А.П. Богданов. Царь Федор Алексеевич

Приводится по изданию: А.П.Богданов. Царь Федор Алексеевич. М.:Изд-во Университета Российской Академии Образования. 1998.



В январе на Руси темнеет рано. Вечером 29 января 1676 г., на четвертом часу после захода солнца, закатилось солнце русского самодержавного православного государства, отошел к Господу царь Алексей Михайлович, уподобленный дневному светилу чуть ранее своего современника и соперника Людовика XIV. Большой колокол известил Московское государство о наступлении всемирной печали — но без промедления должна была наступить и всемирная радость.
Полагаю, что, когда сраженный простудой Алексей Михайлович исповедывался и причащался из рук святейшего патриарха Иоакима, придворное ведомство, бывшее в руках клана Хитрово, уже приготовило царское облачение для его старшего сына — Федора, превосходившего отца ростом, но более узкоплечего юношу, вступившего в 15-е лето своего жития. С первым ударом колокола толпа думных и ближних царских людей ввалилась в покои царевича.
Тело отца еще не успело остыть, как Федор Алексеевич был совлечен из теремов вниз, в Грановитую палату, обряжен в царское облачение и усажен на принесенный по приказу Хитрово из казны парадный трон. Весь вечер, всю ночь и все утро в полыхающем огнями всех светильников царском дворце, сверкавшем над Москвой разноцветием теремов, как сахарный торт, присягали новому государю придворные, духовенство, офицеры и приказные, дворцовые служители и выборные дворяне.
К тому времени, как высшие чины в основном закончили крестоцелование и церемония присяги переместилась из дворца на площади Кремля, в приходские церкви города и стрелецких слобод, а в приказах застрочили крестоцеловальные грамоты для всей необъятной страны (они рассылались до 10 февраля), слабый здоровьем царевич был совершенно измучен. Ноги его так опухли, что днем 30 января, на похоронах отца, он совершил краткий путь до Архангельского собора на носилках.
Синдром Смуты заставлял придворных спешить, хотя, казалось бы, не могло быть никаких сомнений в наследовании трона царевичем, еще 1 сентября 1674 г. торжественно «объявленным» церкви, двору и народу в качестве преемника отцовского самодержавия. Богатые пожалования дворянству и разосланная по сему случаю «объявительная грамота» помогали запомнить это выражение воли Алексея Михайловича.
Мысль о пустующем хотя бы несколько минут престоле нервировала публику, и даже присяга Федору Алексеевичу не внесла должного успокоения в умы. Публично объявлялось, что царь Алексей завешал царство старшему сыну, но ползли слухи, что первый министр — боярин канцлер Артамон Сергеевич Матвеев — пытался посадить на престол малолетнего царевича Петра Алексеевича.
В этом была логика — мать младшего царевича и ее родственники Нарышкины были креатурами Матвеева, который мог бы сделаться при царе Петре всемогущим регентом. Говорили, что канцлер убеждал умирающего царя и бояр, что Федор Алексеевич очень болен, даже «мало надежд на его жизнь». Второй сын Алексея — Иван — тоже не способен править, тогда как Петр на диво здоров.
И в этих разговорах был смысл: состояние здоровья Федора вызывало острое беспокойство, передавали, что тетки и сестры его по матери (Милославской) безысходно находились у постели нового царя. Они питали самое черное недоверие к Аптекарскому приказу, с 1672 г. возглавлявшемуся А.С. Матвеевым. Уже 1 февраля 1676 г. Матвеев был удален с этой должности, а 8 февраля царскую медицину возглавил представитель высшей родовой знати, пользовавшийся всеобщим доверием — боярин Никита Иванович Одоевский. Через неделю новый глава Аптеки созвал консилиум шести ведущих медиков страны.
Обследование Федора Алексеевича и изучение анализов показали, что «ево государская болезнь не от внешняго случая и ни от какой порчи (так!), но от его царскаго величества природы..., та де цынга была отца ево государева... в персоне». Хроническая болезнь дает сезонные обострения, заявили доктора, лекари и фармацевты, которые купируются с помощью внутренних и внешних укрепляющих средств, «сухой ванны», мазей на царские «ношки». Полное излечение возможно «только исподволь, а не скорым времянем».
Бояре вздохнули с облегчением — болезнь при соответствующем уходе была не смертельна, в конце концов Алексей Михайлович жил с ней и царствовал десятки лет, был любителем охоты с ловчими птицами и борзыми, а в случаях душевной тоски ходил с рогатиной на медведя. Юноша Федор Алексеевич был, конечно, похлипче, но воспитан на физических упражнениях как истинный царевич дома Романовых.
Федору исполнился год от роду, когда дядьки, взяв его из рук мамок, посадили на игрушечного деревянного коня (этот символический конь стоял в хоромах царевича по крайней мере до 11 лет). С детства страсть к лошадям вошла в кровь царевича, который, вступив на престол, проявил себя как фанатик коневодства. Он полностью сменил руководство Конюшенным приказом, беспрецедентно приблизив к себе конюшего И.Т. Кондырева с его родней и коннозаводчика В.Д. Долгорукова; выписывал производителей из Западной Европы и не стеснялся даже выменивать коней у иноземных послов!
«Как отец сего государя, — писал о Федоре В.Н. Татищев, — великой был (охотник) до ловель зверей и птиц, так сей государь до лошадей был великой охотник. И не токмо предорогих и дивных лошадей в своей конюшне содержал, розным поступкам оных обучал и великие заводы конские по удобным местам завел, но и шляхетство к тому возбуждал. Чрез что в его время всяк наиболее о том прилежал и ничим более, как лошедьми, не хвалилися!»
Характерен случай, который несведущие люди считали причиной болезненности Федора Алексеевича: он, «будучи на тринадцатом году, однажды собирался в пригороды прогуливаться с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Федор сел на нее, хотя быть возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала на дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежащего на земле Федора и измяли у него грудь, от чего он и теперь (в 1676 г.) чувствует беспрерывную боль в груди и спине».
Пользительные для здоровья поездки по Подмосковью верхом царь практиковал постоянно, исключая моменты приступов цинги. Не забывал он и увлечение отца, проявляя большую заботу о расширении числа и улучшении породы ловчих птиц, которых по его указам доставляли даже из Сибири; причем строго следил за сохранением поголовья соколов, кречетов и т.п. в местах обитания.
Наряду с лошадями с раннего детства Федор Алексеевич увлекался стрельбой из лука. Это был настоящий спорт со своими правилами и детально разработанным инвентарем. Документы рассказывают, что для царевича Федора и 14— 17 его товаришей-стольников изготовлялись десятки луков разных типов и многие сотни стрел нескольких разновидностей, мишени для комнатной и полевой стрельбы, с подставками и «в лет».
После воцарения Федор Алексеевич не отказался от любимой игры. Например, 7 июня 1677 г. 16-летний государь «в походе за Ваганьковом изволил тешиться на поле и указал из луков стрелять спальникам». Потеха была знатная: «пропало в траве и переломали 33 гнезда северег» (т.е. 33 связки по 25 стрел определенного вида). Игра продолжалась 8 июня, «июня 10 в селе Покровском», «июня 15 в Преображенском в роще»; «июня 21 в Соловецкой пустыне (царь) изволил тешиться... из луков стрелять».
Стрельба смыкалась с военными играми, вроде перестрелки через Крымский брод на Москве-реке, месте давних сражений с ордынцами. С малолетства шахматы, свайки, мячики и другие мирные игрушки откладывались царевичем Федором и товарищами его игр ради многочисленного и разнообразного оружия: шпаг и тесаков, пистолетов и ружей (в том числе нарезных), булав, копей, алебард, медных пушечек, знамен и барабанов, литавр и набатов, — как в настоящем войске.
Неудивительно, что будучи уже царем Федор Алексеевич с большим знанием дела распорядился об оборудовании Потешной площадки при комнатах своего младшего брата и крестника царевича Петра: с военным шатром, воеводской избой, пехотными рогатками, пушками и прочим воинским снаряжением. Для уверенности, что это были личные распоряжения государя, есть все основания.
Прежде всего, строительство было еще одной страстью Федора Алексеевича. Записи о его личных распоряжениях только с апреля 1681 г. по апрель 1682 г. (т.е. по кончину) содержат указы о строительстве 55 объектов в Москве и дворцовых селах, каждому из которых царь дал точную архитектурную характеристику «против чертежа», причем время от времени менял детали проектов. Указы о срочных работах на новых объектах отдавались 7—9 раз в месяц; неудивительно, что с весны 1676 по весну 1681 г. в Москву неоднократно вызывались каменщики и кирпичники из других районов.
Кремлевский дворец, включая хоромы членов царской семьи и дворцовые церкви, мастерские палаты (начиная с Оружейной), комплекс зданий приказов, — все было перестроено и возведено вновь в царствование Федора Алексеевича, соединено галереями, переходами и крыльцами, богато и по-новому изукрашено. Пятиглавые каменные храмы на Пресне и в Котельниках, колокольня в Измайлове, ворота в Алексеевском, два каменных корпуса под Академию на Никольской и еще десятки каменных зданий были результатом трудов юного государя.
При всех хоромах, разумеется, были разбиты сады, кроме общего для обитателей царского «Верха» сада у Золотой палаты и висячего Набережного сада площадью около 1,2 км2, со 109 окнами по фасаду. Устраивая общую систему канализации Кремля, государь позаботился построить в саду проточный пруд 10 м х 8 м и запустить туда потешный кораблик. Не удовлетворившись результатом, Федор Алексеевич соорудил еще один висячий сад площадью более 350 м2 со своим прудом, водовзводной башней и беседкой.
Собственный «новый деревянный Верхний сад» при своем новом дворце царь приказал богато украсить колоннами с различными капителями, решетками, живописью, помимо цветов и деревьев, клеток с попугаями и традиционными певчими птицами, которых царь любил с малолетства и покупал, не жалея денег. Кстати, само строительство нового дворца было затеяно Федором Алексеевичем вопреки воле большинства его советников, предпочитавших выселить из хором, окна в окна примыкавших к старому царскому дворцу, вдовую царицу Наталию Кирилловну с ее сыном Петром.
Жить в такой близости с властолюбивой мачехой было, надо полагать, не сахар. Острый конфликт между сторонниками Милославских и сторонниками Нарышкиных не улучшал отношения родственников. Однако царь, слишком юный даже в глазах рано взрослевших людей XVII в., с неожиданным упорством противостоял течению, не давая в обиду ни маленького Петра, ни даже его мать — изящную молодую даму, исключительно за свойства характера получившую от врагов прозвище «медведица».
Давайте войдем в положение юноши, чуть ли не на руках внесенного на отцовский престол. Его любимые тетки и сестры от первой жены отца, оскорбленные второй женитьбой Алексея Михайловича и поведением мачехи (позволявшей себе даже появляться с открытым лицом перед народом, заведшей театр, танцы и прочие «безобразия»), наверняка требовали удалить Наталию Кирилловну и ее отпрыска от двора, а ведь именно они ухаживали за больным царем!
Любимая мамка, нянчившая Федора с младенчества, боярыня Анна Петровна Хитрово, суровая постница и богомолка, обвиняла перед своим воспитанником в страшных преступлениях и А.С. Матвеева, и Нарышкиных, — а ведь царь знал о ее безусловной преданности и позже доверил попечению боярыни свою молодую жену. Дядька Федора, Иван Хитрово, сын всесильного главы дворцового ведомства боярина Богдана Матвеевича, любовно воспитавший царевича и оставшийся одним из доверенных приближенных царя, поддерживал требования своей родственницы, как и многие другие придворные.
Хитрово и виднейшие политические деятели бояре князья Долгоруковы сразу по воцарении Федора решили поделить власть с Милославскими, высланными в конце царствования Алексея на воеводства, а ныне спешно вызванными в Москву. Они, очевидно, не сомневались в падении Матвеева и Нарышкиных: так происходило всегда, это был естественный ход событий. В свое время Матвеев сверг А.Л. Ордина-Нащокина, женил Алексея на Нарышкиной и стал канцлером, а Нащокин отправился «в места не столь отдаленные». Теперь наступило время расплаты, но она почему-то откладывалась.
А.С. Матвеев, который поначалу, как отметили голландские послы, попросту плакал, 31 января неожиданно дал иностранцам твердые гарантии, что политика России не меняется, а для него лично «при дворе и теперь все останется по прежнему»: «все те же господа останутся у власти, кроме разве того, что ввиду малолетства его царского величества четверо знатнейших бояр будут управлять наряду с ним».
По мнению иностранцев, имелись в виду Б.М. Хитрово, Ю.А. Долгоруков, Н.И. Одоевский и А.С. Матвеев. Мы, зная о соглашении за спиной последнего, должны назвать четвертым И.М. Милославского, встречать которого при возвращении в Москву с воеводства выехал за город чуть не весь царский двор. Подразумевалось (и это хорошо выразил Матвеев), что система власти останется как при Алексее Михайловиче, когда малочисленная Боярская дума (около 70 человек, в том числе 23—25 бояр, из которых многие пребывали в армиях и городах вне столицы) выдвигала лишь нескольких активных членов, пользовавшихся особым доверием государя, который руководил с помощью первого министра-фаворита и контролировал администрацию через личную канцелярию — Приказ тайных дел.
К 1676 г. Думе даже особо незачем было собираться. Но при Федоре все пошло наперекосяк: обвальной перемены в верхах не произошло, вместо регентского совета стала постоянно заседать вся Дума, а привычный уже приказ Тайных дел царь немедленно упразднил, подчеркнув, что отказывается использовать учреждение, стоящее вне единой административной системы.
Шел месяц за месяцем, а Матвеев и Нарышкины сидели на своих местах! Отец ненавистной для всего окружения Федора царской мачехи, боярин Кирилл Полуэктович Нарышкин, продолжал руководить важнейшими финансовыми приказами — Большой казны и Большого прихода — до 17 октября 1676 г. В «Истории о невинном заточении» боярина А.С. Матвеева подробно рассказывается, что лишь ценой чрезвычайных усилий большого числа придворных и с привлечением обиженных канцлером иностранцев удалось убедить Федора Алексеевича сместить главу дипломатического ведомства и в июле 1676 г. удалить его от двора на воеводство.
Понадобились новые ужасные клеветы, чтобы в июне 1677 г. царь согласился заменить недоверие к А.С. Матвееву на его ссылку, причем самым сильным для государя обвинением стало, видимо, незаконное обогащение боярина. В том же 1677 г. братья царицы-мачехи Иван и Афанасий Нарышкины по обвинению в подготовке убийства Федора Алексеевича были приговорены боярами к смерти, но царь лично заменил казнь недалекой ссылкой.
В связи с этим страшным делом появился было указ от 26 октября 1677 г. о строительстве для царицы Наталии Кирилловны и царевича Петра новых хором в отдаленном углу дворцового комплекса. Но одно лишь обращение маленько го Петра к брату сорвало все планы сторонников Милославских: Федор Алексеевич запретил приближенным даже упоминать при нем о переселении мачехи и к 1679 г. сам переехал в новые хоромы!
В этой связи довольно нелепо выглядят утверждения историков XVIII и XIX вв., что юный царь, «хилаго телосложения, слабаго здоровья», «совершенно болезненный человек», имел власть лишь номинально, что от имени осмнадцатилетнего, слабаго и больнаго Феодора» правили другие лица. Основа этой версии была зафиксирована еще в труде английского историка Крюлля (1699), опиравшегося на сообщение одного из участников петровского «Великого посольства».
В чеканном виде позиция, завоевавшая господство в общественном сознании на века, была сформулирована уже в летописи конца 30-х годов XVIII в. Н.П. Крекшин в первой и И.И. Голиков во второй половине столетия в один голос расхваливали любовь и заботу Федора по отношению к Петру и его семье, но реальным правителем за государя называли боярина И.М. Языкова. В XIX в. Н.Г. Устрялов счел главным действующим лицом политической драмы И.М. Милославского, который «при содействии дядек и нянек юнаго Федора» воздействовал на «больного, хилаго» царя. П.К. Щебальский прибавил к числу руководителей Федора Алексеевича царевен, среди которых выделялась Софья Алексеевна, и князя В.В. Голицына. По М.П. Погодину реальными правителями были Милославские, затем И.М. Языков и братья Лихачевы при поддержке кланов Хитрово и Долгоруковых.
С. М. Соловьев, открывая главой о царствовании Федора Алексеевича повествование о Новой истории России, постарался тщательно отделить его преобразования от деяний Петра, дабы не нанести ущерб легенде о великом императоре. «От слабого и болезненного Федора, — поспешил уверить великий историк, — нельзя было ожидать сильного личного участия в тех преобразованиях, которые стояли на очереди, в которых более всего нуждалась Россия, он не мог создать новое войско и водить его к победам, строить флот, крепости, рыть каналы и все торопить личным содействием; Федор был преобразователем, во сколько он мог быть им, оставаясь в четырех стенах своей комнаты и спальни».
Н.И. Костомаров и Д.И. Иловайский, развивая сказанное С.М. Соловьевым о преобразованиях царствования Федора Алексеевича, не рискнули поднять вслед за великим предшественником вопрос о личном участии государя в реформах и тем самым побудить читателя к сопоставлению фигур Федора и Петра. Я говорю «не рискнули», имея в виду довольно обширный опыт попыток совершенно иной оценки личности старшего брата Петра.
Оставляя в стороне «Синопсис» (Киев, 1680) и другие сочинения времени царствования Федора Алексеевича, обратимся к парсуне, написанной на втором столпе Архангельского собора, слева от гробницы юного государя. Именно она воспроизведена царским живописцем Богданом Салтановым в станковой работе маслом. Текст в клеймах вокруг портрета, конечно, неразборчив, но вот его основные положения.
Юный государь был «одарен постоянством царским», благочестием, «долготерпением и милосердием давным», воистину «сей бе престол мудрости, совета сокровище, царских и гражданских устоев охранение и укрепление, прением решение, царству Российскому утверждение». Он стремился к умножению благополучия народа — «и во всем его царском житии не обреташеся таковое время, в нем же бы ему всему православию памяти достойного и церкви любезного дела не соделати!».
Федор Алексеевич был страшен неприятелям России, счастлив в победах, «народу любезен». Он принес стране мир, вывел множество людей «ис тьмы магометанства и идолопоклонства», освободил православные села и деревни из мусульманского подданства, выкупил «многое число» людей из плена, «пречудно» украсил церкви.
Царь постоянно помышлял об обучении «российского народа» университетским наукам, определил для устроения университета Заиконоспасский монастырь в Китай-городе и написал для него «чудную и весьма похвалы достойную свою царскую утвердительную грамоту». Он построил каменные дома для убогих и нищих на казенном коште «и оных упокояше многая тысящи».
Федор Алексеевич простил народу недоимки и облегчил налоги. Он отменил местничество; «преизрядно обновил» царский дворец, Кремль и Китай-город; ввел новое платье. Государь еще многое совершил и планировал совершить «полезного и народу потребного», но скончался как христианин «сего народа с жалостным рыданием и со многоизлиянием слезным».
Надпись, сделанная при царевне Софье, с избытком подтверждается подлинными документами — прежде всего многочисленными именными (личными) указами Федора Алексеевича, рукописями проектов и т.п. Разумеется, любящая сестра хотела похвалить единокровного брата - но те же оценки воспроизвели в 80-х годах XVII в. летописцы политического противника Федора и Софьи патриарха Иоакима, в том числе его приближенный иеромонах (позднее казначей) Чудова монастыря Боголеп Адамов. Уже после падения Софьи, при патриархе Адриане, чрезвычайно высоко оценил деятельность Федора патриарший казначей Тихон Макарьевский, а другой патриарший летописец уподобил давно почившего государя Соломону.
Следует ли говорить, что все эти сочинения только сейчас начинают (с большими трудностями) публиковаться?! Больше повезло «Созерцанию краткому» Сильвестра Медведева, в котором подробно рассмотрены реформы последнего года царствования Федора и подчеркнуто личное участие государя даже в работе его мастеров и художников. Написанное около 1688 г., «Созерцание» вышло всего сто лет спустя; впрочем, автор его еще в 1691 г. был казнен на Лобном месте за проповедь, что народ имеет право «рассуждать».
Просветитель Сильвестр Медведев лично сотрудничал с весьма уважавшим его царем Федором и может быть обвинен в пристрастии (хотя по мне пристрастность ученого-рационалиста лучше «объективности» борцов со свободным разумом). Но высокую оценку личности Федора как преобразователя зафиксировал в 1687 г. магистр юриспруденции Георг Адам Шлейссингер, а в конце XVIII в. ее подтвердили финско-шведский историк Х.Г. Портан, французские ученые М. Левек и Н. ле-Клерк.
Русские же ученые, такие, как В.Н. Татищев и Г.Ф. Миллер, пытавшиеся взглянуть на деяния Федора по возможности объективно, заранее писали «в стол» (сочинение первого издано в 1966 г., второго — опубликовано недавно). Только митрополит Платон в 1805 г. осмелился несколькими словами намекнуть, что «просвещение и поправление» Федора было предпочтительнее петровского. Платон был осторожен и защищен саном, зато французы получили гневную отповедь «Русского вестника» за то, что, «единодушно выхваляя царя Федора Алексеевича», наполняют свои сочинения «клеветой на отечественные наши летописи», «ухищренным витийством» и «нелепыми бреднями».
Вопрос о личном участии Федора Алексеевича в делах Российского царства остался без монографического исследования, не считая дилетантской книжечки В.Н. Берха и едва начатой работы Е.Е. Замысловского. Между тем, совершенно очевидно, что при Федоре не было одного лица или стабильной группы лиц (фаворитов, регентов или правителей), которым можно было бы приписать его стабильный политический курс по целому ряду направлений.
Прежде всего, в отличие от значительной части царствования Алексея Михайловича (1645—1676), правлений царевны Софьи (1682—1689) и царицы Наталии Кирилловны (1689— 1694), при Федоре Алексеевиче не было первого министра; Посольским приказом, обычно таковому поручавшимся, ведали дьяки, а должность канцлера занимал невеликий администратор Д.М. Башмаков. Отказавшись передавать государственные печати первому министру, и до, и после него как бы представлявшему царя в правительстве, Федор Алексеевич с начала царствования склонен был подчеркивать значение самих печатей.
В управлении центральными государственными учреждениями — приказами — прослеживаются изменения, которые можно оценить как элементы фаворитизма. Царский родственник И.М. Милославский в безумной погоне за властью шаг за шагом объединил в своих руках к началу 1679 г. десять приказов, но в том же году семь из них потерял, а к концу 1680 г. сохранил лишь один приказ, хотя был вхож во дворец, заседал в Думе и время от времени получал от царя лестные поручения (например, объявлял указы).
Клан Хитрово, еще при Алексее Михайловиче державший в своих руках чуть не все дворцовое ведомство (шесть приказов), после смерти его главы Богдана Матвеевича 27 марта 1680 г. утратил монополию, хотя остался влиятельным благодаря царскому дядьке Ивану Богдановичу, никогда, впрочем, не претендовавшему на роль политика. К концу царствования Федора Алексеевича только Долгоруковы контролировали семь приказов, что было связано с военно-административной реформой (с конца 1680 г.).
Крупнейшие государственные деятели Одоевские ведали всего двумя приказами, а Голицыны — одним (да и то недолго). Центр тяжести конкретных государственных решений переместился в Думу, о чем Федор Алексеевич заявил уже на третий день царствования со свойственной его именным указам энергией и лаконичностью:
«Бояром, окольничим и думным людем съезжаться в Верх в первом часу (т.е. с рассветом) и сидеть за делы».
Сам он, едва оправившись от болезни, присоединился к боярам, причем для ускорения работы часть дел рассматривал лично. Так, на 15-й день царствования Федор Алексеевич повелел ныне и впредь решать дела всех, подвергнутых предварительному заключению в Разбойном приказе, без промедления, «и колодников свобождать без всякаго задержанья», а дела, которые судьи не могут решить быстро, докладывать ему самому. Борьбой против извечного русского бича — бесконечного предварительного следствия и тюремного мучительства — царь занимался с присущей ему последовательностью многие годы.
Учитывая также указы о совершенствовании гражданского суда, не позволяющие подданным волокитить друг друга, надо признать, что Федор Алексеевич хорошо усвоил схоластический постулат, согласно которому надежда граждан на скорый и правый суд есть необходимое условие социального мира. Этому учил его в детстве Симеон Полоцкий, это настойчиво подчеркивал другой ученик Полоцкого — Сильвестр Медведев, писавший царю:
«Ничто в мире лучше, яко глава Крепкаго тела, егда умна, здрава».
«Головой» государства был царь и его «синклит» (совет), укреплением которого Федор Алексеевич и занялся. При Михаиле Романове Боярская дума насчитывала в начале и конце царствования 28—29 человек (иногда их было до 37); при Алексее — 65—74 человека. За свое краткое царствование Федор довел число думцев с 66 до 99; при этом число думных дьяков стабилизировалось, думных дворян даже сократилось, а число окольничих хоть и выросло с 13 до 26, но осталось в пределах их обычного числа при отце.
Небывалый рост численности Думы произошел за счет бояр — главных и равноправных (по идее) заседателей высшего коллегиального государственного учреждения. В 1676 г. Дума насчитывала 23 боярина, а в 1681 г. — 44 (при Михаиле их никогда не было больше 28, а при Алексее — больше 32; бывало бояр всего 14).
Особенностью царствования Федора было почти полное отсутствие «праздничных» пожалований чинов (в связи с коронацией, женитьбой, рождением сына и т.п.), когда они раздавались в основном родственникам и фаворитам. Боярство жаловалось соответственно знатности рода, военным заслугам, роли в дворцовом управлении и лишь в последнюю очередь — благодаря личной близости к государю.
Отсутствие ярко выраженного преобладания в Думе какой-либо группировки способствовало значительному смягчению придворной борьбы и увеличению продуктивности работы. Законодательство, особенно близкое родовому дворянству поместно-вотчинное, совершенствовалось сравнительно с Уложением 1649 г. весьма энергично. Царь и Дума неоднократно утверждали даже не отдельные законы, а серии из десятков новых статей к Уложению.
Эти обширные дополнения и еще более 70 отдельных указов последовательно укрепляли и расширяли земле- и душевладение служилых феодалов, заботливо оберегали родовую собственность, сближали поместья с вотчинами и увеличивали вторые за счет первых. Дворянство ограждалось от притока лиц из податных сословий, а крестьяне сближались с дворовыми и холопами.
Лично Федора Алексеевича этот отлаженный процесс не очень занимал. Если дополнительные статьи к Уложению по вопросам судопроизводства он утвердил сам, на основе справки из Судного приказа, но без Думы, то поместно-вотчинные узаконения в некоторых случаях вводились в действие без царя, одним боярским приговором. Формула «государь указал и бояре приговорили» менялась в таких случаях на «по указу великого государя бояре приговорили», т.е. фиксировала трансляцию полномочий сюзерена на высшее государственное учреждение.
Еще дальше этот процесс зашел в области административной практики, к которой государь прилежал с первых дней царствования. 4 августа 1676 г. Федор Алексеевич утвердил скользящий график обсуждения в Думе дел по докладам из всех приказов. Но его собственные отлучки из столицы, особенно частые в теплое время года, не позволяли Думе непрерывно (кроме выходных) заседать в полном составе. В этом случае в Москве «для дел» оставлялась думская комиссия.
По традиции назначение в ее состав считалось почетным и царь не мог отказать в нем представителям родовой знати, ссылавшимся «на старину». Записи в дворцовых разрядах с сентября по декабрь 1676 г. и с марта 1678 г. по октябрь 1680 г. показывают, что из 18 остававшихся «в царево место» бояр 11 назначались от 1 до 3 раз, пять — от 6 до 7 раз.
Конечно, стабильность управления обеспечивали профессионалы, ведавшие делопроизводством: печатник Д.М. Башмаков (36 раз) и думный разрядный дьяк В.Г. Семенов (32 раза). Но это были полумеры, и постепенно Федор Алексеевич ввел постоянную должность председателя боярской комиссии (Я.Н. Одоевский) и его заместителя (А.А. Голицын), что и было отмечено в разрядных записях. Первый оставался в Москве 16, второй — 12 раз.
Логичным завершением этого процесса стало превращение комиссии Боярской думы в Расправную палату, которая по месту заседаний называлась также Золотой. 18 октября 1680 г. царь именным указом повелел: «Бояром, и окольничим, и думным людем сидеть в Палате, и слушать изо всех приказов спорных дел, и челобитныя принимать, и его великаго государя указ по тем делам и по челобитным чинить по его великаго государя указу и по Уложению». 12 августа 1681 г. Федор Алексеевич указал чиновникам, «которые сидят у росправных дел в Золотой палате... как учнут дела чьи, или свойственников их слушать — и тем в то время из палаты выходить».
«Серьезную перестройку с целью упрощения и дальнейшей централизации» при Федоре отметила лучший знаток истории приказов Н.Ф. Демидова. Общее их число сократилось с 43 до 38, зато штат подьячих вырос колоссально. При Алексее (в 1664 г.) в 43 приказах работал 771 человек, при Федоре уже в 1677 г. было на то же число учреждений 1477 подьячих, а в конце его царствования в 38 приказах их было 1702! Крупнейшие ведомства насчитывали более 400 сотрудников, средние — 70—90, мелкие — 30—50. Число судей сократилось с 43 до 31, дьяков осталось столько же (приказных дьяков — 128—129).
Именными указами Федор Алексеевич установил единое время работы сотрудников центральных ведомств, от бояр-судей до подьячих: пять часов с рассвета и пять часов перед закатом (согласно русскому счету часов). Уже в 1677 г. он повысил статус управлявшегося дьяками Разрядного приказа: отныне всюду, кроме учреждений, возглавляемых боярами и окольничими, они посылали не «памяти» (как равным), а указы.
Традиционная коллегиальность управления приказами была ограничена: с 1680 г. имена «товарищей» главного судьи было в бумагах писать не велено. Тогда же имена думных дьяков было указано писать с полным отчеством, как и бояр. Наконец, в 1680 г. Федор Алексеевич провел полную ревизию центральных ведомств, а в следующем году предложил им представить генеральную справку о совершенствовании законов. 16
Уже при упразднении Монастырского приказа в 1677 г. царь позаботился, чтобы финансовые его дела попали в специализированную на них Новую четверть. В 1680 г. разбросанные по разным приказам финансовые дела были объединены в Большой казне, а поместно-вотчинные сконцентрированы в Поместном приказе.
7 ноября 1680 г. Федор Алексеевич объединил управление военными приказами — Разрядным, Рейтарским и Иноземным (он ведал солдатами) — в руках известного военачальника боярина князя Ю.А. Долгорукова, а 12 числа издал развернутый именной указ о военно-административной реформе. Отныне все приказы, кроме названных и Стрелецкого (также управлявшегося Долгоруковым), теряли военные функции; лишь в ведении Сибирского и Казанского приказов оставлялись местные войска, но и они входили в округа, образованные по военно-окружной реформе 1679 г.
Проведение последней было продиктовано войной, под знаком которой шло взросление Федора Алексеевича. Эта война долго связывала его по рукам и ногам в деле преобразований. Она была объявлена Алексеем Михайловичем Турции и Крымскому ханству в конце 1672 г. согласно обязательствам, данным Речи Посполитой в союзном договоре весной того же года. Царь исходил из идеи оборонительного союза славянских и вообще христианских государств против османско-крымской агрессии в Европе - и крупно просчитался.
Напрасно инициатор войны А.С. Матвеев рассылал посольства по всей Европе: Империя в союзе с Испанией, Голландией и Пруссией как раз вступила в войну с Францией, Англией и Швецией (1672—1679). Польша, на помощь которой надеялись россияне, после разгрома под Каменцом-Подольским заключила с турками позорнейший сепаратный мир, и хотя ее чрезвычайными усилиями удалось заставить разорвать Бучачский договор (по которому султану уступался даже Киев!), была союзником ненадежным и опасным.
С 1673 г. кровавые бои шли на огромном фронте от Днестра до Азова. Турецкий султан лично командовал наступлением против русско-украинских войск на Правобережье, где его форпостом был Чигирин с гетманом П.Г. Дорошенко во главе. Крымский хан всей ордой ломился через укрепленную границу России. В свою очередь, русские полки пробили выхол в Азовское море, в которое впервые вышел под командой прославленного подководца Г.И. Косагова построенный на Воронежских верфях (задолго до Петра) военно-морской флот, и совершали вместе с казаками налеты на Крым.
К воцарению Федора Алексеевича Правобережье было пустыней, на которую с ужасом глядели гетманы-соперники П. Дорошенко и И. Самойлович («от Днестра до Днепра духа человеческого нет...»). В России имелись в наличии повышенные налоги и постоянные экстренные поборы (при огромной недоимке), ограниченные мобилизационные ресурсы и распыленные на огромном фронте регулярные войска, из которых далеко не все были надежны.
В октябре 1676 г. провал курса Матвеева обнажился с ужасающей ясностью. Польский король Ян Собеский заключил с неприятелем сепаратный Журавинский мир, предательски «уступив» туркам Украину и пообещав Турции и Крыму военную помощь против России. Но Федор Алексеевич («хилый, больной» и т.п.) уже успел принять меры. 4 мая 1676 г. князь Василий Васильевич Голицын, которого государев отец 18 лет продержал в стольниках, был первым в новом царствовании пожалован боярством и с чрезвычайными полномочиями выехал на Украину.
17 октября, когда Ян Собеский готовился подписать позорный договор, перед Федором Алексеевичем и боярами были брошены клейноты Правобережной Украины вместе с турецким бунчуком и магометанскими знаменами, взятыми в Чигирине. Когда летом 1677 г. армия Ибрагим-паши подошла к Чигирину, крепость была по последнему слову техники укреплена инженер-полковниками Николаем фон Заленом и Яковом фон Фростеном и оборонялась регулярными частями (помимо казачьих полков).
Генерал-майор Трауэрнихт блестяще справился с обороной города, а военачальники ударной армии под командованием боярина князя Григория Григорьевича Ромодановского в полной мере продемонстрировали превосходство оружия и выучки русских солдат, стрельцов, рейтар, копейщиков и артиллеристов. Попытавшись воспрепятствовать переправе русских через Днепр, Ибрагим-паша и крымский хан потеряли убитыми 20 тыс. человек, в том числе своих сыновей, множество офицеров и мурз. Русские потери составили 2460 человек убитыми и 5 тыс. ранеными.
Отступление Ибрагим-паши от Чигирина превратилось в паническое бегство, были брошены артиллерия, обоз и припасы. 18
В сентябре 1677 г. Федор Алексеевич, напряженно следивший за военными событиями, мог, казалось, заняться излюбленным делом: награждением участников похода передачей поместий в вотчины и новыми землями, заботой о раненых, обеспечением льгот участникам военных действий и т.п.
Государь лично следил за усиленным укреплением Киева, а также Чигирина, который отстраивал не знавший поражений воевода Иван Иванович Ржевский, и удовлетворился, лишь получив подробный план и описание новых укреплений. В то же время он вступил в борьбу за вывод России из войны, борьбу, драматичность которой осталась неоцененной современниками и потомками, ибо Федор Алексеевич, его советники и противники умели хранить тайны.
Прежде всего, еще не получив подробного доклада о Чигиринской кампании 1677 г., царь свернул азовский театр военных действий. Русские войска и флот ушли вверх до Дону, заключив с турецкими властями перемирие и разменяв пленных. Знаток польских дел В.М. Тяпкин был отправлен на Украину для консультаций относительно разрушения Чигирина, ставшего центром конфликта с Турцией, Крымом и Речью Посполитой.
По истечении срока Андрусовского перемирия 1667 г. поляки требовали «вернуть» им Киев и ряд других городов, занятие же русскими Чигирина (уступленного королем по Журавинскому миру Турции) рассматривали как покушение на свои исконные владения. Уступки Чигирина непременно требовала через крымских послов в Москве и Высокая Порта. Даже решительное поражение турок (весьма гипотетичное ввиду их огромных мобилизационных ресурсов) вело лишь к борьбе за Чигорин с Речью Посполитой.
Среди этих неразрешимых проблем брезжил один просвет: склонность части турецкого руководства, под интенсивным давлением Франции, перенести войну в богатые земли Империи, отложив трудную и не слишком выгодную с Россией. Лично изучив русско-турецкие отношения с 1613 г., Федор Алексеевич отправил мирное посольство в Стамбул и к апрелю 1678 г. убедился, что, только сравняв Чигирин с землей, стороны получат шанс на выход из войны.
О том, насколько трудно далось такое решение, свидетельствует отчет В.М. Тяпкина. Г.Г. Ромодановский, командовавший русской армией на юге уже десятилетия, на предложение царя ответил по военному четко: «Разорить и не держать Чигирин отнюдь невозможно, и зело безславно, и от неприятеля страшно и убыточно». Гетман И. Самойлович был резок: «Прежде, нежели разрушить Чигиринские укрепления или дозволять неприятелю завладеть ими, пусть объявят всей Украйне , что она великому государю... ни на что не потребна!»
Приехавший вслед за Тяпкиным стольник и полковник А.Ф. Карандеев предлагал воеводе и гетману построить вместо Чигирина другую крепость на Днепре, но получил отказ. В свою очередь Ромодановский и Самойлович составили два подробных доклада с доказательством полной невозможности оставить Чигирин по военно-стратегическим и политическим соображениям.
Ромодановский был вызван в Москву и щедро награжден, но не убежден государем, которого к тому же свалила тяжелая болезнь. Только к весне Федор Алексеевич пересилил недуг и 10 мая ослепил польских послов роскошью и величием, которое «к удивлению присутствующих, превосходило его возраст». Царь поставил вопрос ребром: командующим чуть было не назначили В.В. Голицына, все эти годы стоявшего с чрезвычайными полномочиями за спиной Ромодановского. Это означало бы сдачу Чигирина, но победили сторонники Ромодановского, взявшего защиту крепости на свою ответственность.
12 апреля 1678 г. Федор Алексеевич, патриарх Иоаким и Боярская дума утвердили наказ Ромодановскому. Тот должен был вступить в переговоры с командующим выступившей на Украину огромной турецко-крымской армией великим визирем Кара-Мустафой, но не уступать Чигирин. Визирь подошел к крепости лишь 8 июля, а главные русско-украинские силы стояли на Днепре уже 26 июня, однако по царскому указу дожидались незначительных подкреплений до 28 июля!
Тем временем Федор Алексеевич, не добившись поддержки в Думе, принял все бремя решения на себя. 11 июля 1678 г. он отдал секретный приказ Г.Г. Ромодановскому и его сыну и помощнику Михаилу в случае отказа Кара-Мустафы от переговоров на более мягких условиях разрушить Чигирин:
«Буде никакими мерами до покоя доступить, кроме Чигирина, визирь не похочет, и вам бы хотя то учинить, чтоб тот Чигирин, для учинения во обеих сторонах вечнаго мира, свесть, и впредь на том месте... городов не строить».
«Чигиринское сведение» должно быть проведено осмотрительно и остерегательно, чтобы избежать ропота «малороссийских жителей». «А сее бы нашу грамоту, — писал Федор Алексеевич, — держали у себя тайно, и никто б о сем нашем великаго государя указе, кроме вас, не ведал».
Задача была труднейшей, в армии даже просочился слух, что командующий получил в десятых числах июля царское предписание вывести Чигиринский гарнизон и взорвать крепость, если нельзя будет удержать ее. В действительности Ромодановский должен был добиться, чтобы турки сами взяли Чигирин, не вызвав у казаков никаких подозрений относительно роли Москвы.
Но Чигирин стоял, несмотря на жесточайший натиск отборных сил Кара-Мустафы. Ромодановский решил приблизиться к городу и открыть гарнизону возможность ретироваться 1—3 августа солдатские дивизии генерал-поручика А.А. Шепелева и генерал-майора М.О. Кровкова при поддержке корпуса думного генерала В.А. Змеева и стрелецких полков взяли штурмом укрепленные Чигиринские высоты и явили свои знамена защитникам крепости.
Однако русско-украинской армии еще до 11 августа пришлось безучастно наблюдать бои за крепость, не оказывая чигириниам почти никакой помощи. Вместо убитого ядром И.И. Ржевского оборону возглавил неустрашимый генерал-майор Патрик Гордон, который удержал бы замок и после падения нижнего города, если бы его подчиненные не начали отступление, получив странный устный указ командующего.
Гордон вырвался из крепости среди последних, в ночь на 12 августа. Оставшиеся в замке взорвали пороховые погреба, прихватив с собой более 4 тыс. турок. Ромодановский немедленно начал отступление, с обычным искусством отразив попытку Кара-Мустафы преследовать его. За Днепром командующий подал в отставку; отводом войск на зимние квартиры руководил уже В.В. Голицын.
Ромодановские были обесчещены, об их «измене» ходили самые гнусные слухи. 15 мая 1682 г. Григорий Григорьевич был разорван на части, защищая царский дворец от восставших стрельцов и солдат; сын его Михаил чудом избежал позорной смерти (и позже был обвинен Петром в сговоре со стрельцами!).
Но не только эту кровь принял на свою душу царь Федор. После падения Чигирина часть Правобережья была занята турками и татарами под водительством Юраски Хмельницкого, часть перешла на их сторону добровольно. Войскам гетмана Самойловича пришлось согнать население на левый берет Днепра и выжечь оставшиеся города, местечки, села и деревни Правобережья.
«Твой, великаго государя, город Чигирин турские и крымские люди взяли и твоих государевых людей побили, — доносили Федору Алексеевичу о настроениях мусульманских подданных России, — а они де потому и будут воевать, что их одна родня и душа: они де, турские и крымские — там станут битца, а они, башкирцы и тотара — станут здесь (в Приуралье и Сибири) битца и воевать».
В 1678—1679 гг. волна восстаний и набегов кочевников прокатилась по всему Востоку Российского государства, затронув самые дальние и северные народы; восстановление мира было куплено немалой кровью. Однако уже в 1678 г. ценой некоторых уступок удалось продлить перемирие с Речью Посполитой, а 13 января 1681 г., после безуспешных приглашений в антитурецкий союз всех европейских государств, в результате интенсивных переговоров с Турцией и Крымом был заключен мир.
Время показало, что Федор Алексеевич был прав. В 1683 г. Империя и Польша, а затем и Венеция с трудом отбивались от турецко-татарского наступления. В 1686 г. под давлением военных поражений и собственных союзников Речь Посполитая вынуждена была навечно признать все завоевания России, которая вступила в антитурецкую Священную лигу на самых выгодных условиях. Но результаты драматического решения молодого царя сказались гораздо раньше, позволив реализовать целый ряд реформ.
Русская армия показала свое превосходство над отборными полками янычар и спаги, но Ромодановский благоразумно использовал в сражениях лишь ее ударные части. Драгунские полки на юге и в Сибири, солдатские полки в Олонецком крае состояли из крестьян, лишь на время военных действий призывавшихся в строй. Указами Федора Алексеевича их личный состав был возвращен в тяглые сословия.
Более тяжелым балластом армии были нестройные толпы периодически мобилизуемого дворянства (в сотенной службе по «городам», т.е. по уездам) с военными холопами и «даточных» крестьян (рекрутов). Метод превращения последних в боеспособные регулярные части был понятен: вместо сбора и перемещения к границе значительных числом, но малоорганизованных полчищ из них следовало формировать и обучать солдатские полки постоянной службы, появившиеся в русской армии еще в 30-х годах XVII в.
Немедленно после решения проблемы Чигирина, с осени 1678 г., Федор Алексеевич, изучив составленную по его запросу историческую справку о «даточных людях», энергично занялся сбором рекрутов с дворянских владений (с 25 дворов по человеку) и денег на их содержание с церковных земель и городского населения (по рублю с двора). Мобилизации 1678—1681 гг. (только в 1678 г. их было проведено четыре) резко увеличили в армии удельный вес солдатских полков, ударной частью которых были «выборные» (гвардейские) полки, переведенные из Соли Камской в подмосковные Бутырки.
Московские стрельцы, также хорошо показавшие себя в боях и более чем за столетие своего существования превратившиеся в гвардию, были переформированы в тысячные полки из старинных «приказов» по 500 человек и получили общеармейские звания (головы стали полковниками, полуголовы — подполковниками, сотники — капитанами). Они в первую очередь вооружались ручными фанатами (оказавшимися весьма эффективными в боях за Чигирин), «гранатометами» и нарезным оружием.
Федор Алексеевич последовательно отстаивал интересы дворянства, отменив указ отца о невыдаче беглых, записавшихся в ратную службу; одновременно он провел в 1678 и 1680-81 гг. массовые сыски беглых «даточных». В свою очередь дворянство должно было исправно давать рекрутов и неукоснительно служить само. 15 января 1679 г. царь объявил именной указ о записи дворян в полковую службу, угрожая уклонившимся, что они вообще не получат чинов, а 17 марта бояре приговорили, что поместья будут оставляться за дворянами, только если они или их дети состоят в службе.
При этом «полковой» (действительной) службой считалась только служба в регулярных полках пограничных разрядов: Белгородского, Севского, Смоленского, Новгородского, Казанского, Тобольского, Томского, Енисейского и новосозданного Тамбовского. В 1679 г. Федор Алексеевич ввел во всех городах, входивших в разряды (округа), полноценное воеводское и местное приказное управление, за счет чего заметно выросло число приказных изб, придал командующим округами статус разрядных воевод, а окружным приказным избам — звание разрядных приказных изб, т.е. перенес на места часть функций Разрядного приказа.
Города, входившие в разряды (в Белгородском, например, их было 61), делились на корпусные или дивизионные (генеральские) и полковые (где квартировал в мирное время один рейтарский, солдатский или регулярный казачий полк), а также крепости.
Все виды старой «городовой» службы отменялись, созданные в Центральной России Московский и Владимирский разряды служили для комплектования и содержания полков приграничных округов. По военно-окружной реформе 1679 г. вся территория государства (черносошные крестьяне и промышленники северных уездов содержали выборных солдат) была организационно приспособлена к регулярной военной службе.
Всероссийский «разбор» военнослужащих завершился представлением государю «Росписи перечневой ратным людем, которые в 1680 году росписаны в полки по розрядом». Дворянство сотенной службы, городовые приказчики и выборные должностные лица, городовые стрельцы, пушкари и другие были записаны в регулярные полки, причем дворяне — в конницу, «служилые по прибору» — в пехоту; негодные к строевой увольнялись со службы. Одновременно недворяне выписывались из конницы в солдаты; также поступали и с беднейшими дворянами, неспособными к службе в рейтарах и копейщиках — это был необходимый элемент чистки дворянства от деклассированных элементов.
В «Росписи» (без Сибири) значилось 61 288 солдат в 41 полку, 20 048 стрельцов в 21 полку, 30 472 рейтара и копейщика в 26 полках (с драгунами — 43 908) и 14 865 казаков в четырех полках. Последним бастионом старой дворянской армии был Государев двор и приписанные к нему «выборные дворяне» из городовой службы. Несмотря на повеление Федора Алексеевича московским дворянам и жильцам, записанным в эти чины с 1670—71 гг., нести военную службу с прежними их «городами», даже часть Государева двора не попала по реформе 1679 г. в «регулярство».
В «Росписи» 1680 г. оказались 16 097 дворян сотенной службы в сопровождении 11 830 военных холопов — силы, которые могли быть использованы разве что на парадах (довольно частых по случаю приема послов). Это число уже не могло повлиять на боеспособность армии, но чиновная система Государева двора входила в острое противоречие и с новыми военными, и с дворцовыми чинами. Самому царю неоднократно приходилось давать генералу или кравчему дворовый чин, чтобы за ним признали право на определенное жалование или место в церемонии.
К тому же многие дворовые жаждали славы, военных отличий и их приходилось отпускать в армию, с которой они не сливались и на новых командиров которой смотрели свысока (полковники помещались в конце московского списка!). В 1680 г. в полевой армии В.В. Голицына, например, из 129 300 человек (с украинскими казаками — почти 180 тыс. ратных при 400 орудиях) служило 52,5% солдат и стрельцов; 26,5% рейтар, 8% казаков и целых 8% московских дворян.
Со свойственной ему последовательностью Федор Алексеевич решил унифицировать системы чинов и до конца изничтожить дворянское ополчение. Первое ему не удалось. Правда, царь сумел унифицировать оклады дипломатов по званиям, без различия придворных чинов и ввести систему наместнических титулов для послов и командующих армиями, однако представленный им проект обшей чиновной реформы на основе наместнических титулов встретил мощное сопротивление, возглавленное патриархом Иоакимом.
Подготовленный во второй половине 1681 г. своеобразный «табель о рангах» из 35 степеней сводил воедино иерархии чинов Государева двора, военных округов, высшего гражданского аппарата и дворцовых должностей посредством наместнических титулов разного уровня (от наместника Московского и Владимирского — до Елатомского и подобных). Смерть Федора 27 апреля 1682 г., предваренная длительной тяжелой болезнью, не позволила его несгибаемой воле преодолеть сопротивление проекту, но системе службы старого Государева двора он успел нанести смертельный удар.
В русской армии уже четверо дослужились до звания полного генерала (В.А. Змеев, Г.И. Косагов, А.А. Шепелев и М.О. Кровков), употреблялись нарезные ружья и казнозарядные орудия, при этом сохранялись отряды рыцарей в роскошной дедовской броне, выезжавшие в поле со своими оруженосцами и слугами! Царским указом с боярским приговором князю В.В. Голицыну «со товарищи» 24 ноября 1681 г. было поручено ведать «ратные дела» для приведения российской армии в соответствие с современными требованиями на основе опыта новейших европейских войн.
«Для ратных и земских дел» созывались опытные военные и делегаты от дворянства с мест, которые первым делом предложили заставить представителей всех фамилий Государева двора служить «полковую службу по прежнему», но с общеармейскими званиями, не в сотнях, а в ротах во главе с ротмистрами и поручиками, со сведением рот в полки. Затруднение состояло в том, что представители самых захудалых родов московского дворянства не желали попасть в командиры рот, в которых не служат первые аристократы, опасаясь «понизиться» в системе местнических счетов.
Посему выборные просили государя обещать, что в ротмистры и поручики будут записываться представители всех без исключения родов и чтобы больше «никому ни с кем впредь розрядом и места не считаться и розрядные случаи отставить и искоренить». Хотя местничество, то есть споры из-за старшинства на основе примеров службы предков и родичей, очень часто отменялось для отдельных походов или церемоний Михаилом и Алексеем Романовыми, а Федором Алексеевичем запрещалось чуть ли не во всех случаях, боязнь «утянуть» свой род в местнических счетах у дворянства сохранялась.
Под предлогом военного усовершенствования и искоренения «недружбы» между христианами Федор Алексеевич с патриархом, архиереями и Боярской думой 12 января 1682 г. удовлетворил просьбу выборных и отменил местничество навечно; разрядные местнические книги были тут же сожжены, а «Соборное деяние» подписано всеми участниками мероприятия во главе с государем.
«Деяние» об отмене местничества сильно взволновало позднейших историков и было практически не замечено современниками, в отличие от решения о кодификации дворянских родословий. Согласно Сильвестру Медведеву, царь произнес на соборе обширную пламенную речь в том духе, что честь и чины должны даваться людям по разуму и заслугам — и в то же время все должны занимать в обществе свои места, как органы единого тела, бояре думать о славе и процветании государства, воеводы бить врагов, воины служить, земледельцы платить оброк...
Посему государь может жаловать новых людей в боярство, не унижая старые роды; родовитый же человек, погубивший «благородие» «за скудость ума или коею неправдою», не должен тем самым «низить» весь свой род: родственники не отвечают за преступление одного. В «Соборном деянии» сказано, что Федор Алексеевич обещал дворянству кодифицировать их родословные в пяти книгах по степеням знатности. Согласно новому «разряду без мест» между 5 и 15 февраля 1682 г. во исполнение этого обещания царь создал «Гербалную» палату (позже известную под названием Палата родословных пел): ее-то работа, развернутая уже при царевне Софье, вызвала настоящий ажиотаж среди дворян!
Свято исповедуя родовой принцип, Федор Алексеевич и его Дума реализовали его и в постановлениях о службе, и в особенности в поместно-вотчинном законодательстве. Земле- и душевладение было больным местом класса служилых феодалов. В самом деле по переписи 1678 г. дворцовые владения одного Федора Алексеевича составляли 88 тыс. крестьянских дворов, тогда как бояре, окольничие и думные дворяне все вместе владели 45 тыс. дворов. Еще заманчивее выглядели церковные владения — 116 461 двор! У патриарха было более 7000 дворов, тогда как у самого богатого боярина — 4 600 дворов. В то же время в среднем боярин имел 830 дворов, окольничий — 230, думный дворянин — 150.
В результате смотров 1677—1679 гг. Федор Алексеевич обнаружил, что на одного дворянина и сына боярского в южнорусских городах в среднем приходится меньше одного тяглого двора. В центральных уездах было получше, но в целом земельный голод был серьезной угрозой дворянству и фактором социальной нестабильности. В лучшем случае внимание дворянства сосредоточивалось на военных захватах: стоять на краю черноземов и быть нищими в виду бескрайнего Дикого поля из-за какой-то там турецкой или татарской опасности — ей-Богу, призыв к истребительной войне с «агарянами» падал на благодатную почву!
В 1679—1680 гг. огромные военные силы выходили на исходные рубежи для сражений с турками и татарами, правительство вешало о военной опасности, прикрывая свои мирные усилия. Но это был не просто блеф: армия усиленно использовалась для удовлетворения земельного голода дворянства. Ее силами южнее Белгородской укрепленной линии в Диком поле была построена Изюмская черта: сотни километров самых современных фортификационных сооружений толщиной в подошве до 8,5 м, высотой до 7 м, со рвом 5,3 м шириной и 6,4 м глубиной. Черта поддерживалась десятками крепостей, последнюю и самую южную из которых — г. Изюм,— генерал Г.И. Косагов завершил в 1681 г. (3 740 м. стен и башен).
Граница России отодвинулась на 150—200 км к югу, совершенно безопасными стали 30 тыс. км2 плодородных земель. При этом войска не понесли потерь от болезней, голода и прочих прелестей петровского времени, а Федор Алексеевич, как справедливо заметил С.М. Соловьев, руководил всем делом не выходя из дворца (по крайней мере не отъезжая далеко от Москвы).
Идея новой засечной черты пришла ему в июне 1678 г. после изучения доклада о полном развале прославленных старых засек: Тульской, Веневской, Каширской, Рязанской и т.п. На месте непроходимых лесных завалов, деревянных стен и валов раскинулись пашни и сенокосные угодья после того, как в 1640-х годах засеки оказались в далеком тылу Белгородской и Сызранской укрепленных линий, протянувшихся от Ахтырки до Симбирска.
Поэтому, когда Разрядный приказ доложил о необходимости заделать пролом в Белгородской черте, пробитый ханом Селим-Гиреем, Федор Алексеевич решил построить новый участок черты по большой дуге к югу, а в 1680 г., когда генерал Г.И. Косагов замечательно усовершенствовал этот план, но не мог доказать его стратегическую выгоду военному нацальству, царь лично поддержал проект прославленного полководца.
Умение подобрать, возвысить и в нужный момент решительно поддержать талантливых людей, отмеченное у Федора Алексеевича еще Г.Ф. Миллером (он утверждал, что Федор выдвинул значительную часть будущих сотрудников Петра), было, Несомненно, более плодотворным, чем собственноручное пользование топором и дубиной. Это хорошо почувствовало дворянство, хоть и впряженное в тяжелую службу, зато усердно вознаграждавшееся царем землями в Ликом поле.
Раздачу земель на юго-западном рубеже Федор Алексеевич начал, по просьбе дворян, указом от 3 марта 1676 г. и продолжал по нарастающей, сочетая с раздачей дворцовых земель (в частности, в пределах Белгородского разряда), из которых передал дворянству 13 960 крестьянских дворов. Один В.В. Голицын за экстраординарные заслуги советника и доверенного лица государя на южном рубеже получил 2 186 дворов, став одним из богатейших людей страны (в 1678 г. весь егo род имел 3 541 двор).
В результате крепостническое землевладение, укрепляемое неукоснительным сыском беглых, сделало при Федоре Алексеевиче решительный шаг на юг. Правительство с удовлетворением отметило «хлебное пополнение» — поток товарного зерна с юга оживлял торговлю. Изюмская и начатая строительством Новая черта — от Верхнего Ломова через Пензу на Сызрань (завершена в 1684 г.) — способствовали резкому росту населения южнорусских земель.
При Федоре Алексеевиче Россия не имела учреждений политического сыска, не говоря уже о фискалах, прокурорах и т.п. петровских изобретений (работа Разбойного приказа соответствовала его названию). Устранению несправедливостей служил Челобитный приказ; лицо любого чина и звания могло жаловаться также в Расправную палату и лично государю. Кроме того, Федор Алексеевич был известен склонностью благожелательно выслушивать горькую правду.
Вместе с тем, вопреки мнению славянофилов, допетровская Россия не была «подрайской землицей». Например, Г.И. Косагов так объяснял Федору Алексеевичу, почему землепашцы предпочитают уходить в опасное Дикое поле вместо поселения за валами и бастионами укрепленных черт: «Люди не пребывают же от воеводцкого крахоборчества — без милости бедных людей дерут». Царь отлично знал, что воеводы грабят и воруют, а приказные живут в основном на взятки. Например, когда на Рождество 1677 г. руководители ряда приказов отказались принять (и одарить) ходивших в сочельник со славлением царских певчих, царь объявил дьякам, «что они учинили то дуростию своею негораздо — и такого безстрашия никогда не бывало!.. И за такую их дерзость и безстрашие быть им в приказах безкорыстно и никаких почестей и поминков ни у кого ничего ни от каких дел не имать. А буде кто чрез сей его государев указ объявится хотя в самом малом взятке или корысти - и им быть за то в наказаньи». Словом: «Чтоб ты жил на одну зарплату!».
Не следует также причислять царя Федора к ангельскому лику. Когда крепостные решили, что с построением Изюмской черты «велено им, крестьяном, дать свобода, и выходить им из-за помещиков своих и вотчинников сентября до 1 числа [7] 190 (1680) году», государь распорядился конкретно: толпы ринувшихся к границе крестьян остановить военной силой, «воров переимать всех», по двое от каждой группы повесить, остальных бить кнутом.
Между тем он был сам виноват в том, что крестьяне решили, «будто по твоему, великого государя, указу дана им воля и льгота на многие годы!». Слишком часто и слишком убедительно апеллировал он к идеям «общего блага» и «всенародной пользы' в грамотах и указах, объявлявшихся в каждом городе, селе и деревне необъятного Российского государства. Описать такого рода мероприятия в кратком очерке невозможно, остановлюсь на двух указах, подписанных Федором Алексеевичем в один день, 27 ноября 1679 г.
Испокон веков россиянин страдает от двух напастей: великого изобилия и разнообразия властей и неуклонного стремления государства различными способами ободрать его, как липку. Федор Алексеевич, воплощая в жизнь схоластические постулаты об организованном обществе и богатстве подданных как основе силы и славы государства (развитые научным либерализмом), указал ликвидировать многообразие местных властей и налогов, количественно сократив последние.
Царь, несомненно, надеялся найти отклик в сердцах россиян: «В городех быть одним воеводам, а горододельцом, и сыщиком, и губным старостам, и ямским прикащиком, и осадным, и пушкарским, и засечным, и у житниц головам, и для денежнаго и хлебнаго сбору с Москвы присыльщиком — не быть!». Чтобы подданные не кормили этакую ораву властей, их функции велено «ведать воеводам одним, чтоб впредь градским и уездным людем в кормех лишних тягостей не было».
Федор Алексеевич специально давал народу выплеснуть эмоции: губные избы было указано «во всех городех сломать», а все бывшее начальство (кроме подьячих) — «написать в службу..., кто в какую пригодится». Кормиться воеводский аппарат должен был от услуг населению (судные и прочие пошлины и «неокладные доходы»), причем содержание самого воеводы (получавшего по чину государево жалование) не предусматривалось: плакала старинная система «кормлений»!
К этому указу царь шел давно. В 1676 г. он именным указом запретил воеводам и местным приказным людям «ведать» денежными сборами с таможенных и кружечных дворов, поскольку головы и целовальники, которые «денежную казну собирают мирским выбором за верою», объяснили недобор косвенных налогов «воеводскими налогами и приметами». В 1677 г. Федор Алексеевич специально выступил против разных способов «приметываться»: запретил воеводам менять выборных голов и целовальников, сажать их в тюрьму, загружать поручениями и т.п.
Однако введение воеводского единовластия было невозможно без радикальной финансовой реформы, лишавшей воевод «кормления». Поэтому-то указ от 27 ноября 1679 г. объявлялся вместе с указом о полном упразднении длинного списка денежных налогов, «которые... платили наперед сего по сошному письму в розных приказех и сверх того по воеводским прихотям (так!)». Все было велено из-за тягости для населения «отставить и впредь до валовых писцов... не сбирать».
Федор Алексеевич исходил из верной оценки новой социально-экономической ситуации, когда видная часть производительного населения не владела ни землей, ни угодьями, подлежавшими обложению по сошному письму. Валовое (сплошное) описание Российского государства, задуманное в 1677 г. и выполненное к осени 1679 г., позволило перейти на подворное налогообложение, охватившее государственным «тяглом» и бобылей, и задворных («заложившихся» за частных владельцев) кабальных и добровольных людей, и монастырских «детенышей», и сельских ремесленников.
Суть реформы сводилась к тому, чтобы вместо многочисленных налогов (которые надо было платить разным чиновникам и в разные московские приказы) собирать один: стрелецкие деньги, — разверстывая установленную поуездно (об этом просили общины) сумму платежей по дворам — «по животом и по промыслом» их владельцев. При этом царь простил все старые недоимки и снизил оклад в целом!
Царь вполне сознавал, что потрясает основы (когда это у нас снижали налоги?), и делал это в высшей степени публично. По всей стране объявлялось, что государь не просто изменил систему обложения, а велел «польготить», брать «с убавкою», «чтобы им (налогоплательщикам) в том лишние волокиты и убытков не было». Федор Алексеевич ратовал за справедливость раскладки сумм, «чтобы богатые и полные люди пред бедными в льготе, а бедные перед богатыми в тягости не были».
В отличие от современных нам демагогов, Федор был предельно конкретен. В грамотах каждому уезду подробно излагалось, сколько брали налогов раньше и насколько (в целом и на один средний двор) новый налог меньше именно по данному уезду, сколько его жители задолжали казне и сколько недоимки царь простил, «чтоб наше великого государя жалованье и милостивое призрение... было ведомо».
Поскольку в части уездов налог брали хлебом, а насчет обмера сборщики всегда были горазды, Федор Алексеевич велел изготовить в нужном количестве и внедрил в практику «торговую таможенную орленую (т.е. под печатью) меру» из меди. Но уж тем, кто не оценит этих милостей и не выплатит в срок и полностью налог, государь обещал «великую опалу и жестокое наказанье безо всякие пощады».
Учитывая, что Стрелецкий приказ, куда должен был стекаться новый налог, возглавлял боярин князь Ю.А. Долгоруков, среди полководческих деяний которого не последнее место занимал разгром восстания Разина, угроза была реальна. Новая недоимка быстро нарастала, но Федор Алексеевич вновь, прежде чем по доброй старой традиции возопить «запорю!» и «разорю!», решил разобраться в ее причинах.
В результате совещания с гостями (сословной группой богатейших купцов) после трудной и драматичной борьбы в «верхах» появился царский указ от 5 сентября 1681 г. Вопрос о налогообложении был представлен на рассмотрение самим налогоплательщикам: комиссии московских купцов и собору «двойников» — выборных представителей по двое от каждого уездного города. Федору Алексеевичу удалось отстоять свою налоговую политику, хотя сбалансировать бюджет во время войны можно было лишь чрезвычайными мерами.
Уже с весны 1678 г. пустая казна потребовала экстренного налога, вводившегося царскими указами «по совету» с патриархом и по «разговору» с боярами, «на избавление св. Божиих церквей и для сохранения православных христиан... против наступления турского султана». С дворцовых (царских), церковно-монастырских и частновладельческих крестьян (за исключением земель воевавших дворян) брали по полтине со двора, а с купцов, промышленников и горожан — 10-ю деньгу со стоимости имущества!
Сборы проводились ежегодно, причем полтинный налог государь требовал выплатить «за крестьян своих» их владельцам — и сам платил за дворцовые села. С задержавших выплату духовных лиц Федор Алексеевич грозил взять вдвое, а дворян, которые, имея средства, «возьмут с крестьян своих», обещал (о ужас!) отправить в действующую армию. Кроме того, экстренно собирали подводы с проводниками и деньги на лошадей под артиллерию и обоз.
Казна выскребалась до дна: ведь регулярная армия требовала жалования, вооружения и снаряжения, припасов и продовольствия. В 1680 г. Федор Алексеевич провел генеральную ревизию всех приходо-расходных дел приказов, требуя и даже прося «очистить» в текущем году всю массу накопившихся недоимок, а в 1681 г. указал каждую найденную копейку прямо «отсылать в Розряд на дачу в... жалованье ратным людем».
Не без пользы для вразумления сторонников войны царь в 1680 г. потребовал от всех чинов Государева двора вернуть казне долги, взятые еще до 1676 г., и выплатить поруки за неисправных подрядчиков и «винных уговорщиков», за которых придворные много лет безнаказанно ручались. Верный Д.М. Башмаков составил в Печатном приказе (ведавшем печатями и гербовой бумагой) сводную ведомость о долгах всероссийского дворянства по всем центральным ведомствам: их велено было выплатить под угрозой конфискации «животов» (имущества) и имений.
Острая нужда в наличных вынудила царя ввести откупа на косвенные налоги, дававшие основную прибыль. В 1679/80 финансовом году, например, из прихода в 1 220 367 руб. 53% дали таможенные и кабацкие сборы, 44% — прямое обложение и 2,7% — мелкие пошлины (62,2% расходов ушло на армию).
Продажа водки и без откупов столь повреждала нравы, что в 1678—1679 гг. патриарх Иоаким предложил голов и целовальников «к вере не приводить» — все равно своруют, лучше ужесточить контроль и наказания, но не губить души заведомо ложной клятвой. «А бояре говорили: и за верою у голов и у целовальников было воровство многое, а без подкрепления веры опасно воровства и больше прежняго!»
Присягу отменили, в кабаках, конечно, «объявилось воровство многое», но недостачу выборные объяснили конкуренцией откупщиков, буквально обложивших кабаками окрестности городов (в пределы которых их не пускали). Немедленно после заключения мира с Турцией и Крымом откупа были отменены и экстренные налоги отставлены. Вскоре Федор Алексеевич по просьбе «посадских и уездных людей» простил все недоимки 1676—1679 гг.
Сниженный прямой налог выстоял, и царь сделал новый шаг, обратившись к собору «двойников» с вопросом: «Нынешней платеж... платить им в мочь, или не в мочь, и для чего не в мочь?». Выслушав ответы, Федор Алексеевич 19 декабря 1681 г. вообще простил все недоимки, еще раз снизил общую сумму обложения и подробно разъяснил льготы для каждого уезда в грамотах.
Основанием для снижения налога стал перерасчет расходов на содержание армии в мирное время. Сумму распределили по 10 разрядам в соответствии с экономическим развитием каждого района, чтобы в глухих углах брать от 80 коп. до 1 руб., а в крупнейших торгово-промышленных центрах — свыше 2 руб. с двора. Совершенствуя сбор косвенных налогов, Федор Алексеевич добился огромного роста казенной прибыли, используя выборных голов и целовальников, но сознавая, что служба «за верою» является тяжелой повинностью для тех, кто не ворует.
Уравнению казенных повинностей был посвящен второй вопрос государя к собору «двойников». Его же он повторил в указе от 11 декабря 1681 г., в котором поручал возглавить собор В.В. Голицыну. Как обычно, Федор Алексеевич требовал принятия решения на основе полной справки о повинностях по всему государству и указывал, что предложения должны быть направлены на то, «чтоб всем по его государскому милостивому рассмотрению служить и всякие подати платить в равенстве и не в тягость».
Незамедлительно после смерти государя, 6 мая 1682 г. «двойники» были без дела распущены по домам. Лаже В.В. Голицын, который с наибольшим основанием может считаться советником Федора Алексеевича, сделавшись после его смерти главой правительства и канцлером, не продолжил ни это, ни какое-либо другое реформаторское начинание, касающееся тяглецов.
Более того, Боярская дума, значительно усилившая свою власть при малолетних царях Иване и Петре, оставила в стороне вопрос о генеральном межевании земель, столь занимавший ее и дворянство в целом в царствование Федора. Оказывается, и здесь «хилый, больной» государь был инициатором. Уже в 1677 г. Федор Алексеевич, буквально осаждаемый дворянскими челобитными, послал на места межевщиков, а вслед за ними чиновников для наказания дворян, казаков и крестьян, которые «скопясь многолюдством, бунтом со всяким ружьем» бились на межах.
Новое решение о межевании было принято царем и Думой в 1679 г., еще одно — в 1680 г. Вновь, в четвертый раз обещая провести межевание, царь отмечал, что даже среди высшего слоя его двора при разграничении владений «чинятся меж собою бои, и грабеж, а у иных и смертные убивства»: для межевания в Московском уезде пришлось разработать «дополнительные статьи к наказу писцам».
Наблюдая «межевание» между частями бывшего Советского Союза, легко понять, что выезд писцов на границы владений был едва ли не опасней штурма Чигиринских высот: не прибьют, так наверное оклевещут! Царь запретил отвод межевщиков и обвинение их по любой статье Уложения (вплоть до покушения на государево здоровье): лишь в случае, если будет доказано неправое межевание, у писца отбирали половину поместий и вотчин — и столько же отнималось у хозяина, обвинившего писца неверно; половина владений в обоих случаях оставлялась женам и детям.
Правительство долго еще пыталось пресечь «бой, и грабеж, и смертное убивство» при межевании и определить его правила, но всуе. Утомившись уговаривать помещиков, Федор Алексеевич решил споры демократично: из собравшихся «для ратных и земских дел» дворянских представителей были сформированы две команды под предводительством молодых честолюбивых князей-соперников Ивана Голицына и Андрея Хованского, критически рассмотревшие статьи писцового наказа 1681 г.
Результаты были доложены Боярской думе, принявшей большинство поправок, поскольку соперничающие команды отразили самые общие интересы дворянского сословия. Внеся свои поправки, Дума всего за два заседания — 7 и 17 марта 1682 г. — приняла удовлетворившие всех правила межевания. Но без воли Федора Алексеевича реализовать их не удалось.
Важная поправка к наказу межевщикам касалась вотчин монастырей, полученных ими после Уложения 1649 г., запрещавшего принимать по вкладам или покупать к монастырским владениям новые земли. Дворяне потребовали и бояре согласились, что такие вотчины подлежат конфискации. Одного этого было достаточно, чтобы патриарх Иоаким не возлюбил молодого государя, несмотря на то, что в чине своего венчания на царство Федор Алексеевич отвел ему выдающееся место и позже шел на многие уступки патриарху.
В самом деле — если государь позволил патриарху распоряжаться при своем венчании на царство, то только в связи с тем, что в 1676 г. впервые на высшем официальном уровне утверждалась формула Российского православного самодержавного царства. Если Федор Алексеевич поддерживал борьбу Иоакима с расколом, то он же, невзирая на недовольство патриарха, настойчиво добивался (и добился) возвращения из ссылки Никона.
В отношениях с церковью Федор Алексеевич строго придерживался буквы закона (особенно в вопросе о землевладении) и интересов казны — вплоть до таких мелочей, как запрет духовным лицам пользоваться ямскими подводами на Сибирской дороге: их де и чиновникам не хватает. Царь, разумеется, украшал церкви, выкупал христианских пленных и проводил весьма много времени на многочисленных торжественных церковных церемониях.
Однако это не меняло несколько напряженных отношений с высшим духовенством, как и экстраординарные успехи Федора Алексеевича в христианизации российских подданных. Метод царя был прост. В 1680 г. он пожаловал группу крестившихся татар в князья и стольники, дал поместные и денежные оклады, простил повинности и провинности (вплоть до дезертирства). Пример оказался заразителен. В 1681 г. мусульмане «и иных вер иноземцы многие» от Поволжья до Дальнего Востока крестились так дружно, что не хватало денег на обычные подарки новокрещеным и приходилось расплачиваться льготами.
Начало массовой христианизации позволило принять особые меры к упорствующим в иноверии, запретив им владеть вотчинами и поместьями с христианским населением. При этом крестьянам (например, мордовским) предлагалось креститься и таким образом освобождаться от помещиков. К зиме 1682 г. последним единичным феодалам-нехристям было объявлено, что не «познавшие веру» до 25 февраля навечно лишатся дворянства, но таких оставалось мало.
По мнению царя, закрепление результатов христианизации и борьба с раскольниками (которые дошли до того, что разбрасывали «воровские письма на смущение народа» с Ивановской колокольни) требовали решительного укрепления церковной иерархии: на необъятное пространство страны приходилось вместе с патриархом всего 17 архиереев (девять митрополитов, шесть архиепископов и один епископ). К осени 1681 г. Федор Алексеевич имел тщательно разработанный проект епархиальной реформы.
Государь исходил из того, что «заблуждения» староверов и иноверцев коренятся в невежестве, а способность, подчас и нежелание, приходских священников противостоять мнению паствы проистекает от недостатков церковного управления. Обширности и славе Российского государства, его роли оплота истинного христианского благочестия во вселенной должна соответствовать великая церковь, в которой патриарху как наместнику Христа подчиняется 12 митрополитов (наподобие апостолов) и 70 архиепископов и епископов (60 из последних — через митрополитов).
Проект епархиальной реформы предусматривал соответствие административному делению государства, чиновной реформе, численности населения районов и необходимости борьбы со староверами, предусматривал источники содержания и подчинение каждой епископии. Однако патриарх долго откладывал рассмотрение проекта и только 15 октября, в ответ на письменное требование Федора Алексеевича, обещал представить его церковному собору.
Вместо этого в ноябре 1681 г. проект был обсужден и отвергнут собранием высшего духовенства, в котором не участвовали даже архимандриты крупнейших монастырей, которые могли бы претендовать на епископский сан в новых епархиях. Архиереи не пожелали пойти навстречу политическим потребностям государства, сократить свои не поддающиеся управлению огромные и беспорядочно расположенные епархии, раствориться среди десятков новых епископов.
Царю было прямо заявлено, что установление иерархии митрополитов, архиепископов и епископов невозможно «для того, чтоб во архиерейском чине не было какого церковнаго разгласил и меж себя распри и высости». Федор Алексеевич дважды сокращал проект, в результате чего от прежнего списка осталось семь архиепископов и 20 епископов при 12 митрополитах, но и этот вариант, уже оформленный указом, не прошел. Нехотя духовенство согласилось, не меняя ничего по сути, учредить четыре архиепископии и семь епископии, а также повысить сан епископа Вятского.
Федор Алексеевич столкнулся с полным неприятием своих убеждений. Вместо решения многочисленных поднятых царем проблем с помощью убеждения, разумного просвещения и благотворительности архиереи предлагали расширить монастырские тюрьмы и елико возможно более ужесточить по духовным делам «градской суд», «прешение и страх по градским законам», действия «караулов» и воинских команд. Провалив епархиальную реформу, Иоаким постарался и новую систему чинов представить как попытку расчленения страны между аристократами в духе Речи Посполитой.
Но даже смертельно больной, Федор Алексеевич не сдавался. С февраля 1682 г. по свою кончину он заставил духовенство учредить несколько новых епархий и повысить статус старых, как бы считая реформу утвержденной. Поскольку архиереи, невзирая на вред, наносимый борьбе с расколом, отказывались признавать умершего Никона патриархом, царь демонстративно лично принял участие в его погребении, приказал поминать как патриарха и добился реабилитации Никона от собора восточных патриархов.
Глубокое расхождение с Иоакимом и возглавляемыми патриархом «мудроборцами» коренилось в европейском образовании Федора Алексеевича. Как и его старший, не доживший до смерти отца брат Алексей, он помимо воспитания у обычных учителей приобрел знание языков и «семи свободных мудростей» у выдающегося славянского просветителя Симеона Полоцкого. Личная библиотека государя (помимо доступной ему библиотеки русских царей) свидетельствует о его тесных связях с лучшими русскими и украинскими писателями-учеными того времени и о хорошем знакомстве с западноевропейской литературой.
Быт государя был заполнен полезными занятиями не менее, чем его рабочие часы. Он много читал, получая дарственные экземпляры на разных языках от авторов и выписывая новые книги. Сам Федор Алексеевич, по словам В.Н. Татищева, «великое искуство в поезии имел и весьма изрядные вирши складывая», также и «к пению был великий охотник», имел обширную музыкальную библиотеку, довел до совершенства придворную капеллу и одобрил переход со старых крюковых на европейские линейные ноты.
Любители музыки хорошо знакомы с его песнопением «Достойно есть». Возможно, Федор Алексеевич оставил след и в инструментальной музыке — по крайней мере клавикорды, орган и другие «струменты» были в его комнатах с раннего детства. Станковой живописью придворных художников были увешаны в его царствование чуть ли не все помещения Кремлевского и пригородных дворцов: царь умел ценить и вознаграждать труд мастеров и сам имел дело с красками, заказывал художникам определенные сюжеты и композиции.
Сильвестр Медведев пишет и многочисленные упоминания в документах подтверждают, что царь проявлял глубокий интерес к работе мастеров Оружейной и мастерских палат в самых различных областях ремесленного «художества». «Зрением и потребством вещей человек веселится!» — этот девиз Кариона Истомина в полной мере реализовался Федором Алексеевичем в формировании среды своего жития.
Показателем уровня его занятий науками и искусствами служит знаменитое «Учение историческое»: выраженное в форме указа Федора Алексеевича изложение основных принципов создания совершенно необходимого, по его мнению, печатного курса русской истории. «Учение», опираясь на античную традицию (со ссылками на Геродота, Фукидида, Аристотеля, Платона, Дионисия Галикарнасского, Полибия, Цицерона, Тацита и др.), утверждает определяющее значение исторических знаний для общества в целом и развития всех наук, вплоть до богословия: «Во всех делах, искусствах и учениях свободных, в которых история молчит, великое неисправление видится и несовершенство».
Критическая, правдивая история России, гласит «Учение», необходима «ко всенародной пользе» россиян и народов всего мира; она должна быть создана на самом современном методическом и историософском уровне. Изложивший пожелания Федора Алексеевича автор «Учения» заметил, что эти указания — лишь часть общего стремления государя народ свой «преукрасити всякими добродетельми, и учениями, и искусствами, и прославити не токмо нынешние российские народы, но и прежде бывших славных предков своих».
Просвещение, университетское (или, как тогда говорили, академическое) образование, понималось Федором Алексеевичем как важнейшая государственная потребность, однако в отличие от Петра он считал необходимым опираться прежде всего на национальные научные кадры: В 1677 г., лично переговорив с вернувшимся из негласной ссылки лучшим учеником Симеона Полоцкого Сильвестром Медведевым, государь убедился, что нашел столь необходимого помощника.
При содействии царя Медведев стал вторым, после Полоцкого, лицом в Заиконоспасском монастыре, справщиком Печатного двора и руководителем новосозданной Федором Алексеевичем светской бесцензурной Верхней типографии, имевшей всего вдвое меньшую, но более современную, чем Печатный двор, полиграфическую базу. Светские книги Верхней типографии были прокляты патриархом Иоакимом, а в 1679 г. борьба просветителей и «мудроборцев» обострилась до предела: в России и за границей прошел слух о твердом намерении царя открыть в Москве университет.
Консерваторы при поддержке московского и иерусалимского патриархов немедленно призвали уничтожить в России все книги на латыни - языке европейской науки — и сжечь их читателей, чтобы «пламень западного зломысленного мудрования» не спалил исконное благочестие. В крайнем случае они допускали духовное обучение по-гречески. В противовес открытой Медведевым на средства государя Славяно-латинской гимназии они завели Типографскую славяно-греческую школу, призванную оградить любознательных от светской науки. Однако царь не внял убеждениям духовенства и утвердил в начале 1682 г. «Привилей Московской Академии».
Документ подчеркивал, что забота о просвещении — одна из главных обязанностей государя, именно науками «вся царствия благочинное расположение, правосудства управление, и твердое защищение, и великое разпространение приобретают!». Руководствуясь идеей «обшей пользы», Федор Алексеевич утверждал учреждение Академии для изучения всех гражданских. и духовных наук: от грамматики, поэтики и риторики до диалектики, логики, метафизики, этики, богословия, юриспруденции «и прочих всех свободных наук», принятых в университетах, на русском, латинском и греческом языках.
Академия должна была управляться советом преподавателей во главе с «блюстителем», иметь финансовую и юридическую автономию (даже по обвинению в убийстве студента нельзя было арестовать без санкции блюстителя). К ней приписывались доходы с дворцовых земель, ей передавалась бесценная царская библиотека. В студенты допускались представители всех сословий, бедные получали стипендию и освобождались от преследования за долги родителей.
Главное же — выпускники Академии получали преимущественное право (наряду с представителями знатнейших родов и лицами, совершившими выдающиеся подвиги) на занятие высоких государственных должностей в зависимости от успехов в учебе: царь обещал каждому «приличные чины их разуму». Такого университета, какой задумал Федор Алексеевич, такого значения учености Россия не знает до сей поры.
Одновременно государь озаботился развитием прикладных наук, техники и ремесел, сознательно стремясь преодолеть техническое отставание от промышленно развитых стран. Во избежание ненужной борьбы с косностью старшего поколения царь приказал собирать в казенные приюты детей-сирот и детей убогих родителей (нищих, калек, престарелых, преступников). В зависимости от способностей, их следовало учить либо математике, «фортификации или инженерной науке», архитектуре, живописи, геометрии, артиллерии, либо — делу шелковому, суконному, золотому и серебряному, часовому, токарному, костяному, кузнечному, оружейному.
Таким образом, вместо будущих тунеядцев страна получала бы солидных, зажиточных граждан, не тратилась бы на приглашение иноземных специалистов (из которых «многие в тех науках не совершенны») и постепенно вместо ввоза товаров перешла бы к экспорту собственных изделий: «и так бы богатства множились». Забота о богатстве подданных, столь ярко проявившаяся в фискальной политике Федора Алексеевича, подтверждается его мерами по защите и упорядочению русской торговли и промышленности, включая поиск полезных ископаемых, его совещаниями с купечеством о заграничной торговле и т.п. деяниями.
Поддерживая производителей товаров, государство должно было заботиться об инвалидах войны и вообще о всех «бедных, увечных и старых людях, которые никакой работы работать не могут..., приюту себе не имеют — и должно по смерть их кормить». Указ о сиротах содержал конкретные распоряжения о строительстве богаделен в Знаменском монастыре в Китай-городе и на бывшем Гранатном дворе за Никитскими воротами, рассчитанных на тысячи человек и под присмотром врачей Аптекарского приказа!
Указ разъяснял, что царь намерен устроить таким образом всех нетрудоспособных в стране — а значит, очистить улицы от заразы и воров, которые не смогут более скрываться в обличий нищих. Первые богадельни он строил на свои средства, но призывал всех граждан жертвовать на общеполезное дело. Он выносил этот вопрос и на совещание с духовенством, но был встречен холодно.
Принятие такого указа было хорошо продумано. Предварительно, в 1679 и 1680 гг., Федор Алексеевич отменил членовредительные казни (отсечение ног, рук, пальцев): отныне виновные ссылались в Сибирь с семьями, причем дети старше трех лет могли не ехать в ссылку.
Активное милосердие и неуклонное стремление опираться на национальные кадры составляют заметное различие во взглядах Федора и Петра. Старший брат отнюдь не отторгал иноземцев — именно в его царствование прославились, например, генерал-майоры Афанасий Трауэрнихт и Патрик Гордон, полковники Грант, Россворм и Верст, западноевропейские инженеры, мастера, художники; даже авантюрист Франц Лефорт нашел себе местечко на службе. Но их опыт и знания царь использовал для обучения россиян, добиваясь, чтобы те превзошли учителей, как это стало с первыми генералами.
Было у братьев и немало родственных черт: энергия, неспособность сидеть без дела, стремление вмешиваться во все и вся, стиль указов, гипертрофированная склонность к регламентации жизни подданных. Уже при венчании на царство Федор Алексеевич велел всем явиться в золотой одежде, а ненарядно одетых — гнать в темный угол между Столовой и Сборной палатами. В дальнейшем он беспрерывно распоряжался, как должны выглядеть «золотчики», а в 1680 г. издал роспись, в какие дни года носить при дворе золотую, бархатную или шелковую одежду, причем нарушителей гнали с церемоний. Наконец, в октябре 1681 г. вместо старинной одежды (ферезей, охабней, однорядок и т.п.) мужчинам и женщинам велено было носить европейское короткое платье. Этот указ был быстро внедрен, поскольку в старой одежде стрельцы не пускали в Кремль — а кто же хотел удалиться от двора!
Царь то запрещал являться в Кремль на извозчиках, то определял, сколько, кому и когда впрягать лошадей в кареты и сани, то отговаривал младших придворных сходить с лошадей и кланяться в землю перед боярами, то регламентировал дуэли (искоренить их даже в Кремле он был не в силах), то серчал на толчею в Столовых сенях, то измышлял правила прохода разных чинов во дворец...
Прилежа, как и Петр, к строительству, Федор учредил под контролем приказа Каменных дел единые меры для кирпича и белого камня, причем для проверки велел кирпичникам ставить на каждом десятом кирпиче личное клеймо. Но если Петр при каждом удобном случае стремился заглянуть в карман подданных, то Федор, указав строить в Китай-городе только каменные здания, выдал всем хозяевам десятилетнюю ссуду на строительство и многим простил этот долг.
В.Н. Татищев, писавший о затеях Федора уже в послепетровские времена, видел в этих невозвратных ссудах сплошное разорение казны, тогда как старший брат Петра усматривал прибыль в увеличении зажиточности подданных, защите от пожаров возросшей красоте и величии своей столицы. Великолепием своего двора и столицы царь с успехом потрясал воображение иностранцев, что было немаловажно, так же как и организованная им при своем венчании сакрализация самодержавной власти (он даже миропомазался, вопреки традиции, в алтаре, как архиерей).
Однако Федор Алексеевич знал меру, как свидетельствует указ от 8 июня 1680 г., интересно раскрывающий характер государя. Царь рассердился, узнав, что придворные в челобитных стали уподоблять его Богу: «И то слово в челобитных писать непристойно..., а если кто впредь дерзнет так писать — и тем за то от него... быть в великой опале!». Тут, вполне в духе Петра, мысль его перескочила на иную тему: являются к нему во дворец из домов, где есть заразные больные — сие есть «безстрашная дерзость... и неостерегательство его государева здоровья». Лучше бы поздравляли с праздником и здоровья желали, а не Богу уподобляли.
Читатель знает Петра I как жизнерадостного кутилу, а соцарствующего с ним Ивана — как аскета-богомольца. Федор сочетал в себе эти качества без крайностей. Он неукоснительно исполнял царские обязанности на церковных церемониях, но мысли его не всегда возносились при этом к небу. Мы помним, как на богомолье в Соловецкой пустыни он развлекался стрельбой из лука. А в 1679 г. на крестном ходе он углядел в толпе зрителей девушку, был сражен наповал, но по привычке к быстрым решениям реагировал мгновенно: шепнул постельничему И.М. Языкову узнать, кто такова?
Языков проследил, разузнал и доложил: дочь смоленского шляхтича Агафья Симеоновна Грушевская, живет в доме тетки, жены окольничего СИ. Заборовского. Царь Федор послал Языкова в дом познакомиться с семьей поближе, а вскоре велел объявить Заборовскому, «чтоб он ту свою племянницу хранил и без указа замуж не выдавал» Намерение государя жениться вопреки вековечным правилам повергло родню в шок, Милославский даже брякнул по-русски прямо: «Мать ея и она в некоторых непристойностях известны!».
Федор поверил, впал в тоску, кушать перестал, но преданные слуги уговорили его проверить слова дяди. И.М. Языков и А.Т. Лихачев (воспитатель царевича Алексея Алексеевича) поехали к Заборовскому и, ужасно смущаясь, вопросили «о состоянии» невесты. Все «уставили бороды» и задумались, «как стыд о таком деле девице говорить», однако Агафья Симеоновна вышла к гостям сама и сказала напрямик, «чтоб оне о ея чести ни коего сомнения не имели и она их в том под потерянием живота своего утверждает!».
Царь вновь поверил в счастье, прогарцевал, направляясь со свитой в Воробьево, мимо дома Заборовских, узрев свою милую в «чердачном окошке», и 18 июля 1680 г. отпраздновал свадьбу. Царица простила И.М. Милославского, «разсудя слабость человеческую», но царь, встретив его как-то в темном закутке дворца с подарками Агафье Симеоновне, разъярился: «Ты прежде непотребною ея поносил, а ныне хочешь дарами свои плутни закрыть!». И вытолкал боярина в шею, насилу государя успокоили.
Счастье Федора Алексеевича длилось недолго. 11 июля 1681 г. он радостно объявил стране о рождении царевича Илии — но 14 числа скончалась царица, а утром в четверг 21 июля — и младенец. Неизвестно, влюбившись или по настоянию приближенных, обеспокоенных отсутствием наследника, царь 12 февраля 1682 г. объявил о выборе второй супруги — Марфы Матвеевны Апраксиной, дочери незнатного дворянина (зато свойственника И.М. Языкова).
15 февраля была скромно сыграна свадьба, без обычного чина и при запертом Кремле. Супружеское общение с 15-летней девушкой, вдобавок к бремени реформ и государственного управления, оказалось непосильной ношей. Царь слег, и только 21-го сумел принять придворных с поздравлениями, а 23-го царь и царица дали свадебные «столы».
Отход царя от непосредственного управления взволновал столицу, на посаде, особенно в стрелецких и солдатских полках, ширился ропот против «налогов начальнических и неправедных обид», против «временщиков», с которыми столкнулось мелкое начальство. Видно, Федору так и не удалось наладить государственную машину, способную «мирствовать многое множество людей» справедливостью и правосудием без бдительного ока самодержца.
Лаже больной, царь продолжал принимать важные государственные решения. Так, получив известия об опасности, угрожавшей русским поселениям в Приамурье со стороны Цинской империи, он резко потребовал от патриарха назначить епископов в Даурские, Нерчинские и Албазинские остроги «для исправления и спасения людей, пребывающих в тех градех».
Одновременно он двинул войска Казанского округа под командой А. В. Шереметева Большого в Симбирск, а с «Сибирским полком на китайцы» велел идти К.О. Хлопову.
Федор Алексеевич не желал позорно жертвовать Амуром, как это сделало правительство Софьи и подтвердило правительство царицы Наталии Кирилловны. Однако царь не знал, что совсем рядом, в кольце стрелецких слобод вокруг Москвы закипает гнев на «бояр и думных людей», приказавших высечь челобитчика, обратившегося в Стрелецкий приказ с жалобой на особенно свирепого полковника.
В этой «неправде» многие обвиняли И.М. Языкова —. невеликого политика, только с 1680 г. возглавившего Оружейную, Золотую и Серебряную палаты и получившего' боярство, но близкого к царю комнатного человека, значение которого увеличивалось при болезни государя. Говорили, что Языков, Лихачевы и Апраксины стакнулись со сторонниками царевича Петра и именно они уговорили Федора облегчить ссылку Матвеева и Нарышкиных. Предвидя кончину государя, многие видные роды во главе с патриархом Иоакимом уже готовили переворот с целью отстранения от законного наследства 16-летнего царевича Ивана в пользу 10-летнего Петра.
23 апреля знать пировала в палатах патриарха: были даже друзья Федора Алексеевича — В.В. Голицын и В.Д. Долгоруков. А на окраинах Москвы и в Бутырках лучшие полки русской армии, собравшись «в круги» по казачьему обычаю, приняли решение о совместном выступлении против «тяжелоносия» полковников. В тот же день два десятка стрелецких полков и дивизия выборных солдат направили во дворец представителей с жалобой на одного полковника — Семена Грибоедова.
Ни Языков, ни кто другой не посмели отказать в передаче этой челобитной царю, который сразу понял значение объединения всей гвардии против одного начальника. 24 апреля 1682 г. Федор Алексеевич указал: «Семена послать в Тотьму, и вотчины отнять, и ис полковников отставить». Это был самый последний указ государя, лишившегося сил и неотвратимо близившегося к могиле. Он мог бы остановить назревавшее вооруженное восстание, но «верхи» уже не боялись царского контроля. Полковник был посажен в тюрьму — и через сутки выпущен, а 27 апреля 1682 г. «сей же час» по смерти Федора Алексеевича на престол был посажен малолетний Петр.
Известие о смерти Федора, «иже име леты довольны, и разум совершен, и бе милосерд», и воцарении Петра, «иже млад сый и Российскаго царствия на управление не доволен», означало для подданных, что бояре и приказные люди, «не имея над собою довольнаго... правителя и от неправды воз-держателя, яко волки имут нас, бедных овец, по своей воли во свое насыщение и утешение пожирати». Это известие означало также, что подданные «лучше избрали смерть, нежели бедственный живот», и что те, кто в эти дни беспечно плетут интриги во дворце, вскоре полетят на копья и будут «в мелочь» изрублены восставшими.
Восставшие, на несколько месяцев захватившие власть в Москве и успевшие даже поставить памятник своей победе над «изменниками-боярами и думными людьми», исповедывали, в своем понимании, те же идеи, что и царь Федор: обшей правды, равного правосудия, уважения государственных функций всех сословий и т.п. Поражение, нанесенное им «мужеумной» царевной Софьей, на неопределенное время определило трагическую судьбу русского либерализма. Царствование же Федора Алексеевича было на столетия вычеркнуто из истории.

Форумы