертв оказалось среди самих служивых и горожан, которые при обысках во дворце и домах знати не удержались от соблазна пограбить. Всех уличенных в похищении хоть самой малой вещи восставшие безжалостно казнили на Красной площади в назидание другим.
Установленный в столице железный порядок пугал патриарха — да и всех способных к рассуждению представителей "верхов" — гораздо сильнее, чем обычный бунт. Восставшие даже заперли Кружечный двор, с которого развозились по питейным заведениям горячительные напитки... Они не просто победили, а стремились закрепить свою победу, выступив гарантами мира и спокойствия в столице.

Двоевластие

Московские стрельцы назвали себя государевою надворною пехотою (в противовес дворянству, обычно служившему в конном строю) и заявили о праве на участие в государственной власти. "Тщались безумные и глупые государством управлять!" — писал в раздражении очевидец событий, знаменитый ученый и просветитель Сильвестр Медведев. Это не оговорка историка. Современные исследования показывают, что выбранные общими собраниями представители восставших не только передавали их требования во дворец, но и принимали участие в непосредственной работе приказов.
Восставшие, подчеркивает Сильвестр, "безумством своим хотели правительство стяжать". "Странное дело! — восклицает историк. — Невегласам-мужикам владеть или начальствовать людьми разумными и величайшим господам и самодержцам всего многонароднаго государства указывать". Но что, если господа отнюдь не разумны?! Тогда государство ждет владычество "сеймов многонародных" — и гибель. Гибель того православного самодержавного Российского царства, которое и Медведев, и его противник в деле просвещения патриарх Иоаким считали единственно справедливым.
Восстание в Москве показало, что правители должны нести ответственность перед народом. Несправедливая власть не может существовать, она не имеет права на существование и закономерно уничтожается озлобленными подданными. Но это не значит, что перемене подлежит сама структура власти... И восставшие москвичи, и патриарх, и вышедший из городского "простонародья'' Медведев видели идеальную форму правления в абсолютной монархии.
Максимальные требования восставших сводились к возведению на престол способного к делам государя и закреплению за "надворной пехотой" (как представительницей всех служилых по прибору людей) права "советовать" монарху, которое имели светские и духовные феодалы, права пресекать именем государя злоупотребления отдельных чиновников. Эти требования, не выходившие формально за рамки идеологии абсолютизма, вели тем не менее к глубоким изменениям соотношения сил внутри Российского государства.
При всей своей ограниченности они вызывали у верхов, по наблюдению датского посла фон Горна, ощущение "разрушения всего государства". Приказные люди, подьячие, судьи, придворные, видя "дерзость" восставших, "с Москвы разбегошася". И почти все приказы "опустели безлюдством", и у всех власть имущих "бысть ослабление рук". Патриарх Иоаким даже не попытался покинуть столицу, но совершенно отошел от политики и лишь исправно отправлял церковную службу в Успенском соборе.
Бегство придворных и чиновников из столицы, их отказ сотрудничать со стрелецкими выборными еще более смещали в пользу восставших баланс власти в Москве, способствовали углублению социальной направленности политического конфликта. Все большее число городов примыкало к Московскому восстанию.
На авансцену, по законам исторической драматургии, должен был выступить мудрый политический деятель, спасающий Российское государство от социально-политической "смуты". Таким деятелем стала царевна Софья Алексеевна. Именно она оказалась на первом плане в момент взрыва народного восстания, когда правительство Матвеева и Нарышкиных было уничтожено, Боярская дума, вынашивавшая планы жестокой расправы со стрельцами, парализована ужасом, а царская семья не имела иного лидера, способного принимать здравые решения и лично говорить с народом.
Софья выступила в критический для "верхов" момент, в условиях "вакуума власти". Многие увидели в этом руку самого Бога, который если и наказует царство, то не оставляет вовсе "без промысла своего". Но как быть, если по московской традиции царевна не могла править и не должна была даже показывать свое лицо никому, кроме членов царской семьи и избранных бояр?
Восставшие не обращали внимания на статус "зазорного лица", закрепленный за царевной дворцовой традицией. Им было необходимо, чтобы кто-то здравомыслящий мог говорить от имени царской семьи и выполнять их требования. Мудрая и красноречивая ученица Симеона Полоцкого прекрасно подходила на эту роль. Значительно сложнее царевне было непосредственно использовать в своих целях государственный аппарат. На помощь ей пришла придворная группировка, лидером которой стал князь Василий Васильевич Голицын.
Пока Софья принимала на себя основные тяготы общения с восставшими, Голицын вступил в союз с влиятельнейшими в Думе князьями Одоевскими и некоторыми другими "смысленными" боярами. Он привлек на свою сторону группу молодых военных и приказных деятелей, среди которых выделялся талантами думный дьяк Разрядного приказа Федор Леонтьевич Шакловитый.
Патриарх бессильно наблюдал, как новая группировка энергично захватывает ключевые посты в государственном аппарате, позволяя царевне Софье эффективно проводить в жизнь ее решения, как Голицын с товарищами, имея столь сильную поддержку от имени царской семьи, становятся правительством, несмотря на явную неприязнь большинства царедворцев — участников переворота в пользу Петра. Конечно, Иоаким и его сторонники надеялись, что власть нового правительства не продолжится после подавления восстания, когда Софья и Голицын отыграют свои роли. Патриарх недооценил премудрость царевны и гибкий дипломатический ум князя — они не стали ни орудием двора, ни игрушкой в руках восставших, а двинулись собственным политическим путем.
Вместо того чтобы грозить восставшим казнью, как это делали представители разгромленного правительства, царевна взяла на себя "великий труд" ежедневно уговаривать стрельцов и солдат жить мирно, оставить "всполохи" и верно служить своим господам. Однако восставшие, в ряды которых вступило множество беглых крестьян и уклонявшихся от тягла горожан, "не укротились". Стрельцы и солдаты требовали недоплаченного им за 20 лет жалованья. Царевна обещала выплатить эти деньги и дать еще по 10 рублей каждому.
В целом это составило колоссальную сумму, которой казна не располагала. Но Софья понимала, что отказать восставшим правительство не может, если хочет сохранить власть, и смотрела далеко вперед. Большую часть денег она велела собрать с крестьян, принадлежавших церковным учреждениям, с чинов Государева двора, с дьяков и подьячих. Стрельцы, солдаты и горожане одобрили эти меры, не замечая, что денежными сборами "они, служивые, людей во всем государстве к оскорблению привели".
Далее, продолжая разговоры с выборными людьми восставших, Софья "благоразумным своим и мудрым приветом уговорила" их очистить Красную площадь от останков казненных. Вместе с другими царевнами она собрала Боярскую думу и освященный собор, чтобы удовлетворить требования восставших о возведении на престол взрослого царевича Ивана Алексеевича и "помыслить... как бы народное колебание и мятеж в царствующем граде усмирились". Иван был возведен на престол, но средств для "усмирения" восстания бояре и церковные иерархи не сыскали.
Трудность состояла в том, что "верхи" мыслили "усмирение" народа как экзекуцию, для которой не имели тогда ни сил, ни возможностей. В то же время именно страх перед расправой поддерживал накал восстания. Софья догадалась избрать другой путь борьбы с "бунтом": она призвала к себе выборных "и службу их похваляла", обещая, что "впредь за их службу им их государская милость будет". В знак своей милости государи Иван и Петр повелели поить и кормить по два полка в день из дворцовых запасов.
Правительство полностью удовлетворило челобитную восставших, в которой они изложили свои сословные требования. Это обращение к правительству было весьма мирного свойства, отражало стремление к стабилизации положения в столице и государстве. Восставшие доказывали свою правоту в расправе с "изменниками" и требовали выдать им "государские жалованные грамоты за красными печатями", с целью обезопасить себя от преследований за содеянное: чтобы их "Московского государства бояря, и окольничие, и думные люди... и никто никакими поносными словами, и бунтовщиками, и изменниками не называли... и без подлинного розыска их и всяких чинов людей никого бы в ссылки напрасно не ссылали, и безвинно кнутом и батогами не били и не казнили".
Восставшие писали, что они искони верно служат государям и против всех российских неприятелей бьются, не щадя голов своих, что с их стороны "никакого злого умышления на наш государский дом, и на наш государский синклит (совет. — А. Б.), и на весь чин Московского государства думы нет и не бывало... а и впредь обещаются они служить и радеть... государям со всякой верностью". Действительно, в конце мая и в июне, когда писались челобитная и жалованная грамота, стрельцы, солдаты и иные служилые люди по прибору поддерживали в Москве порядок и аккуратно выполняли распоряжения правительства (которое, в свою очередь, не давало повода для нового взрыва народного гнева). Значительным успехом Софьи было то, что стрельцы отмежевались от движения холопов, твердо обещав не иметь с подневольными людьми никакого "приобщения и думы". Их позиция была пронизана стремлением внести порядок в дела государства.
Они требовали покончить с "посулами" (взятками) в приказах, которыми славились дьяки и подьячие, и ликвидировать саму основу взяткобрательства, "безволокитно" завершив все "невершеныя и крепостные дела" "всяких чинов людей". Пресечение приказной волокиты и мздоимства было насущной задачей, и восставшие выражали в своем требовании общегосударственные интересы. Не менее важными для страны были их требования положить конец разворовыванию государственной казны, порождаемому бесконтрольностью чиновников.
В челобитной предлагалось передать прием и расход казенных денег по всем приказам в руки выборных горожан, дабы "государственной казне никакой порухи не было". Под контроль должны были попасть и сборщики денег на местах — по кабакам, таможням и т. п. Их следовало постоянно проверять по книгам денежного прихода. Восставшие указывали, что дьяки и подьячие многие годы давали государственные деньги в долг купцам и промышленникам, получая за это немалые "посулы". Разошедшиеся казенные средства необходимо было взыскать.
Ряд справедливых требований касался положения наиболее боевитой и организованной части восставших — стрелецких полков. Стрельцы жаловались, что выдаваемых им "подъемных денег" не хватает на покупку и пропитание коней и снаряжения для похода, что им приходится из своих денег содержать артиллерийский парк и покупать все полковое имущество, начиная со знамен, отчего они "разоряются все без остатку". Когда стрельцы уходят на службу, их жены и дети не могут получить в Москве из приказа причитающееся им "на прокорм" жалованье без "выворота и от дьяков и от подьячих без выкупа" (то есть без вычетов и мздоимания). "Для своих прихотей" мелкие начальники — пятидесятники, десятники и урядники — безжалостно бьют стрельцов кнутом и батогами.
Стрельцы просили не взимать выданного вперед жалованья на отставленных товарищах и семьях погибших, запретить полковникам заставлять своих подчиненных работать на них и отбирать их "изделья". Наконец, служивые просили освободить их от весьма утомительной службы по сбору продовольственного налога и выдаче хлебного жалованья, соблюдать очередность в высылке на службу и смене разных полков (за что чиновники тоже требовали взятки). При удовлетворении этих требований основные участники восстания — стрельцы и солдаты московских полков, пушкари, затинщики, купцы и посадские люди, ямщики — обещали полное повиновение властям и службу государям "без всякого прекословия".
Особое внимание современников привлекла идея восставших увековечить память о своем выступлении в защиту государства каменным столпом на Красной площади. Они хотели "будущим родом в память написати" на столпе "побиенных вины и их стрельцов радение". Памятный столп на Красной площади был возведен, а требуемые восставшими жалованные грамоты отпечатаны в кремлевской Верхней типографии.
Софья, Голицын, Одоевские и другие придворные, выступившие на борьбу с восстанием, обманывали стрельцов, солдат и горожан своим видимым примирением с требованиями народа. Патриарх Иоаким не смел противиться решениям правительства и беспрекословно венчал на царство двух царей — Ивана и Петра — одновременно. Тем не менее авторитет официальной Церкви падал. Стрельцы не тронули Иоакима, хотя знали о его роли среди "изменников". Они просто лишили патриарха "караула" для расправы со староверами, зажигательные речи которых все более возбуждали Москву против никонианских церковных властей.

Бунт староверов

Вспыхнувший в Москве бунт поборников старой веры был подавлен 5 июля 1682 г. главным образом благодаря "премудрости и добропохвальному мужеству" Софьи Алексеевны.
Сильвестр Медведев увидел в царевне пример "Новой Деворы", богодухновенной девы, спасшей Русскую православную церковь от погибели и разорения. Его идейный противник Савва Романов, описавший события с противоположной стороны[28], совершенно солидарен с Сильвестром в том, что именно Софья — и исключительно она — нанесла поражение "правому делу" староверов.
Романов и Медведев констатировали неспособность Иоакима и всех церковных иерархов справиться с мощным движением староверов без активной помощи светской власти. По Медведеву, речь шла об общей опасности для всех приверженцев официальной Церкви, о невозможности вести полемику с раскольниками, которые "разодрали" специально изданную тогда Иоакимом полемическую книгу и не слушали никаких увещаний. По Романову, патриарх попросту не смог вести спор самостоятельно и был спасен ухищрениями Софьи.
Сильвестр уверяет, что вожди староверов готовили убийство патриарха; тот вынужден был настаивать на "прениях" с раскольниками в присутствии государей, просить светскую власть о защите. Савва пишет, что не только князь Иван Хованский, поставленный Софьей во главе Стрелецкого приказа, но даже царица Наталья Кирилловна поддерживала связь со староверами, предупреждая их о "дьявольском вымысле" царевны (которую мать Петра, оправдывая свою кличку "Медведица", ненавидела с лютостью). Оба историка событий сходятся на том, что действия Софьи в этот критический для официальной Церкви момент продемонстрировали ее незаурядные политические таланты.
Прежде всего, царевна предложила патриарху устроить "прения" во дворце, в Грановитой палате, а не на Лобном месте или в патриарших хоромах, где Иоаким легко мог стать жертвой фанатиков. Получив сообщение, что стрельцы готовы поддержать староверов, она сумела провести совещание с частью стрелецких выборных и установить, что слух сильно преувеличен, что большинство служивых безразлично к пропаганде вождей староверов.
Драматическая сцена разыгралась в тот день в царском совете. Здесь было объявлено тайное "доношение", чтобы цари и члены царской семьи не ходили с патриархом и церковными властями в Грановитую палату, "а если пойдут, то им от народа не быть живым!" Софья, разгадав, сколь выгоден этот слух староверам, проявила "велие дерзновение" и заявила: "Если и так, то будь Божья воля; однако не оставлю я святой Церкви и ее пастыря, пойду туда". Она увлекла за собой прославленную набожностью и меценатством тетку — царевну Татьяну Михайловну, сестру — царевну Марию Алексеевну, и даже царицу Наталью Кирилловну, цеплявшуюся за любую видимость власти.
На пути Софьи встали перепуганные бояре, узнавшие, что если царевна выступит на защиту патриарха, то подвергнет опасности не только свою жизнь: побиты будут и царедворцы, как это уже было недавно в дни взятия Кремля восставшими. "Ужаса смертного исполненные" бояре умоляли Софью Алексеевну, "дабы она, великая государыня, с патриархом и властями в Грановитую палату идти Не изволила и себя бы и их от напрасной смерти освободила".
Но Софья, "ни мало прошению их внимая", двинулась в Грановитую палату сама и повелела звать патриарха, указав ему безопасный путь по внутренней дворцовой лестнице. В отличие от перепуганных царедворцев и узколобых интриганов, вроде Хованского и царицы Натальи Кирилловны, Софья Алексеевна понимала, чем грозит правительству разрушение церковной иерархии. Но преодолеть страх и выступить на защиту патриарха было мало. Следовало сокрушить мощное движение старообрядцев.
Кремль был заполнен толпами народа, приведенными на "прения о вере" зажигательными речами гонимых приверженцев старины. Софья знала, что большинство собравшихся не разбирается в богословских разногласиях, но все ждут крупных событии. В состязании за "правую веру" на площади старообрядцы имели бесспорное преимущество: тесная связь с "мужиками" сделала их настоящими народными трибунами.
Лишая народ зрелища, Софья Алексеевна оставляла собравшимся ощущение причастности к важнейшему для государства делу. По площади от патриарших палат на Красное крыльцо двинулась внушительная процессия во главе со знаменитым книголюбом архиепископом Афанасием Холмогорским. Московские священники и монахи торжественно несли во дворец "множество древних книг" — материалов для предстоящего спора. Внимание многих из собравшихся было переключено со стихийного возмущения против церковных иерархов на интерес к столь основательно приготовляемой полемике.
Тем временем патриарх Иоаким и его приближенные из числа высших церковных чиновников пробрались во дворец скрытыми переходами, и Софья Алексеевна "начала со святейшим патриархом и со всеми властями об укрощении возсвирепевшего народа советоваться". План поведения в Грановитой палате был составлен, но чуть не сорвался в самом начале. Вбежавший в Переднюю палату князь Иван Хованский "сказал, что народ зело кричит, и просят" патриарха с архиереями немедля выйти "ради веры состязания".
"Они того ожидают, — говорил боярин Иоакиму, -— а государям они ради их государских младых лет там с тобой быть не хотят. И государям он, князь Иван, доносил: если патриарх от вас, государей, к народу, его ожидающему, на площадь с властями вскоре не пойдет, то народ как и прежде к ним, государям, в Верх хочет идти с оружием, патриарха и всего освященного чина на убиение". Если же патриарх откажется, говорил перепуганный боярин, "тогда опасен он, чтоб и им, государям, от свирепства народного чего не учинилось, и от того бы боярам напрасно не быть побитым!"
Бояре перепугались, но Иоаким наотрез отказался без царей идти к народу. Это был момент смертельной опасности для официальной Церкви и, возможно, для всех "верхов". Медведев справедливо указывает, что, уклонись тогда Иоаким от "прения" с вождями староверов, и "не только святейший патриарх с властями в тот день от свирепого народа были побиты, но и все бы священного чина были смерти преданы". Уже среди видных деятелей государства "страх смертный от народной дерзости... и здравые умы поколебал", но Софья Алексеевна вновь спасла положение.
Ободрив патриарха и церковные власти краткой энергичной речью, она заявила боярам, что Бог призывает всех, церковных и светских властителей, "стать единодушно друг за друга". Она сама, без царей двинулась в Грановитую палату, говоря, что "готова душу свою днесь без всякого страха положить;... и если кто со мною хочет идти — тот мне да последует!" Староверам было объявлено, что их хотят выслушать во дворце царевны, которым "на площади быть зело зазорно"; состоится, дескать, еще не собор, а слушание челобитной вождей раскола.
Уповая обратить царевен в свою веру, те покинули собравшийся в Кремле народ и пошли во дворец, сделав решающий шаг к собственной гибели. "Не ходите в палату, — кричали староверам из толпы, — если пойдете, худо будет, обманут вас там лукавством своим!" Действительно, как только раскольничьи полемисты были отделены стрелецким караулом от толпы, на них кинулись из засады до 300 приходских священников. Завязалась драка — ее прекратили стрельцы, избив немало попов. Царевна, наблюдавшая сцену из окна, утвердилась в мысли, что ключом к решению проблемы является именно настроение служивых, желающих постоять за правду и порядок.
Софья села на царский трон, а на второй трон посадила тетку свою царевну Татьяну. Перед ней, в креслах, заняли места царица Наталья, царевна Мария и патриарх Иоаким. Ниже, "по степеням", разместились 8 митрополитов, 5 архиепископов и 2 епископа. Чинно расставила царевна остальных духовных лиц, бояр и других придворных (побоявшихся потерять честь, оставив царскую семью). Специальное место отвела она выборным людям "из солдатского, и пушкарского, и стрелецких всех полков", которые в результате восстания получили доступ в царскую Думу.
Лишь после того как все причтенные к Думе и освященному собору заняли свои места, в палату были допущены представители староверов. Те тоже старались придать себе внушительности, неся в руках древние книги и иконы, аналои и свечи. Но контраст был разителен. На фоне блистающего драгоценностями, чинно выстроившегося двора сгрудившиеся в центре палаты "ревнители древнего благочестия" выглядели убогими оборванцами, "грубыми мужиками".
Софья Алексеевна, отбросив формальности, согласно которым говорить с посторонними члены царской семьи должны были через придворных, немедленно перешла в наступление, использовав временное замешательство старообрядцев, чтобы навязать им свою игру. Она спросила "оных раскольников", чего ради они так невежливо и необычно, с таким дерзновением и наглостью пришли к царскому величеству в палаты, как к иноверным и Бога не знающим? Как без царского повеления и патриаршего благословения они по московским улицам и ныне в Кремле прелести своей раскольничей учить смели и простой народ возмутили?
Староверы попались на удочку прилежной ученице Симеона Полоцкого и своим ответом противопоставили себя всем присутствующим. Они сказали, что "пришли веру утвердить старую, ибо ныне у вас принята вера новая, и вы все в новой вере пребываете, в ней же невозможно спастись, и надобно старую!"
Софья немедля нанесла рассчитанный удар. "Что есть вера? И какая старая и новая?!" — спросила она, повергнув оппонентов в замешательство — ведь разногласия касались главным образом церковных обрядов, а не догматов. Староверы не были подготовлены к богословскому диспуту в стиле западноевропейских схоластов. Использовав их колебания, царевна вновь спросила: "Почему в таком великом деле нет с вами ни одного знатного в Российском государстве человека ни из какого чина?" — Тем временем сторонники старой веры выдвинули из своей среды оратора, способного вести спор с царевной, — яркого полемиста и писателя Никиту (прозванного врагами "Пустосвят").
Иоаким готовился к спору с ним основательно. Работавшие на патриарха книжники составили ему письменный ответ Никите, отпечатанный ночью в 160 экземплярах[29]. Публичное чтение этих "тетрадей" среди симпатизировавших староверам москвичей не удалось: бедного попа, который распространял патриарший опус, чуть не побили камнями, так что товарищи Никиты вынуждены были заступиться за него. В Грановитой палате Никита не дал патриарху воспользоваться домашней заготовкой, построив свое обличение по-новому. Видя, что Иоаким затрудняется отвечать, в спор вмешался Афанасий Холмогорский, но староверы заметили: "Что ты, нога, выше головы становишься?!"
Однако Софья не была бы политиком, если бы не умела заблаговременно собрать сведения о противнике. Она указала, что Никита неоднократно переходил от официальной Церкви к расколу и обратно, что он давно отлучен и проклят освященным собором, и запретила ему говорить. Принудив растерянных староверов к молчанию, Софья Алексеевна вновь спросила их: "По что приидоша?" В молчании те лишь смогли подать ей написанную заранее челобитную, которую царевна и велела кому-то из придворных читать. "Прения о вере" весьма успешно обращались Софьей в рассмотрение властями жалобы подданных.
Староверы никак не могли добиться обострения ситуации, чтобы пустить в дело главную силу — собравшиеся в Кремле народные толпы, представ в качестве оскорбляемых борцов за справедливость перед стрельцами, и привлечь их на свою сторону. Это прекрасно понял Никита: криком он принялся вызывать на спор патриарха и освященный собор. Против Никиты выступил архиепископ Афанасий; оба начетчика схватились за грудки. Момент, однако, был совсем не подходящий: ведь чтение челобитной началось по общему согласию сторон. Да и в глазах полковых выборных, которым главным образом и адресовался эффект осуществляемой Софьей постановки, староверы успели уже много потерять.
Видя столь откровенное нарушение порядка, один из выборных отбросил Никиту от Афанасия, но сам попал в толпу раскольников; они, скрежеща зубами, "того выборного человека на кулаках пренесоша". Многократные призывы Софьи Алексеевны к порядку тонули в криках староверов. Тогда царевна перешла к следующему номеру своей программы, двинув вперед патриарха.
Вооруженный древним Евангелием и греческим манускриптом, Иоаким стал говорить стоящим близ него (а в основном стрельцам), что "всуе они возмутители безумствуют и тако велие смущение воздвигоша на святую Церковь!". Патриарх обращал внимание на "буйство и грубость'' оппонентов, ссылался на авторитет "прежних патриархов" и уверял, что его Церковь очень любит старые книги. Благоразумно не вдаваясь в детали, Иоаким указывал на многочисленные образцы этих "старых книг", содержащих якобы полнейшее опровержение раскольников. Наконец, он льстил самолюбию выборных, признавая их своими судьями, и выражал неуклонную готовность принять раны и смерть. Иоаким произнес хорошо продуманную речь, что неудивительно, учитывая, что его выступления писал такой выдающийся литератор, как Карион Истомин.
Речь достигла цели, заставив многих присутствующих умилиться, "видя крайнего своего архиерея такие слова болезненные со многими слезами произносящего". Староверы в ответ еще громче закричали, поднимая руки со сложенными двумя перстами, и отчасти уже приблизились к цели, вызвав волнение народа на соборной площади. В этот момент Софья Алексеевна, залившись слезами, вместе с царевнами и царицей Натальей сошла с трона и обратилась "ко всем, наипаче же к служивым выборным стрелецким людем", уверяя, что бесчинства "невегласов-мужиков" в столь высоком месте позорят весь царский род.
Царевна льстила служивым, говоря, что они царские "верные слуги, и оборонители святой православной веры, и Церкви святой, и всего нашего государства", что ныне и присно они служат при самом Государевом дворе. "А мы такой хулы не можем слышать, что отец наш и брат (цари Алексей и Федор. — А. Б.) еретики, — пойдем все из царства вон!" Плач царевны был направлен в самое больное место "надворной пехоты", считавшей себя гарантом стабильности в государстве.
И если так, говорила Софья сквозь слезы, "то что таким невеждам попускаете? Что их от такого мятежа не унимаете?" Мы не можем жить в подобном порабощении, лучше вместе уйдем в иные грады, о таком непослушании и разорении народу всему возвещать. Эта замаскированная слезами угроза также не укрылась от выборных. Их ответная речь показала, что служивые сделали ставку.
Представители стрельцов, солдат и пушкарей были удовлетворены оценкой их роли в государственных делах и обещали Софье "по указу вашему творити все". Только сегодня, сказали они царевне, сами видите, собралось много возмущенного народа; надо, по возможности, "день той препровадити", а то как бы самим не пострадать. А что вам с царями идти из столицы, отметили выборные в заключение, то этого не будет.
Раздался, правда, и другой возглас: "Пора, государыня, давно вам в монастырь; полно царством мутить; нам бы здоровы государи были, а без вас место пусто не будет!" Однако большинство служивых такой поворот дела не поддержало. Восставшие вовсе не собирались утратить возможность проводить важные для себя решения именем государей с помощью мудрой и милосердной царевны.
Плач царевен и бурная сцена "умоления" их чиновниками двора не покидать прении, а главное — твердая позиция стрельцов помогли частично разрядить ситуацию в Грановитой палате. Царица Наталья Кирилловна удалилась, но Софья осталась и постаралась смягчить обстановку. Чтение старообрядческой челобитной возобновилось. До самой вечерни царевна удерживала "прения" в русле схоластической дискуссии.
Стоявшая весь день на площади толпа устала. Наконец, под предлогом вечерней молитвы, Софья Алексеевна распустила собрание, возвестив "раскольникам, что указ им будет государский во иной день". "Идите же с миром", — возвестила царевна и сама покинула палату в окружении патриарха и архиереев. Уверенные, что "препрели" своих противников, староверы двинулись из Кремля с криком: "Победихом! Победихом!" Они были уже политическими мертвецами.
Через несколько часов, как только стихийные митинги староверов утихли и народ рассеялся, Софья отдала приказ выборным всех полков схватить зачинщиков "бунта": "Не променяйте вы нас и Всероссийское государство на шестерых чернецов и не дайте в поругание святейшего патриарха и потом всего освященного собора!'' Чтобы выборные не колебались, царевна щедро одарила их чинами и деньгами, а служивым попроще велела выкатить из погребов заветные бочки. "Дворяне и вся надворная пехота великих государей! — кричали у дворца. — Царя государи жалуют вас погребом!"
Потоки пива и меда залили остававшиеся в служивых сомнения. "Чего нам больше жалованья от великих государей? -— говорили стрельцы и солдаты. — Чем нас великие государи не пожаловали?!" Староверов перехватали поодиночке без значительного сопротивления, которое не могли оказать вооруженной силе разрозненные группы их ближайших сторонников. Никита был казнен, его товарищи пытаны и брошены в заточение по разным монастырям.
Правда, попытка арестовать сторонников старой веры из самих стрельцов не удалась: царевне пришлось лично вернуть им оружие и жалованные грамоты. Но бунт был подавлен. Теперь патриарх мог заняться увещеванием заблудших — и действительно издал вскоре "Увет духовный" (М., 1682) с обличением староверов.
Современники были восхищены тем, как царевна, исключительно благодаря своему уму и мужеству, не располагая вначале никакой реальной силой, сумела победить людей, которые вели за собой огромные массы народа. Не все заметили, что жестокое испытание оказалось сильнее политического соперничества Иоакима и Софьи, убедившейся, что в трудных обстоятельствах она может положиться на патриарха. Это позволило правительнице приступить к решительным действиям, в которых патриарху отводилась весьма ответственная и опасная роль.

Утешение восстания

Стрельцы и солдаты, после удовлетворения своих требований и венчания на царство двух царей, Ивана и Петра (25 июня), подчинялись указам правительства и вовсе не давали повода для обвинении в "шатости". Бегство царей от Москвы "странным путем", назначение князя Голицына главнокомандующим и спешная мобилизация дворянской армии на борьбу с восставшими требовали объяснения. Софью Алексеевну и ее сторонников в августе—сентябре 1682 г. беспокоил и другой вопрос: для них было крайне важно, с одной стороны, скрыть от народа России подлинные причины и цели Московского восстания, с другой — избежать обвинений в попустительстве восставшим перед мобилизованным в армию дворянством.
Гибкий ум Софьи Алексеевны не затруднился решением этих задач. Царевна нашла "козла отпущения", сделав им вышедшую из ее политической игры фигуру боярина князя Ивана Андреевича Хованского по прозванию Тараруй (Болтун). Сделанный в мае судьей Стрелецкого приказа, князь Иван успешно играл роль "буфера" между служивыми людьми и правительством. Его добросердечие и хлебосольство, простота обращения и широкая манера старого московского боярина импонировали восставшим, постоянно обращавшимся к нему с просьбами, которые князь передавал правительству. С помощью этого опытного, но простоватого воеводы властям удавалось отклонять часть требований стрельцов, смягчать их остроту.
С момента бегства из столицы правительство перестало нуждаться в услугах Тараруя. Он стал даже опасен как знатный человек, способный стать знаменем "бунтовщиков". Поведение князя давало основания для опасений: он вошел в роль "отца" нижних чинов, активно отстаивал интересы своих "детушек" (что вполне устраивало служивых и их выборных). Хованский все чаще спорил с боярами, теряя социально-политическую ориентацию, считая требования стрельцов своими личными. Словом, он весьма подходил для того, чтобы сделаться главным "виновником" московской "смуты".
2 сентября Софья Алексеевна получила извет на князей Хованских — Ивана с сыновьями — которые готовили якобы государственный переворот. С помощью "большого собрания" стрельцов они собирались убить царей Ивана и Петра, царицу Наталью и царевну Софью, патриарха и властей, знатнейших бояр, дворян и купцов, завести старую веру и занять царский престол! Нелепость извета не помешала использовать его как предлог для бегства Государева двора под прикрытие стен Троице-Сергиева монастыря и для того, чтобы послать "во грады по ратных людей грамоты".
То, что извет был лишь предлогом, очевидно: в нем говорится о заговоре Хованских в августе, а в составленной вскоре грамоте о мобилизации об этом не упоминается вовсе, зато Хованский объявлен виновником восстания в мае! Извет был явно ориентирован на царский двор. Он заставил царей, цариц и бояр преодолеть колебания и, "спасая свою жизнь", бежать, чтобы начать военные действия против восставших. Грамота же к дворянству писалась для широкого распространения и мотивировала необходимость выступить против восставших по-иному.
Грамота ошеломляла читателя заявлением, что после смерти Федора 27 апреля на престол взошли сразу два царя — Иван и Петр. Далее, "по тайному согласию с боярином нашим с князь Иваном Хованским", стрельцы и солдаты двум царям изменили "и весь народ Московского государства возмутили". Первым делом "изменники" перебили не начальство, а "свою братью, старых московских стрельцов, которые к их измене не пристали и от того их унимали". Излагая события 15—17 мая, грамота допускает явные преувеличения: "воры"-де в кремлевских соборах "всякую святыню обругали, чего и басурмане творить страшатся;... и нашу великих государей казну разграбили без остатку".
Грамота признает, что правительство было вынуждено выплатить стрельцам задержанное жалованье, выдать им жалованные грамоты и разрешить строить памятник на Красной площади. Далее, "воры и изменники" "по согласию" с Хованским "ратовали на святую соборную церковь, соединяясь с проклятыми раскольниками". Объясняя причины, заставившие двор бежать из Москвы, грамота приоткрывает часть истины.
Она говорит, что стрельцы и солдаты "ходят ныне по своим волям и чинят казачьи круги, чего в Московском государстве никогда не Повелося... и живут во всяком бесстрашном самовольстве". Восставшие объявляются "посторонними неприятелями", от которых "ныне наше государство разоряетца"! Все воинские люди призывались в строй, чтобы "тех воров и изменников устрашить, и до большого дурна и до расширения воровства не допустить, и наше государское здоровье уберечь".
Правительство тем временем размышляло, как выманить Хованских из Москвы, чтобы "от того Стрелецкого приказа (который князь Иван возглавлял. — А. Б.) отставя, от детей его отлучити". "Дети" — стрельцы не советовали князю ехать, но тут Софье помогло счастливое стечение обстоятельств. Князь Иван писал государям, что с Украины к Москве едет гетманский сын, и спрашивал, как его принять. В ответ Хованскому была послана грамота с похвалой за службу и приглашением приехать в село Воздвиженское, чтобы получить от самих царей указ по делу украинского посольства.
Князь был обманут. Он поехал ко двору с сыном Андреем, по дороге был схвачен и немедленно услышал смертный приговор. Известие о казни Хованских заставило Москву взяться за оружие. "Истинно невозможно было тогда без слез кому быть, ум имеющему, — пишет современник, — видя многих служивых недоумение, как будто осиротевших, и дерзость бесчеловечную внезапно на трепет и ужас переменивших; ибо люди единой державы, единой православной веры, едины единых боятся: служивые —. боярских холопов, бояре и холопы — служивых, посадских же и иных чинов всякие люди отовсюду и всех боятся; и постоянно всякий себе беды и смерти ожидает!"
Поскольку в середине сентября "на Москве никого в правлении бояр не осталось", служивые оказались вне той структуры власти, в которой они так стремились занять достойное место. Они могли "досаждать" лишь патриарху Иоакиму, в Крестовую палату к которому приходили "многими сотнями человек". Из разговоров было ясно, что они единодушно и в целом правильно оценили новую политическую ситуацию. Речь шла о том, что царский двор открыл военные действия против восставшей столицы. Ответные оборонительные меры были приняты стрельцами и солдатами немедленно: в ночь на 18 сентября Москва ощетинилась пушками, превратилась в огромный военный лагерь.
В идейном плане восставшие справедливо опасались предстать перед Россией бунтующими против государственной власти. Оставаясь в целом в рамках идеологии абсолютизма, стрельцы и солдаты оказались вынужденными сделать новый шаг в развитии своих социально-политических взглядов. Ранее они стремились несколько усовершенствовать сословную структуру, заняв в ней более высокое место. Теперь, пытаясь уклониться от конфликта с самой самодержавной властью, они убедились в необходимости вычеркнуть из упомянутой структуры целый элемент — боярство: верхушку Государева двора, который после военно-окружной реформы царя Федора одни остался вне служилого "регулярства". "Мы, — говорили служивые, — видя боярскую к себе нужду, что они без государского указу (выделено мной. — А. Б.) хотят нас, прийдя к Москве, войском порубить, и того ради и мы идем ныне, собравшись, за государями в поход и с боярами управимся сами!"
В объявлении бояр единственными виновниками конфликта восставшие были единодушны уже в ночь на 18 сентября. Разногласия среди них касались лишь вопроса о патриархе. Одни предлагали Иоакиму: "пиши на Украину (где стояло много стрелецких и солдатских полков. — А. Б.) грамоты, чтобы к нам служивые люди шли против бояр на помощь". Другие говорили: ."Возьмем патриарха и убьем, ибо и он с боярами на нас заодно стоит!"
Но в сентябре 1682 г. дело восставших было уже проиграно. Как бы то ни было, государи находились вне Москвы. Восставшие понимали, что поход против засевших в Троице-Сергиевом монастыре бояр будет немедленно представлен противником как война с самими самодержцами, "скоп и заговор", покушение "на государево здравие" — самые страшные государственные преступления по Соборному уложению 1649 г. В расстроенных чувствах являлись большие группы восставших в Кремль, приходили в Чудов монастырь и на Патриарший двор, толпились в Крестовой палате. Некоторые еще грозили патриарху смертью, но многие уже спрашивали: "Как нам быть?" Иоаким увещевал восставших, что "великие государи вам зла не хотят"; на просьбы отписать царям, чтобы те вернулись в столицу, успокоительно говорил, будто государи совершают обычный летний поход к святыням Троицы.
Немалое смущение вызвала у восставших и переданная через патриарха грамота с приговором Хованским. В ней не было ни одного упрека в адрес стрельцов и солдат, "вины" князя были намеренно нейтрализованы, так чтобы служилые по прибору не почувствовали угрозы своим завоеваниям. Узнав о князе Иване, "за что казнен бысть", восставшие "вновь в размышление впали. Один говорит: Пойдем за боярами и их побьем; иной же глаголет: Еще подождем. И так от устремления войною в поход, время от времени, час от часа мятущеся, отказались". В этом была немалая заслуга патриарха.
Пикантность ситуации состояла в том, что, получив ложное известие о походе стрельцов, правительство, согласно донесению датского посла фон Горна, пришло в такой ужас, что готово было полностью капитулировать перед восставшими. Медведев тоже описывает страх "в их государском дворе", мотивируя им решение укрепиться в Троице-Сергиевом монастыре, назначение дворовых воевод во главе с Голицыным и организацию обороны крепости. Аналогично описывает он и страх, заставлявший восставших укрепляться в Москве, где не осталось иных людей, кроме патриарха с духовенством, служивых по прибору и посадских.
Мероприятия царевны Софьи с 20-х чисел сентября по 6 ноября являются образцом дипломатического искусства, основанного на строго взвешенной оценке соотношения социально-политических сил и настроений. Несмотря на огромное число собранных под Троицей воинов, в правительственном лагере царили уныние и растерянность. Похвальба бояр и дворян, готовых якобы выступить на "истребление" восставших, не могла скрыть того факта, что они собирались зимовать под Троицей.
Правительство не могло содержать свое многочисленное ополчение и вынуждено было распускать войска на границах, а затем и часть главной армии. Воеводы понимали безумие затеи штурмовать отлично укрепленный город, обороняемый лучшими полками государства при поддержке огромного посада. Нетрудно было представить себе и политические потери правительства при долгой блокаде Москвы: ряд полков на Украине и западной границе уже присоединился к восставшим; поднимались казаки на Дону и народы Поволжья; разведка сообщала о реваншистских планах Речи Посполитой...
Однако Софья шаг за шагом — путем переписки с восставшими через патриарха, с помощью хитроумных переговоров, тщательно продуманных речей, грозных указов и щедрых денежных пожалований — закладывала основу социального мира в столице. Шесть дней — с 21 по 27 сентября — понадобилось для того, чтобы заманить депутацию восставших на переговоры в Троицу; их результатом было уверение со стороны служивых людей, что у них "на царское величество, и на бояр, и на думных, и на ближних людей никакого злоумышления нет и впредь не будет". В переговорах прошло еще несколько дней — и восставшие признали свою вину в том, что взяли тяжелое оружие из арсеналов "без вашего, великих государей, указу": по известию о казни Хованских боярами и их намерении "рубить" надворную пехоту. Служивые каждый раз отбывали в Москву, "видев и слышав государскую к себе милость".
Эти труды, при незначительности на первый взгляд их результатов, неуклонно вели Софью к цели. 3 октября она еще раз лично говорила с представителями восставших: присутствующие, включая царевну, восплакали от умиления. Восставшие получили обещание полного прощения "вины их тяжкой". Это был важный шаг по возвращении депутации в Москву служивые всех полков "со женами своими и детьми возрадовались радостью великой... тяжкое непрестанное смущение и боязнь отступили от них". Царевна заставила восставших увериться в благополучном исходе событий.
8 октября всем служивым была объявлена государева грамота: цари "велели им вины отдати", причем единственной "виной" называлось возмущение по ложным вестям после казни , Хованских. От стрельцов и солдат требовалось лишь "служить верно со всяким усердием и во всем наше, великих государей, повеление исполнять". Однако исполнять указы требовалось по статьям, которые служивые, радовавшиеся окончанию своего конфликта с правительством, должны были получить из рук патриарха отдельно. Что ж это были за статьи и почему вручить их должен был Иоаким, а не государственный чиновник?
В статьях вся вина за Московское восстание возлагалась на князей Хованских и впервые была сказана правда о взятии оружия из арсеналов после их казни: большое количество казенного оружия служивые люди не только "разобрали по себе", но и "роздали разных чинов людям". Соответственно, правительство требовало от стрельцов и солдат разоружить московский посад.
Из полков предлагалось исключить беглых крестьян и холопов "и отдать их помещикам и вотчинникам по крепостям".
По статьям служивые люди должны были принести в жертву завоеванное ими право совещаться между собой в кругах, участвовать в делах Боярской думы и приказов, вступаться перед властями за представителей других сословий. Правительство не обличало прямо действий восставших весной и летом 1682 г., но и те должны были обещать "прежнее дело" не хвалить. Иоаким сумел уговорить стрельцов и солдат принять условия, на которые они совсем недавно ответили бы новым восстанием.
Софья сделала ставку на раскол в рядах восставших, подкупив большую часть служивых милостью и щедростью, и добилась своего, незаметно лишив их позицию социальной и политической остроты. К середине октября в столице воцарилось желанное правительству "спокойствие". Но борьба с восстанием не была еще завершена. К 28 октября правительству удалось заставить служивых по прибору частично признать вину за участие в штурме Кремля 15 мая и отказаться от полученных по их "неправому" челобитью жалованных грамот. 2 ноября на Красной площади был до основания снесен памятник в честь победы Московского восстания. 6 ноября царский двор со значительными военными силами вступил в столицу.
Условием установившегося в Москве мира стали новые жалованные грамоты всем полкам стрельцов и солдат, признавшие справедливость их требований (как в предшествующих грамотах), кроме тех, которые поднимали вопросы государственного управления. Правительство максимально удовлетворило желания служивых по прибору, касавшиеся их собственного положения. Однако с 10 декабря до конца месяца в Москве еще продолжалось волнение в полку Павла Бохина. Несмотря на то что в течение 1683 г. правительству удалось вывести многие полки из Москвы и разными путями сослать в ссылку немало "пущих заводчиков" волнений, Софья и ее приближенные сознавали вероятность нового взрыва.
В начале 1684 г. Боярской думой по докладу главы Стрелецкого приказа Ф. Л. Шакловитого была принята обширная и продуманная программа рассредоточения "опасных" полков, постепенного исключения из их рядов "своевольных людей и мятежников". Документ свидетельствовал о существующей в России опасности народного восстания. Свой вывод сделал из событий 1682 г. и патриарх. До тех пор, пока эта опасность не будет полностью устранена, Иоаким сохранит верность правительству, даже если его возглавляет "зазорное лицо".

Примечание

[1] О его характере и деятельности см.: Богданов А. П. и др. "Око всей великой России". Об истории русской дипломатической службы XVI— XVII веков. М., 1989. С. 179—228, 237—239; он же. Первые российские дипломаты (Исторические портреты). М., 1991. С. 33—60.
[2] См.: "Созерцание". С. 68—74; Чистякова Е. В., Богданов А. П. "Да будет потомкам явлено". Гл. 8; Богданов А. П. Летописец и историк... С. 63—144; он же. От летописания к исследованию. С. 214—301.
[3] См.: Вуиаюв В. И. Московские восстании конца XVII 1969. С. 90—95.
[4] Детали см.: Богданов А. П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича // «Летописи и хроники» 1980 г. М., 1981. С. 197 — 206; он же. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // Там же. 1984 г. М., 1984. С. 131—146; он же. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла // Вопросы истории. 1986. № 3. С. 78 — 91; он же Хронографец конца XVII века о Московском восстании 1682 г. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М.. 1988. С. 101—108; он же. Нарративные источники о Московской восстании 1682 г. Часть 1—2 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М.. 1993—1995; и др.
[5] См. труды Н. Г. Устрялова, С. М. Соловьева, М. М. Богословского, И. Д. Беляева, Н. Я. Аристова, Е. Ф. Шмурло, В. Н. Латкина, Л. В. Черепнина, В. И. Буганова и др.
[6] Восстание 1682 г. в Москве. Сб. документов. М., 1976 (далее — Восстание). С. 9.
[7] Ф. 79. Сношения с Польшей. Оп. 1. Ч. 5. Св. 1682 г. № 4. Черновик отпуска л. 8—17, беловик — л. 1—7. Составлявшихся примерно в то же время шведских столбцов в ф. 96 (Сношения со Швецией) не сохранилось.
[8] !!! О наречении Петра на царство в один час по смерти брата сообщают официальные записи Разряда, «Поденные записки» патриаршего приказного — очевидца Московского восстания, а также "Летописец" чудовского монаха-летописца Исидора Сназнна: по их данным, на все про все ушло от 30 до 45 минут. Понятно, что правительство не стало афишировать время воцарения Петра, хотя о часе смерти Федора писали как московские, так и провинциальные авторы: Боголеп Адамов, составители патриарших "Летописцев" 1686 г., 1619—1691 гг. и Уваровского (Чудов монастырь), Сильвестр Медведев (Заиконоспасекий монастырь против Никольских ворот Кремля), видный придворный, думный дворянин А. Я. Дашков и опытный кремлевский площадной подьячий Иван Шантуров, редакторы «Краткого Московского летописца», "Летописца выбором" (в Спасо-Прилуцком монастыре), "Двинского летописца" (на Холмогорах), "Сокращенного временника" (Спасо-Ярославский монастырь), "Сибирского летописного свода" (Тобольск) и др.
[9] РГАДА. Ф. 50 (Сношения с Нидерландами). Оп. 1. Св. 24. № 1/1682 г. Л. 1—5 (к Штатам) и 6—9 (к Вильгельму).
[10] РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Безгласный стол. Стлб. 65. Ч. II. Л. 1—8; копия БАН. 32.4.3. Ср. грамоту с актом по изд.: Восстание. № 204. Л. 254—257 (но соборному избранию Петр "учинился" царем "и ему, великому государю... подданные ево" присягнули. С. 256—257).
[11] РГАДА. Ф. 74. Оп. 1. Св. 1682 г. № 1. Ср.: РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. Св. 24. № 1.
[12] РГАДА. Ф. 74. Оп. 2. № 34. Л. 1—6.
[13] Статейную книгу об отправлении гонцов, с переводами ответных грамот, см.: РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. Кн. 29; опубл.: Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Спб., 1864. Т. VI. Стлб. 1—214. См. также отдельные книги: Ф. 79. Оп. 1. Кн. 205 (Польша); Ф. 89. Оп. 1. Кн. 24. I (Турция); Ф. 96. Оп. 1. Кн. 110 (Швеция и Дания).
[14] РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Ч. 5. Св. 1682 г. № 5.
[15] ГИМ. Уварова 591. Л. 185. Позже, в 1743 г., версия «Завещания царства» отразилась в Троице-Сергиевской "Повести" (РГБ. Ф. 310. № 792. Л. 16).
[16] Летопись Самовидца по новооткрытым спискам. Киев, 1878. С. 153.
[17] См.: Богданов А. П. Летописец и историк... С. 134—135 и др.
[18] СГГиД. Т. IV. № 132. С. 412—413. Ср. № 133—134.
[19] АИ. Т. V. № 82; Институт российской истории РАН (СПБ). Собрание грамот. № 2869. Л. 1—22; и др.
[20] ПСРЛ. Т. 31. М., 1968. С. 173,187; БоглановА. П. Поденные записи очевидца Московского восстания 1682 г. // СА. 1979. № 2. С. 35; Погодин М. П. Семнадцать первых лет в жизни имп. Петра Великого. М., 1875. Приложения. С. 40—41.
[21] ГИМ. Уварова 543. Л 192—192 об.; БАН. 17.18.25. Л. 422; РГБ. Ф. 37. № 415. Л. 350; РГАДА. Ф- «1. № 625. Л. 25 об.; ГИМ. Черткова 156. Л. 90 об.; Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Публ. А. П. Богданова. С. 204—205; Арига кн. Ф. А. Куракина. Т. 1.Спб., 1890. С. 43.
[22] История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергеевича Матвеева / Публ. Н. И. Новикова. Изд. 2-е. М., 1785. С. 408; Записки де ла Невилля о Московии 1689 г. /Публ. А. Браудо // Русская старина. 1891. Т. 71. № 9. С. 259.,
[23] РНБ. Эрмитажное собр. 567. Л. 156.
[24] РГАДА. Ф. 181. \ 358. Л. 1177—1178 об. Ср. с изданием: Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии / Публ. Н. Л. Львова. Спб.. 1799. Ч. IV. С. 81—83.
[25] Подробно см.: Буганов В. И. Московские восстания... С. 102—122.»
[26] Богданов А. П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла. С. 86.
[27] Погодин М. П. Семнадцать первых лет в жизни имп. Петра Великого. С 42; Восстание. С. 36.
[28] Романов Савва. История о вере и челобитная о стрельцах // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н. С. Тихонравовым. М., 1863. Т. 5. С. 111—148 второй пагинации.
[29] Иоаким [Слово на Никиту Пустосвята]. М., 1682.