Глава третья. Городские соборы и монастыри в церковной и государственной структуре

1. Организации белого духовенства (соборы и клиросы)

Значительное расширение функций церкви в древнерусском городе, увеличение числа священнослужителей и церквей, связанное с ростом городов, их населения, их социальной активности, приводили к появлению новых городских организаций самого духовенства, которые играли определенную административную и политическую роль в городе. Эти организации, находясь в подчинении у епископов в сфере догматики, литургики и отчасти церковного права, были тесно связаны с городом — местным боярством и бюргерством — и противостояли высшей церковной власти в своей хозяйственной и в определенной мере политической деятельности, что представляет для изучения проблемы отношений между светскими и церковными властями в Древней Руси особый интерес. Таковы объединения белого духовенства (священников и дьяконов) в форме соборов и клиросов и монастырские организации — игумены и архимандритии.
Клиросы как особые церковные организации существовали при соборных церквах в связи с административными и литургическими функциями последних. В позднейшее время на западных землях Руси они стали называться капитулами.
В Древней Руси собором называлось несколько церковных институтов. Это было прежде всего собрание епископов епархии, установленное в качестве обязательного коллективного органа при митрополите или в его отсутствие еще в раннем каноническом праве. Собирались и «иерейские соборы» определенного города, т. е. собрания священников городских церквей, также в качестве экстраординарного демократического совещательного органа при епископе или без него. Нас интересует здесь значение «собора» как одного или нескольких городских храмов, имевших особые функции, несвойственные рядовым церквам.
В практической жизни средневекового города в условиях христианства прихожане, городские жители ходили в церковь по воскресеньям и в отдельные праздничные дни года, когда требовалось посещение церкви, исповедь, участие в службе и причащение. В будние дни церкви, как правило, не имели службы и клир церквей занимался другими своими делами. Однако в городе существовала одна или несколько церквей-соборов, в которых служба велась ежедневно священником как этой церкви, так и других городских церквей, составлявших клирос соборной церкви. Соборными церквами были прежде всего кафедральные епископские церкви, но и в городах, где не было епископии, тоже формировались соборные церкви с соответствующим штатом священно- и церковнослужителей. В одной из наиболее ранних соборных церквей Бориса и Глеба в Вышгороде, основанной, по Нестерову «Чтению», Ярославом Владимировичем, киевский «архиепископ» «повеле... вечернюю и заутренюю и святую литургию по вся дьни служити»[1]. Таким образом, собор — это прежде всего своеобразная постоянная дежурная церковь города с ежедневной службой. Не во всех городах в раннее время соборы существовали. Так, по сведениям Жития Феодосия Печерского, в Курске, где он жил в юности, в XI в. не было ежедневной службы[2], т. е. соборной организации не существовало. С ростом населения и активности церковной организации, с увеличением числа городских церквей создавались и новые соборы наряду со старшим кафедральным. Количество церквей в древнерусских городах неизвестно, есть подсчеты только тех, которые упоминаются в источниках[3], сохранились как каменные или обнаружены археологическими исследованиями[4]. Но указания в летописях на пожары упоминают очень значительное число деревянных церквей на улицах средневековых городов. Так, при 12 «каменных церквах» во Владимире Суздальском, по подсчетам Е. Е. Голубинского, и 8 по сводке П. А. Раппопорта, по сообщению летописей в пожар Владимира 1184 г. сгорело 32 церкви[5]. В Новгороде в 1211 г. сгорело 15 церквей[6].
Время формирования вторых и последующих соборов в древнерусских городах неизвестно. Однако можно думать, что уже в середине XII в. в Киеве был не один кафедральный собор, а несколько. Князь Ростислав Мстиславич по случаю стихийных бедствий распорядился из Вышгорода служить всенощную во всех столичных соборах: «... и посла в Киев к святой Софии и по всем соборам»[7]. Соборной в летописных сообщениях и в Уставе Владимира называется и Десятинная церковь Богородицы[8]. Несколько соборов было в конце XII в. в Галицком княжестве. Князь Ярослав Владимирович в своем предсмертном акте передачи княжеского стола в обход закона сыну от любовницы Олегу, желая опереться при этом на авторитет духовенства, «созва... всю Галичкую землю, позва же и зборы вся, и монастыря... и тако плакашеться по три дня передо всими сборы... »[9]. Такие соборы были, вероятно, в Перемышле, Звенигороде, Теребовле, где имелось несколько церквей.
В Новгороде соборной стала церковь Ивана на Петрятином дворище, построенная в 1127—1130 гг. «Рукописание» князя Всеволода называет ее «зборной великой церковью» и устанавливает в ней «вселенное» пение, а в верхней церкви св. Захарии — обычную еженедельную службу[10]. В. Л. Янин связывает преобразование церкви в собор с 1184 г., когда она была перестроена архиепископом Ильей[11], а в Новгородской III летописи эта перестройка связана с праздником святого Иоанна Предтечи[12]. В Пскове второй собор с «вседенной службой» был создан только в 1357 г.[13] В Новгороде во второй половине XV в. существовало уже семь соборов[14].
Соборный клирос должен был прежде всего обеспечивать ежедневную службу в городе, но его функции не ограничивались только литургической деятельностью. Как организация, в которую входили священники всех церквей или (если соборов в городе было несколько) группы церквей, он имел и значение коллективного органа управления церквами, а также обладал некоторыми городскими функциями более широкого значения. На эти функции обратил внимание Голубинский, и их изучил на украинском и белорусском материале более позднего времени, XV—XVI вв., А. И. Лотоцкий[15]. Что же известно о клиросе в XI—XIII вв.?
Наиболее ранние упоминания клироса на Руси относятся к киевскому Софийскому собору и к концу XI в. — таковы посмертные чудеса Феодосия Печерского (ум. 1074)[16] и «Чтение о Борисе и Глебе» Нестора[17].
В дальнейшем известны клиросы также в новгородском Софийском соборе (1156)[18], в кафедральных церквах Смоленска (1136)[19], Владимира Волынского (1240-е)[20], Ростова (1230— 1231)[21]. Кроме кафедральных клиросы уже в XII в. были и в некоторых других церквах. Так, несколько раз упоминаются клирошане в связи с убийством Андрея Боголюбского в 1175 г.: «клирошане боголюбьскыи» вынесли убитого князя и положили его в свою «божницю», т. е. в церковь княжеского дворца в Боголюбове. Затем тело убитого было перенесено во Владимир в построенный князем собор старшим владимирским иерархом, в это время игуменом Рождественского монастыря Феодулом «с клирошаны (в двух списках Ипатьевской летописи далее добавлено „и". — Я.Щ.) с володимерце»[22]. Голубинский предполагал, что это были клирошане монастырской церкви[23], но были ли клирошане в монастырях? Скорее, здесь надо видеть свидетельство о клиросе владимирского Успенского собора. Судя по тому, что князя отпевали и похоронили в этой городской «Богородице Златоверхой», в перевозке тела приняли участие клирошане именно этой церкви[24]. О «зборной» церкви Ивана Предтечи на Опоках в Новгороде уже говорилось.
Учреждение соборного статуса и организация клироса как в кафедральных церквах, так и в городских соборах связывается в источниках не с епископской инициативой, а с княжеской. Это видно и по сообщению в Несторовом «Чтении о Борисе и Глебе», и по Смоленской уставной грамоте 1136 г. («се уставляю епископью о немь же епископу быти живу и с клиросом своим... »), и по анонимному «Посланию к владимирскому князю» местного епископа конца XIII в., где говорится, что отцы и деды этого князя «украсили церковь божию клирошаны и книгами и богатили домы великими десятинами по всем градом и суды церковными»[25]Здесь упреждение клироса рассматривается как такое же богоугодное дело, как передача церкви ценностей и церковных судов. Видимо, оно давало церкви большой доход. В новгородском «Рукописании» князя Всеволода учреждение «вселенного» пения также связывается с князем, а оплата за это должна происходить за счет того «оброка» — отчислений от весовых пошлин, которые получал собор в Новгороде и в Торжке. Вероятно, здесь мы видим специфику деятельности не обычного городского собора, а центра купеческой корпорации.
Клирос отделяется в сообщениях от рядовых попов и дьяконов («игумени же, и Попове, и черньци, и пресветлый клирос зборныя церкве»[26]), что говорит о том, что он занимал более высокое положение в иерархии священнослужителей.
В Уставе князя Владимира о десятинах среди церковных людей, подлежащих юрисдикции епископа, а не князя, названы анонимно «и кто в клиросе» во всех редакциях Синодально-Волынской группы, но такое упоминание отсутствует в Оленин-ской редакции (кроме Археографического извода, представляющего собой компиляцию текста Синодальной и Оленинской редакций) . Это говорит о том, что упоминание тех, «кто в клиросе», появилось при создании архетипа Синодально-Волынской группы редакций, т. е. на рубеже XII—XIII вв. или в первой половине XIII в. в Южной Руси, возможно и в Киеве[27]. Указанная обработка устава явилась результатом эволюции права и усиления церковной организации, что отразило жизнь древнерусского города с его феодальными институтами. Вероятно, в это время соборные клиросы в городах получили значительное развитие.
Анализируя княжеские пожалования и десятины в Смоленской грамоте 1136 г., А. В. Поппэ считает, что они подразделяются на три группы: 1) «святой Богородице и епископу», 2) «епископу» и 3) «святой Богородице» — и в последнем случае доходы поступают только клиросу[28]. Однако такое четкое членение поступлений между епископом и клиросом и раздельными и объединенными поступлениями вряд ли может быть обнаружено в этом документе. «Богородици и епископу» передаются прощеники в ст. 3 и все десятины с волостей Смоленской земли в ст. 4[29], а также от рыбы из Торопца и Жижца в ст. 5, но в ст. 6 повторное распоряжение о передаче десятины с «области Смоленьское» упоминает только «святую Богородицу», без епископа[30]. Несомненно, здесь
он просто пропущен. Села и озера в ст. 7 и 8 передаются только «святой Богородице», а земля в Погоновичах в ст. 8 — Богородице и епископу, так же как и воск и княжеские поставщики. Вероятно, только о «тяжах епископлих» (ст. 11) можно говорить твердо, что они и доходы от них могут принадлежать епископу[31]; об участии клироса в суде в XII в. никакие источники не говорят. О том, что клиросы в древнерусских церквах возникли рано и на основе византийской традиции, говорит сам этот термин, представляющий простую передачу греческого ?????? (духовенство, клир), известную уже в старославянском языке[32]. Но слово «клирошанин», скорее всего, русское, обозначающее уже принадлежность к соборной организации, а не к клиру церкви вообще[33]: в Супрасльском сборнике для перевода ???????? применено слово «клиросьник», а «клирошанин» неизвестен.
В ведении соборного клироса при епископе находилась организация поставления священников и дьяконов. Об этом говорится в Правилах собора 1273 г., в которых митрополит Кирил установил: «... да възмуть клирошане 7 гривен от поповьства и от дья-коньства от обоего»[34].
В XIV в. клирос новгородского Софийского собора осуществлял вместе с архиепископом административную деятельность не только в городе, но и на территории епархии и ездил вместе с владыкой: в 1364 г. церковь Преображения в Торжке, построенная «замышле-нием... купець новгородскых», а в 1373 г. церковь Петра и Павла во Пскове, перенесенная на новое место, освящались архиепископом вместе с клиросом[35].
Свидетельства более позднего времени говорят об административной деятельности клирошан: в поздней редакции Киево-Печер-ского патерика XV в. Феодосии Печерский предупреждает князя Святослава, чтобы монастырем не управлял «никто же от клирик Софейских»[36].
Об участии клироса в суде мы имеем сведения только с конца XIII в. В княжеских уставах и других источниках XII—XIII вв. о такой функции клироса не говорится — ею занимается владычный наместник с участием владычного тиуна. Но о ней говорит компилятивное «Другое слово» конца XIII—начала XIV в. в составе Варсонофьевской кормчей — полемическое сочинение в обоснование прав церкви на широкую сферу церковного суда, дающего доходы для осуществления перечисляемых здесь многочисленных так называемых богоугодных дел церкви[37]. В этом «слове» утверждается, что «все суды церковные даны законом божиим и прежними цари и великими нашими князи... то дано клирошаном на потребу и старости и немощи и в недуг впадших чад мног кормление... странным прилежание, в напастях пособие, в пожаре и в потопе, пленным искупление, в глад прекормленье... вдовам пособие... » и т. д.[38]
Голубинский предполагал, что уже в домонгольское или, по крайней мере, во время до XIV в. клирошане принимали участие в суде[39]. Однако для указанного времени таких сведений нет, но в княжеских уставах неоднократно говорится о праве церковного суда только чиновников епископского управления, а не организации белого духовенства. Участие в суде клирошан — явление более позднее (XV—XVI вв.) и характерное для Юго-Западной Руси[40].
Новую сферу деятельности соборных клирошан открыла грамота конца XI—начала XII в. о покупке княгиней Анной, вдовой Всеволода Ярославича, земли, помещенная в форме граффити на стене киевского Софийского собора. В ней говорится, что эта покупка была совершена княгиней «перед святою Софиею, перед попы», которые перечисляются далее[41]. «А перед теми послухы купила землю княгыни Бояню вьсю... » Таким образом, свидетелем земельного акта выступает здесь не митрополит, глава софийской кафедры, а коллектив — члены клироса Софийского собора. Это наиболее раннее свидетельство такой функции клироса, рубежа XI—XII вв. Документ включает и уникальный для указанного времени перечень членов клироса, вероятно во главе с упоминаемым первым Якимом Домилой. Каких-либо указаний на то, кем были эти люди, почти нет. Только об «Иване Янчине» можно думать, что он представлял в городской организации Янчин (Андреевский) монастырь, построенный Всеволодом и связанный с его вдовой, матерью Яньки, хотя принадлежность к составу клироса монастырского попа требует объяснения[42].
Клирошане вместе с епископом были наследственными владельцами принадлежавших собору земель — «дедичами добр и имений церковных». В XIV в. полоцкие клирошане — попы пределов собора св. Софии в имущественном отношении были юридическими лицами — собственниками сел, вкладов полоцких князей XIV в.[43] Сохранилась такая купчая клирошанина перемышльского кафедрального собора протодьякона Ивана Губки 1378 г., купившего со своим братом Калеников монастырь для этого собора («А купил... на веки ко святому Иоану епископии... »[44]. Епископ вместе с клирошанами мог и продать принадлежавшие собору земельные участки с угодьями[45].
Значительный рост числа городских соборов в республиканских условиях Новгорода и Пскова относится уже к XIV—XV вв. и связан с усилением функций кончанской структуры городов. В это же время получают развитие и клирошанские организации в украинских и белорусских городах в условиях, когда церковная организация не получала постоянной поддержки со стороны иноземной государственной власти[46].

2. Княжеские монастыри в общественной структуре Руси

Монастыри на Руси в XII—XIII вв. были одной из наиболее распространенных и важных церковных организаций. По подсчетам Голубинского, в первой половине XIII в. известно до 70 монастырей, причем в крупных городах их насчитывалось большое число: по 17—18 — в Киеве и Новгороде, 4 и более — во Владимире Суздальском, Смоленске, Чернигове, Галиче[47]. Монастыри были почти в каждом древнерусском городе или его пригороде и являлись составной частью городской структуры и структуры княжеского управления.
Сведения о существовании монастырей в Киеве относятся к первой половине XI в. Иларион в своей Похвале Владимиру среди заслуг князя перед христианством называет и то, что при нем появились монастыри: «... монастыреве на горах сташа, черноризьцы явишася»[48]. Здесь имеются в виду, вероятно, первые монастыри именно в Киеве или его окрестностях, ибо указание «на горах» является характерным обозначением именно этого города, расположенного на высоком берегу Днепра. «Черно-ризци» при князе Владимире упоминаются в «Памяти и похвале» монаха Иакова[49].
Больше упоминаний о существовании монастырей при Ярославе. Повесть временных лет в Похвале Ярославу под 1037 годом после рассказа о его строительстве, о котором подробнее ниже, говорит, что при нем христианство стало «плодиться и расширяться» «и чернорисци почя множитися и манастыреве почаху быти»[50].
Серия известий о существовании монастырей в Киеве находится в Житии Феодосия и в повести «Чего ради прозвася Печерский монастырь». В этой повести говорится о том, как Антоний, вернувшись с Афона, перед тем как поселиться в оставленной при поставлении митрополитом Иларионом в 1051 г. его пещере около Берестова, искал в Киеве, «кде жити, и походи по монастырем, и не возлюби, богу не хотящу... »[51]. О таких же поисках в Киеве и в то же время говорит и Житие Феодосия. Он еще юношей (отроком), попав в Киев, «обьходи вся ма-настыря», желая постричься в монахи, но в отличие от Антония не сам не захотел поселиться, но не был принят ни в один из них[52]. Это имело место в самом начале 50-х годов (Феодосии родился около 1036 г.), также в конце княжества Ярослава, перед основанием Печерского монастыря. Вновь о киевских монастырях говорится при рассказе о том, как мать Феодосия искала своего пропавшего сына и ей передали пришедшие из Киева, что четыре года назад «видехомы и (его) в нашемь граде ходяща и хотяща острещи ся в едином от манастырев», что она в поисках сына «обьходи вься манастыря, ищющи его», пока не нашла в Печерском[53]. Один из таких монастырей, св. Мины, упоминает Житие Феодосия[54].

Первые монастыри Ярослава

Первые сведения о строительстве княжеских монастырей относятся только к началу 1050-х годов, ко времени, когда на киевской кафедре находился сам Иларион. Это то же сообщение Повести временных лет под 1037 годом о том, что Ярослав заложил в Киеве городские стены с золотыми воротами и церковью на них, Софийский собор, «по семь святаго Георгия манастырь и святыя Орины»[55]. О том, что монастырь Георгия строился долго и был закончен только после 1051 г., говорит проложное сказание на день 26 ноября (будущий Юрьев день осенний), когда произошло его освящение митрополитом Иларионом[56]. Время основания монастыря Ирины неизвестно; возможно, что это произошло одновременно с Георгиевским монастырем. Ирина—Ингигерда умерла 10 февраля 1050 г., и если эта связь в строительстве двух монастырей, отмеченная летописцем, действительно была, то можно думать, что именно смерть великой княгини и привела к созданию их обоих, посвященных культу великокняжеских святых.
Это были аристократические закрытые организации для отправления религиозных нужд княжеской семьи; их отличие от других церквей состояло, вероятно, в том, что там служило черное духовенство. У нас нет никаких сведений о том, что они имели монастырскую братию, но в источниках они называются иногда просто церквами. Как монастыри ктиторские, они находились на полном обеспечении княжеского двора, независимо от поступления централизованной десятины. С этими монастырями члены княжеского рода чувствовали себя связанными и позднее. В Георгиевском монастыре был похоронен в 1063 г. брат Ярослава Судислав[57], который не имел другого родового монастыря, — при Ярославе он находился в заточении в Киеве[58]. В Ирининском монастыре тщетно искал укрытия во время киевскогс восстания против князей Ольговичей в 1147 г. Святослав Все володович, праправнук Ирины—Ингигерды, но это не помешалс киевлянам извлечь его оттуда[59].
Как правило, основание монастырей в русских городах XI—XIII вв. было тесно связано с деятельностью князей, сидевших на соответствующих столах, в меньшей мере — с местной боярской аристократией. На это обратил внимание и летописец, отметив в повести о Печерском монастыре, что «мнози бо мана-стыри от царь (т. е. от великих князей), и от бояр, и от богатьства поставлени... »[60].
История связей киевских монастырей с княжескими династиями, насколько ее удается восстановить по отрывочным летописным упоминаниям, показывает, что, так же как в Русской земле отдельные правящие линии обладали определенными княжествами и городами, в Киеве и его окрестностях княжеские линии имели свои монастыри, передававшиеся по наследству, что олицетворяло их реальную связь со столицей Руси, их потенциальное присутствие в ней.
Старшими образцами таких княжеских монастырей были названные Ярославовы Георгиевский и Ирининский, а не Печерский. Следуя отцу, все три Ярославича рано или поздно основали в Киеве свои монастыри, ставшие родовыми и у их потомков. Все эти монастыри стояли на «горах», на территории верхнего Киева или в ближайших его окрестностях, не спускаясь на демократический Подол.

Семейный монастырь Изяслава Ярославича и его переход к Печерскому монастырю

Старший Ярославич, Изяслав, получивший по «ряду» отца Киев, основал Дмитриевский монастырь, названный именем своего святого. Он был построен в новой части города, на так называемой в современной науке Михайловой горе, застроенной главным образом Изяславом и Святополком. История Дмитриевского монастыря важна для понимания такого церковно-политического института русского средневековья, как княжеские «вотчи» монастыри.
Монастырь был основан перед 1062 г., так как в этом году Изяслав поставил его игуменом Варлаама, возглавлявшего прежде Печерский монастырь[61]. Он был сыном близкого к князю боярина, и князь с большим трудом согласился в свое время на его уход в монастырь. Тогда же, вероятно, Изяслав построил большой шестистолпный каменный храм Дмитрия Солунского, богато украшенный мозаиками, фресками и барельефами. Как считает М. К. Kаргер, храм Изяслава не уступал своим великолепием храмам Георгия и Ирины.
После смерти Изяслава монастырь оставался в его семье, и старший сын Ярополк, не княживший в Киеве, построил в монастыре церковь, посвященную своему святому Петру, которая ко времени гибели Ярополка в 1087 г. была почти закончена[62]. Вероятно, позднее начало строительства этого монастыря, незадолго перед смертью, не позволило привязать его тесно к семье Ярополка: он сам при жизни поддерживал Печерский монастырь, передав ему свои волости, его сыновья умерли рано, муж его бездетной дочери Анастасии, князь Глеб Минский, строил в Пе-черском монастыре трапезную[63]; и Глеб, а затем и Анастасия были похоронены в Печерском монастыре и завещали ему все свои села и имущество[64].
Младший сын Изяслава Святополк-Михаил, занимавший киевский стол после смерти своих дядьев в 1093—1113 гг., построил свою собственную Михайловскую церковь, ставшую затем родовой у его потомков.
В сообщениях и о закладке нового Златоверхого храма в монастыре в 1108 г.[65], и о похоронах в нем самого Святополка в 1113 г. этот храм называется «церковью святого Михаила» и «Золотоверхой»[66]. Каргер предполагал, что церковь была выстроена позже церквей Дмитрия и Петра и входила в состав Дмитриевского монастыря Изяславичей, т. е. не составляла отдельного монастыря[67].
Взаимоотношение монастырей или церквей Святополка и его сыновей без свидетельств источников трудно установить. Но различие в их дальнейшей судьбе позволяет считать, что Михайловская церковь, существовавшая уже в 1093 г. и отстроенная заново Святополком, представляла собой самостоятельное учреждение. Церковь была построена до 1093 г., т. е. во время княжения Святополка в Новгороде или Турове. Так позволяет считать сообщение о том, что «у святого Михаила» была встреча этого князя с Владимиром Мономахом в 1093 г., на которой они, отложив «распри и которы», «уладившася» для совместных действий против «поганых»[68]. Она оставалась во владениях потомков Святополка (в ней были похоронены его правнуки Святополк Юрьевич[69] и затем Глеб Юрьевич[70]).
Судьба Дмитриевского монастыря и церкви Петра, построенной Ярополком, оказалась иной. Летописное сообщение 1128 г. говорит о том, что «в се же лето преяша церковь Дмитрия печеряне и нарекоша ю Петра с грехом великим и неправо»[71]. Это сообщение вызвало различное толкование исследователей в зависимости от того, о какой «церкви Дмитрия» здесь идет речь. Макарий (Булгаков), П. Г. Лебединцев и М. Д. Приселков относили ее к Дмитриевскому монастырю Святополка, в то время как Е. Е. Го-лубинский, Д. Слюсарев, а за ними и М. К. Каргер считали, что под этим названием нужно видеть другую, неизвестную церковь Дмитрия, не связанную с монастырем и находившуюся недалеко от Печерского монастыря[72]. Наиболее соответствующее данным XII в. объяснение дал, вероятно, Лебединцев, который связал «переход» Дмитриевского монастыря к печерянам с особым отношением к Печерскому монастырю Анастасии, которая и «могла передать ему и право на Дмитриевский монастырь» с церковью Петра и гробницей Ярополка, причем этот акт совпадает со смертью племянника Ярополка Изяслава Святополчича, который мог воспрепятствовать такой передаче. Лебединцев считал, однако, что именем Петра была переназвана церковь Дмитрия-Изяслава в связи с теми конфликтами, которые были у этого князя с монастырем[73]. Более простое объяснение переименования предложил Приселков, считавший, что «печеряне, добившись получения дара, наименовали его монастырем св. Петра, давая понять, что взяли долю Ярополка Изяславича»[74].
Действительно, к 1128 г. ни у Ярополка, ни у его брата Мстислава не осталось наследников; у брата Святополка, построившего свой собственный Михайловский монастырь, все сыновья также умерли, а дочери, кроме Анны, бывшей замужем за Святославом Давидовичем Черниговским и не имевшей детей, были отданы за рубежи, его внукам Ярославичам Юрию было около 16 лет, а Вячеславу еще меньше[75]. Поэтому передача Анастасией Ярополковной по завещанию всех своих имений и имущества Печер-скому монастырю могла рассматриваться его руководством как право и на выморочную церковь Петра, связанную одним монастырем с Дмитриевской церковью. На то, что это была, вероятно, инициатива печерян, а не завещательное распоряжение Анастасии, как считал Приселков, указывают слова «с грехом великим и неправо»[76]. Осуждение этого акта летописцем отражало отношение к нему со стороны «дома Святополка», т. е. его дочери Анны и наследников-внуков — названных младших князей, сохранявших права на Дмитриевский монастырь их прадеда.

Монастыри Святослава Ярославича и его потомков

Второй сын Ярослава, Святослав-Симеон Ярославич, основал монастырь св. Симеона «на конце града», в Копыреве конце. Он оставался родовым монастырем его потомков: там был похоронен его внук Игорь Ольгович, убитый киевлянами в 1147 г.: игумен Федоровского монастыря, взяв тело Игоря, «везе на конець града в манастырь святому Семеону, бе бо манастырь отца его и деда его Святослава, тамо положиша»[77]. Однако брат Игоря, Святослав Ольгович, перенес его тело «ис Копырева конца» в Чернигов, в кафедральный собор Чернигова — семейную усыпальницу Ольговичей[78]. Монастырь был разрушен Батыем.
Сыновья Святослава не княжили в Киеве и пользовались, вероятно, если было нужно, монастырем своего отца. Но его внук Всеволод Ольгович, сидевший в Киеве в 1139—1146 гг., построил вместе с женой Марией отдельный Кирилов монастырь, вынеся его на северо-запад, далеко за пределы города[79]. Сам он там похоронен не был; вероятно, недовольство киевлян, проявившееся после его смерти, привело к тому, что его похоронили в Вышгороде в соборе Бориса и Глеба[80].
Его сын Святослав Всеволодович, сидевший в Киеве 18 лет (с перерывом), один из героев «Слова о полку Игореве»[81], не имел своего монастыря и был похоронен «во святем Кюриле во отни ему монастыре»[82]. Но он построил церковь св. Василия в 1183 г. «на велицем дворе»[83], т. е. придворную церковь в «городе Ярослава». Со Святославом Всеволодовичем связывается великокняжеская летопись, сохранившаяся с 1179 г. в составе Киевского свода (в Ипатьевском своде). Б. А. Рыбаков предполагает, что она могла вестись в Киево-Печерском монастыре[84]. Однако возможно, что местом работы над ней был княжеский Кирилов монастырь.

Два монастыря Всеволода Ярославича

Третий сын Ярослава, Всеволод-Андрей, княживший в Киеве в 1078—1093 гг., построил в Киеве два монастыря. Первый из них, Андреевский, находился, вероятно, в «городе Владимира», недалеко от Десятинной церкви[85]. По летописному сообщению, Всеволод заложил в 1086 г. церковь св. Андрея, при которой организовал монастырь[86]. Основываясь на этом сообщении, принято считать, что Андреевский монастырь был основан Всеволодом для дочери Янки. Но возник ли он только тогда, т. е. после Михайловского монастыря, или раньше него? То, что он был посвящен княжескому святому покровителю, скорее говорит о том, что монастырь должен был быть первым и быть основанным, следовательно, до 1070 г., времени закладки церкви Михаила на Выдубичах. Каргер пишет, что церковь Андрея была заложена в 1086г. «в фамильном монастыре» Всеволода, т. е. предполагает, вероятно, существование этого монастыря до указанного года[87]. Похоже на то, что летописная статья 1086 г. является сводной, объединяющей в себе сведения о заложении каменной церкви на месте существовавшей прежде, основании в прошлом Всеволодом монастыря и более позднем (после 1089 г.) построении (м.б. «пострижении»? – ред. сайта) в нем княжны. По имени Янки монастырь получил новое неофициальное прозвище «Янчин монастырь»[88].
В связи с пострижением Янки в Андреевском монастыре можно поставить и другие вопросы. Была ли она игуменьей этого монастыря, если он был основан для нее, или просто монахиней? В XII в. известны игумены Андреевского монастыря Григории (1128)[89] и два Симеона[90]. В грамоте-граффити конца XI—начала XII в. о покупке княгини Всеволожей Бояновой земли упоминается среди клирошан Софийского собора «Иван Янъчин» — скорее, поп, чем игумен Андреевского Янчина монастыря[91]. Если монастырь был создан специально для княжеской дочери, то он должен быть женским. Но были ли такие в Киеве и на Руси в XI в.? Не исключено, что существовали общие монастыри, где игуменами оставались монахи-мужчины, но были женские кельи наряду с мужскими. Предполагать превращение женского монастыря в мужской после смерти Янки мало оснований; кроме нее в нем должны были жить и другие женщины.
Упомянутый игумен Андреевского монастыря Григорий в 1128 г. во время отсутствия в Киеве митрополита выступил инициатором решения конфликта между Ярославом Святославичем и Всеволодом Ольговичем из-за Чернигова. Созвав иерейский собор, он снял с великого князя Мстислава крестное целование в пользу Ярослава и тем самым помог избежать вмешательства половцев в междукняжеский конфликт[92]. Близость Андреевского монастыря к роду Всеволода позволила его игумену оказать влияние на политическую позицию его внука Мстислава.
В Андреевском монастыре были похоронены вторая жена Всеволода Анна (1111)[93] и сама Янка (1112)[94]. Потомки Всеволода продолжали сохранять связь с Андреевским монастырем; здесь были похоронены сын Владимира Мономаха Ярополк (1139)[95] и его внук Владимир Андреевич, князь брестский и дорогобужский (1170)[96]. Монастырь был разрушен Батыем.
Второй монастырь, Михайловский, посвященный чуду архангела Михаила, был заложен Всеволодом, когда он княжил еще в Переяславле. Практически монастырь находился далеко от Киева, в Выдубичах, за княжеским селом Берестовом и Печерским монастырем. Сообщение о том, что в 1070 г. «заложена бысть церквы святаго Михаила в манастыре Вьсеволожи на Выдо-бычи»[97], свидетельствует, что в это время монастырь уже существовал; его основание может быть отнесено к более раннему времени, к 60-м годам XI в., хотя о том, в связи с чем он был основан и как был связан праздник Михаила с жизнью Всеволода, остается только догадываться. Сохранившаяся до настоящего времени каменная церковь была освящена только в 1088 г.[98]Такая длительная задержка с окончанием строительства монастырской церкви была вызвана, вероятно, новыми требованиями к ее оформлению, после того как Всеволод получил великокняжеский стол[99]. Возможно, что строительство ее было завершено еще в 1086 г., так как в этом году князем была заложена другая церковь, в Андреевском монастыре[100]. Рядом с монастырем на Выдубицком холме Всеволодом был построен дворец («двор красный»), сожженный половцами в 1096 г.[101] Этот княжеский дворец был построен, скорее, еще до 1078 г., чтобы быть его киевской резиденцией во время приезда в столицу, а не тогда, когда он «вокняжился» в ней навсегда.
Связь с этим вторым родовым монастырем потомки Всеволода также продолжали поддерживать в течение нескольких поколений. При его сыне Владимире Всеволодовиче Мономахе игумен Михайловского монастыря Сильвестр создал в 1116 г. новую редакцию Повести временных лет, отразив в ней требования своего патрона, а в 1199 г. при праправнуке Всеволода, Рюрике Ростиславиче, игумен Моисей составил летописный свод, включающий его похвалу князю Рюрику[102].
Слюсарев обратил внимание на то, что два игумена Михайловского монастыря стали епископами Переяславля[103]. Действительно, при Владимире Мономахе, когда он был еще переяславским князем, а затем великим князем киевским, игумен Лазарь и сменивший его игумен Сильвестр-летописец были поочередно взяты князем на переяславскую кафедру (Лазарь—1105— 1117 гг., Сильвестр — 1118—1123 гг.). Особое внимание оказывал Выдубицкому монастырю великий князь Рюрик Ростиславич, праправнук Всеволода. Игумен его «Андреян Выдобычискыи» был его духовником, а затем, в 1190 г., он поставил его епископом белгородским[104], построив для него в 1197 г. новую кафедральную церковь[105]. В 1198—1200 гг. Рюрик Ростиславич соорудил около Михайловского монастыря подпорную стену, которая должна была предохранить его от подмывания водами Днепра[106].
Таким образом, этот монастырь в XII в. мог соперничать с Печерским в культурной деятельности как один из центров летописания и подготовки высококвалифицированных церковных администраторов, чего Андреевский монастырь делать был, вероятно, не в состоянии.
В средневековых условиях монастырь служил на только своеобразным «научным» учреждением и высшей школой церковного управления, но и тюрьмой. Князь Игорь Ольгович, свергнутый киевлянами в 1146 г., был доставлен по указанию его соперника, принадлежавшего к враждебной ему княжеской линии Мономахо-вичей, Изяслава Мстиславича в его родовой Выдубицкий монастырь, где его оковали и перевели в другой монастырь Мономахо-вичей подальше от Киева, в Переяславль[107]. Где лучше можно было содержать свергнутого князя, как не в монастыре его врага?
Синодик Выдубицкого монастыря, составленный, вероятно, по летописным упоминаниям, называет наряду с Всеволодом четырех его детей и далее детей Владимира Мономаха: Мстислава и его братьев, а затем, пропуская Ростислава Мстиславича, называет строителя стены Рюрика Ростиславича, его сыновей Ростислава и Владимира, умерших соответственно в 1218 и 1239 гг., и дочерей[108]. Вероятно, многие из них были похоронены в этом монастыре: к храму Михаила со стороны апсиды с двух сторон примыкают различные по площади и высоте пристройки, служившие, по Каргеру, княжескими усыпальницами[109].
Связи с Выдубицким монастырем как с родовым сохраняли и далекие потомки Всеволода. Так, Даниил Романович Галицкий, отец которого был праправнуком Владимира Мономаха, проезжая в 1250 г. через Киев в Орду к Батыю, останавливался в этом монастыре и отправился далее из него в ладье[110]

Монастыри Владимира Мономаха и его сына Мстислава

С деятельностью старшего сына Всеволода, Владимира Мономаха, может быть связана постройка новой церкви Спаса в Спасском монастыре на Берестове. В княжеском селе Берестове в середине XI в. существовала церковь Апостолов (апостолов Петра и Павла, или всех апостолов), в которой «прозвитером» был Иларион, поставленный затем Ярославом в митрополиты[111]. Спасский монастырь около княжеского села или на месте его возник позднее, в третьей четверти XI в. Впервые он упоминается в летописном сообщении 1072 г. о перенесении мощей Бориса и Глеба в Берестове, в котором принимал участие «Герман святого Спаса игумен»[112]. О том, что монастырь был основан незадолго до этого и Герман был первым и самым известным его игуменом, говорит название монастыря в притяжательной форме «Герма-нечь» в летописном рассказе 1096 г. о сожжении его половцами[113] — он находился на юг от Киева, недалеко от Стефанеча монастыря на Клове. Невероятно, чтобы игумен Герман, бывший в 1072 г., продолжал возглавлять монастырь и через 24 года, поэтому это название монастыря, скорее, надо связывать не с жившим тогда игуменом, а с тем, который оказался наиболее известным в его прошлом.
О времени постройки частично сохранившегося Спасского монастырского храма летопись не сообщает, но исследование архитектурных особенностей здания вместе со свидетельствами о связи его с потомками Владимира Мономаха позволили исследователям связать строительство Спаса на Берестове именно с этим князем[114]. Таким образом, Владимир Всеволодович не основывал нового монастыря, но сделал Спасский монастырь своим родовым, построив в нем новую каменную церковь взамен, вероятно, деревянной. В этой церкви были похоронены его дочь Евфимия и сын Юрий Долгорукий, внук Глеб Юрьевич[115]. Внук Владимира Всеволод Юрьевич «Большое гнездо» продолжал поддерживать связь с родовым монастырем из далекого Владимира, так как хорошо знал его игумена Луку и взял• его епископом во Владимир, несмотря на противодействие митрополита Никифора, получившего уже взятку («мзду») от его соперника грека Николы[116]. Вероятно, в этом Спасском монастыре жила монахиней дочь Владимира и Гиты Гаральдовны Марица, умершая в 1147 г. По сообщению летописи, она «вложена бысть в гроб в своей церкви, в ней же и пострижеся»[117]. Но как вдова греческого царевича Леона, сына Диогена, убитого в Доростоле на Дунае[118], она, вероятно, не имела в Киеве собственного монастыря и «своею церковью» могла быть для нее именно церковь, построенная ее отцом, или другая в том же монастыре. Спасский монастырь известен и в 1230—1231 гг., когда упоминается «игумен Петр Спаськый», «игумен пречистаго манастыря святаго Спаса Киеве на Берестовем Петр Акерович»[119].
Свой собственный Федоровский монастырь в Киеве заложил в 1128 г. внук Всеволода, сын Владимира Мстислав-Федор Великии, наследовавший великокняжеский стол[120]. Его приблизительное местоположение устанавливается в древнейшей части Киева — «городе Владимира». Здесь находился постриженный в схиму князь Игорь Ольгович[121]. Монастырь его политических противников Мономаховичей был надежным местом, откуда он не смог бы сам уйти, но где не удалось его укрыть от требовавших его смерти киевлян.[122],[123],[124],[125],[126],[127],[128],[129] В дальнейшем монастырь Мстислава, где был похоронен и он сам, становится усыпальницей его потомков в течение всего XII в., т. е. более 60 лет. Как показывают данные Ипатьевской летописи, собранные Слюсаревым, здесь были погребены три его сына: Изяслав (1154), Ростислав (1168), Владимир (1172), внук Ярополк Изяславич (1170) и два правнука: Мстислав, сын Давида Ростиславича (1187), и Изяслав, сын Ярослава Изяславича (1196)[130]. Монастырь пережил монгольское нашествие, сохранив свои святыни[131]: праправнук Мстислава Даниил Романович Галицкий после смерти старших родственников и сестры Феодоры считал себя наследственным владельцем монастыря, создав в Холме новую кафедру, передал ей в 1259 г. иконы и колокола «из монастыря Федора»[132]. На существование монастыря в послемонгольское время (в XVII в. он известен уже только в развалинах[133]) может указывать также сохранение в Киеве культа сына основателя монастыря — Ростислава Мстиславича, в «Книге о российских святых», восходящей к XVII в.[134]

Галицко-Волынские монастыри

Княжески монастыри были не только в Киеве, они существовали, вероятно, во всех столицах княжеств XII—XIII вв., связанных с местными династиями князей. В Чернигове такой была церковь Бориса и Глеба, построенная Давидом Святославичем, внуком Ярослава, княжившим в этом городе в 1096—1123 гг. В ней был поюронен его сын Изяслав Глебович, убитый в битве на Желяне в1162 г. и перевезенный из Киева[135]. О том, что в XIII в. это бил монастырь, говорит упоминание его игумена, присутствовавшего на поставлении епископа в Киеве: «... от Чернигова Иоан игумен Мученический»[136], т. е. мучеников Бориса и Глеба.
Относительно княжеских церквей и монастырей на Волыни и в Галицкой Руси сведений немного, но нет оснований сомневаться в их существовании там. Под Владимиром Волынским находился монастырь, называвшийся Святой Горой, а затем Зименским, впервые упоминаемый в 1060—1070-х годах[137]. О том, что он был княжеским, позволяет вслед за Голубинским предполагать, что два епископа владимирские при Даниле и Васильке Романовичах, Асаф и Василий, были поставлены из этого монастыря[138]: как мы знаем по киевским материалам, выбор епископа принадлежалместному князю, который иногда ставил им игумена своего родового монастыря. Тесная связь между князьями Романовичами и юнастырем могла возникнуть еще при Мстиславе, отце Романа, княжившем на Волыни (1156—1167)[139], если не раньше.
В Перемышле тамошний князь Володарь Ростиславич построил церковь Иоанна, где был затем похоронен[140]. Возможно, что там же был похоронен его сын Ростислав, княживший до конца жизни в Перемышле[141]. Правнук Володаря Ростислав Иванович, раненный под Галичем, был перенесен в этот город и умер в нем в 1189 г. Летописец сообщает: «... положиша и в манастыре во церкви святого Иоана и причтеся к дедом своим и ко отцем своим»[142]. Что имел в виду летописец: что он был положен там, где лежали его предки, или что он отдал свою жизнь в борьбе за свои наследственные земли? Но его отец Иван Ростиславич Берладник умер за пределами Руси в Солуни[143].
В Галиче в первой половине XII в. княжил племянник Володаря Ростиславича Игорь-Иван Василькович, умерший в 1141 г.[144] Возможно, что именно он построил там церковь во имя своего святого и был в ней похоронен. Однако первым перемышльским князем в роду Ростислава был еще его сын Рюрик Ростиславич, дядя Игоря-Ивана, упоминаемый под 1086 годом[145], который также должен был иметь свою семейную церковь.

Владимирские монастыри Всеволода Большое гнездо

Князья Северо-Восточной Руси сохраняли киевскую традицию постройки церквей и монастырей в память своих святых, но не следовали ей во всем. Так, Всеволод-Дмитрий Большое гнездо основал во Владимире на «дворе своем» церковь Дмитрия, построив храм — жемчужину древнерусского зодчества и скульптуры, сохранившийся до сих пор, и поместил туда привезенную из Солуни надгробную доску Димитрия Солунского и другие реликвии[146]. Время этого строительства относится к 1194— 1196 гг., после окончания строительства Рождественского собора[147]. Дмитровский собор никогда не был монастырем.
Основанный до этого Всеволодом монастырь был посвящен Рождеству Богородицы. Церковь Рождества была создана князем, вероятно, сразу как монастырская, хотя свидетельства и о заложении ее в 1192 г. («заложи... Всеволод Юргевич церковь Рожество святыя Богородиця в граде Володимери... »[148]), и об освящении ее в 1197 г., о новом заложении упавшей церкви в 1213 г. Константином называют ее просто церковью св. Богородицы Рождество[149]. Но еще при Всеволоде, во время проводов его жены Марии во вновь основанный для нее Княгинин Бого-родичий монастырь в 1206 г., участвовал «Симон игумен, отец его духовный (т. е. Всеволода.—Я.Щ.) и инии игумени и черници вси»[150]; следовательно, уже при своем основателе это был монастырь, причем близкий к князю, так как его игумен был его духовным отцом. И при освящении новой церкви, построенной взамен упавшей в 1219 г., также сообщается, что «священа бы(сть) церкы святыя Богородица Рожество в мана-стыри... » (1219)[151].
История возникновения Рождественского монастыря неясна. В Лаврентьевской летописи в рассказе о похоронах князя Андрея Боголюбского говорится: «Феодул же игумен святое Богородици Володимерьское с клирошаны с Луциною чадью и с володимерци ехаша по князя в Боголюбое и вземше тело его... привезоша его в Володимерь с честию»[152]. Здесь называется игумен святой Богородицы, который с клиросом и с владимирцами перевез тело убитого князя из Боголюбова во Владимир. Исследователи отождествляют эту «святую Богородицу» с Рождественским монастырем и считают Феодула его игуменом, тем самым относя основание монастыря еще ко времени княжения Андрея и считая, что этот монастырь был княжеским[153]. Однако уже ?. ?. Воронин сомневался в раннем возникновении монастыря и относил его основание только к Всеволоду, тем самым не связывая упоминание 1175 г. с Рождественским монастырем[154].
Действительно, в сообщении 1175 г. содержатся противоречивые данные, которые не позволяют однозначно решить вопрос, какая церковь Богородицы здесь упоминается. Феодул назван игуменом, что предполагает, что он стоял во главе монастыря, но говорится, что он действовал «с клирошаны», а это предполагает участие духовенства соборной церкви, каковой монастырская церковь не являлась. Естественно, что в переносе и захоронении князя, основателя соборной церкви Богородицы, должен был участвовать клир ктиторской церкви, а не какой-либо другой. Поэтому обозначение Феодула как игумена вызывает некоторое недоумение. Нужно учитывать, однако, что в славянской и древнерусской письменности слово «игумен» употреблялось не только в узком смысле настоятеля монастыря, но и в более широком — как наставник, начальник (греч. ??????)[155].
Рождественский монастырь в XIII в. стал архимандритией. Это произошло между 1227 и 1230 гг., т. е. в княжение Юрия Константиновича. Трижды игумены этого монастыря (Симон, Ки-рил и Митрофан) становились епископами во Владимире и Ростове. Все сказанное, а также то, что в нем в 1263 г. был похоронен Александр Ярославич Невский[156], правнук Всеволода, свидетельствует о высоком его престиже в XIII в.
С княжеской династией во Владимире был связан не только Рождественский монастырь. Можно говорить о том, что и Вознесенский монастырь «перед золотыми воротами» также был княжеским, хотя данные об этом мы имеем только косвенные. В 1187 г. к князю Всеволоду Юрьевичу приезжал черниговский епископ Перфирий с просьбой помирить его с рязанскими князьями Глебовичами, отказывавшими его признавать «и стоя в монастыри у Взнесенья»[157]. Почему епископ, приехавший к князю, жил в Вознесенском монастыре? Как приведенное, так и следующее свидетельство позволяют считать, что именно потому, что он приехал к князю, а не к владимирскому епископу. В 1218 г. епископ полоцкий, приехавший из Константинополя «к великому князю Констянтину», зная его расположение к церковным святыням, принес ему «часть страстей господних» и мощи святых, а князь «постави и у Възнесенья в монастыри перед Золотыми вороты», т. е. в том монастыре, упоминаемом при Всеволоде, откуда они были затем перенесены в княжескую Дмитровскую церковь[158].
Голубинский отождествлял этот монастырь Вознесения с «церковью Спаса святого в Володимери», заложенной еще в 1164 г. при Андрее Боголюбском[159]. Но анализ плана города 1715 г., где Спасская церковь находится внутри стен, за Золотыми воротами (№ 96), а Вознесенский монастырь вне их (№ 116), не позволяет их связывать[160]. Этот монастырь, возникший, вероятно, при Всеволоде, использовался им и его сыном Константином в их церковно-политической деятельности.
В отличие от Киева, где княжеские монастыри были местом захоронения членов княжеских семей и потомков их основателей, в Северо-Восточной Руси такая практика не утвердилась и большая часть потомков Юрия Долгорукого была похоронена в созданном Андреем Боголюбским Успенском соборе и городских церквах, построенных ими. Особое положение имел с самого начала владимирский Княгинин монастырь, основанный Всеволодом Юрьевичем для его жены Марии, осетинки по происхождению, родившей ему 12 детей, за что он получил прозвище «Большое гнездо».[161] Монастырь Успения Богородицы был заложен в 1200 г.[162], через два года после рождения младшего сына, и должен был, вероятно, стать местом, где княгине предстояло жить в роли вдовы, после смерти Всеволода. Но она постриглась и переселилась в него еще при нем, за 18 дней почувствовав приближение смерти[163]. Этот монастырь стал усыпальницей княгинь — в нем еще при жизни Марии были похоронены ее сестра, бывшая замужем за новгородским князем Ярославом Владимировичем, и дочь[164], а затем вторая жена Всеволода, жена и дочь его внука Александра Невского и жена правнука Андрея Александровича (последняя умерла после 1304 г.).
Собор Княгинина монастыря не служил всегда только этому монастырю, в 20-е годы XIII в. он получает более широкое значение: в 1227 г., как считает Воронин, именно в нем венчался девятнадцатилетний ростовский князь Василько Константинович, внук Всеволода[165], а в 1230 г. в нем были положены мощи и установлен культ убитого волжскими болгарами христианина Авраамия Болгарского[166], важный в связи с внешнеполитическими и идеологическими задачами Владимирского княжества.
Княжеские женские монастыри известны также в Полоцке. Старший Спасский монастырь был основан вдовой князя Романа Всеславича после 1116 г., в нем затем постриглась и княжна Предслава-Ефросиния Ростиславна, внучка Всеслава Полоцкого. Другой женский Спасский монастырь, по Житию Ефросиний, был основан ею самой в Сельце, полученном ею от епископа до 1128 г. Вслед за Ефросинией в этом монастыре постриглись ее сестры Гордислава-Евдокия и Звенислава-Евпраксия[167].

Новгородские монастыри

В Новгороде первый княжеский Юрьев монастырь известен с 1119 г., когда, по сообщению Новгородской I летописи, «заложи Кюрьяк игумен и князь Всеволод церковь камену манастырь святаго Георгия Новегороде»[168]. Однако отдельные детали летописного сообщения позволяют считать, что в указанном году была только заложена новая каменная церковь в существовавшем уже монастыре — оно отмечает заложение именно каменной постройки и называет имя игумена, который в это время уже действовал совместно с князем, а не был назначен вместе с заложением церкви. Наименование монастыря в честь Георгия Победоносца должно было бы быть связано с деятельностью князя, носившего крестильное имя Георгия, а не с Всеволодом-Федором Мстиславичем, монастырь которого, скорее, должен был быть посвящен Федору. Из князей, связанных с Новгородом, таким был прежде всего Ярослав-Георгий Владимирович, хотя крестильные имена некоторых новгородских князей, прежде всего его сына Владимира Ярославича, княжившего в Новгороде в 1034—1052 гг., при котором был построен новый каменный Софийский собор, неизвестны. В. Н. Татищев считал, что «монастырь Юриев построен во время Ярослава Великого, когда Юриев Ливонский строен, но ныне (т. е. в 1119. — Я.Щ.), может, поновлен или перестроен»[169]. Отсутствие каких-либо следов каменного строительства, предшествующего собору 1119 г.[170], не показательно — собор и другие монастырские сооружения, построенные в XI в. за пределами города, могли быть деревянными.
Юрьев монастырь оставался княжеским в течение XII в., он был объектом забот Мстислава Владимировача и Всеволода Мстиславича, снабжавших его доходами и ценностями. В нем были похоронены среди других новгородских князей сыновья Ярослава Владимировича — Изяслав и Ростислав[171]. Вместе с тем уже с середины XII в. Юрьев монастырь все более тесно связывается с городом и его республиканской структурой.
Игумен юрьевский Дионисий пользовался авторитетом больше, чем игумен какого-либо другого новгородского монастыря: в 1165 г. он ездил в Киев, чтобы получить от митрополита Иоанна архиепископский титул для новгородского епископа Ильи[172]. В 1203 г. в Юрьевом монастыре умер и был погребен в соборе посадник Мирошка Нездинич, принявший предварительно здесь пострижение[173], а затем там же был похоронен его сын, посадник Димитр Мирошкинич, тело которого, привезенное из Владимира, новгородцы хотели было выбросить с моста в Волхов, но им помешал это сделать епископ[174] . Позднее там же был похоронен убитый новгородцами посадник Семен Борисович[175], а боярин Михалко Степанович, выбранный затем посадником, во время политической схватки в городе в 1255 г. нашел в Юрьевом монастыре убежище[176]. Монастырское село Буйци под Новгородом было использовано в 1231 г. новгородскими боярами как место, где решался вопрос о возвращении в восставший город [177].
В XIII в. монастырь, бывший крупным земельным собственником и хранителем больших ценностей, стал также своеобразной банковской организацией, обслуживавшей новгородское боярство, — местный землевладелец Климент, сохранившаяся духовная которого была составлена при игумене Варлааме (до 1270 г.), взял в свое время в монастыре в долг 20 гривен серебра и теперь, не имея наследников по закону, завещает ему два села с инвентарем и 35 с половиной гривен, которые монастырь должен был получить с должников Климента[178].
Так княжеский монастырь превратился в организацию и усыпальницу высшего новгородского боярства, хотя князей там продолжали хоронить и позднее[179]. При игумене Савватии (1194—1226) Юрьев монастырь стал архимандритией[180] — центром организации черного духовенства республиканского характера.
Княжеским был первоначально и Пантелеймонов монастырь, учрежденный князем Изяславом Мстиславичем, братом новгородского князя Всеволода, и названный в честь его святого[181]. Он находился на юг от Новгорода, недалеко от Юрьева монастыря. Как можно считать, основываясь на исследовании В. Л. Янина, связавшего это учреждение с передачей монастырю земель по грамоте Изяслава Мстиславича, он возник в 1134 г. Именно тогда возникли условия, в которых Изяслав, приехав к своему брату в Новгород, оказался весьма заинтересованным в поддержке города[182]. Игуменом нового княжеского монастыря Изяслав поставил Аркадия, конечно местного новгородского монаха, вероятно боярского происхождения, сделавшего затем большую карьеру: он стал впоследствии новгородским епископом.
В дальнейшем Пантелеймонов монастырь также оказался включенным в сферу боярской деятельности: в 1207 г. в нем была построена, вероятно взамен старой, новая церковь Пантелеймона неким Федором Пинещинцем[183], как можно думать, сделавшим ее усыпальницей своего рода.
Известен в Новгороде и женский княжеский монастырь, основанный в 1199 г. княгиней, женой Ярослава Владимировича, после смерти двух ее сыновей, Изяслава и Ростислава. Он был посвящен Рождеству Богородицы и находился на Михалице[184]. Княгиня поставила игуменьей этого монастыря вдову посадника Завида Неревинича, погибшего после 1186 г. Но сама княгиня, умершая в 1201 г. еще до смерти своего мужа, похоронена была не здесь, а во Владимире в Княгинином монастыре своей сестры Марии[185].

3. Проблема места монастырей в экономической структуре Руси

Наряду с кафедральными соборами в процессе эволюции от централизованных государственных форм эксплуатации земли к частнофеодальным формам земельными собственниками стали и монастыри. При рассмотрении ранних свидетельств о такой собственности церковных организаций оказывается, что монастыри становятся землевладельцами раньше, чем епископские кафедры, и история формирования монастырского землевладения отражает более архаичные стадии процесса, в то время как о землях кафедр источники говорят уже тогда, когда они оказались тесно связанными со своими собственниками. Это заставляет рассматривать историю появления у монастырей земель отдельно от истории землевладения кафедр.
Действительно, среди церковных организаций раннего времени, XI—первой половины XII в., кафедральные соборы имели в качестве источника существования десятинные отчисления от даней, которые делались князьями в Киеве и затем в столицах княжеств и которые вполне обеспечивали функционирование кафедр. Что касается монастырей, то их экономическое положение было иным, ибо десятинная система распространялась на них редко (см. ниже). Ктиторы монастырей, кто бы они ни были, должны были изыскивать средства обеспечения учреждаемых ими церквей — обителей. Таким образом, архаичная десятинная система тормозила появление и распространение новых форм развития экономики страны и церковных организаций в ней, в то время как при организации монастырей эти новые формы должны были пробивать себе дорогу.
Одним из наиболее ранних и, пожалуй, наиболее важным в социально-политическом, как и культурном, отношении был Печерский монастырь под Киевом. Он был основан при митрополите Иларионе и князе Ярославе монахом Антонием, выходцем из состоятельных, возможно боярских, кругов г. Любеча[186]. Он возник, по сообщению летописной повести, первоначально в пещере, выкопанной Иларионом, когда тот был священником церкви Апостолов в княжеском селе Берестове и духовником Ярослава[187]. О братии монастыря и поставлении первого игумена Варлаама летописная повесть говорит только во время первого княжения сына Ярослава Изяслава (1054—1068)[188], а не раньше. Это находит подтверждение и в сообщении Жития Феодосия[189].
Печерский монастырь не был княжеским — он был основан рядом с княжеским селом и вступил в конфликт с князем, когда принял двух тесно связанных с двором Изяслава людей — сына его «первого боярина» и скопца, вероятно наблюдавшего за женской половиной дворца, получивших имена Варлаама и Ефрема. Таким образом, ктитором монастыря был Антоний, который являлся одновременно и его монахом. Именно он ставит игуменом этого Варлаама. Приселков не без основания предполагает, что монастырь первоначально находился («где ныне ветхый манастырь печерьскыи», по словам автора Повести[190]) на земле, принадлежавшей Антонию[191]. Действительно, его поездки в Константинополь и на Афон свидетельствуют о том, что он все же обладал для этого средствами. Конфликт с Изяславом был ликвидирован после того, как по его желанию Варлаам был переведен из Пе-черского в новый княжеский Дмитриевский монастырь также игуменом, а Печерский монастырь получил от князя (по Житию Феодосия, в 1062 г.) часть земли княжеского села — «гору» над пещерой для постройки монастырских здании[192] . Новый конфликт монастыря с князем, на этот раз со Святославом, имел место в 1073—1074 гг., во время игуменства Феодосия (ум. 1074), и он также кончился примирением и очередной передачей княжеской земли и 100 гривен золота для строительства каменной Успенской церкви[193].
В истории формирования Печерского монастыря как феодального собственника в течение второй половины XI в., т. е. еще в начале его длительного существования, выделяется несколько процессов, которые очень близки по времени, но представляют разные в политэкономическом значении стадии этого формирования. На примере одного Печерского монастыря, внимание к которому со стороны авторов повестей и летописцев позволило зафиксировать важные подробности, можно проследить своеобразный онтогенез — процесс зарождения и развития феодальной собственности церковной организации путем передачи ей государственных земель, княжеского села или других источников.
Собственность монастыря на участок пустой земли или пашни без крестьян, сидящих на ней, не является еще феодальной собственностью на землю, основным условием производства соответствующей эпохи. Но летописное свидетельство 1158 г. говорит о передаче монастырю земель, имевших другое значение: князь Ярополк Изяславич, строитель церкви Петра в Дмитриевском монастыре своего отца, передал Печерскому монастырю принадлежащие ему три волости в Волынской земле, с которых он собирал дани, и земли под Киевом[194]. Это произошло, скорее всего, между 1078 и 1087 гг., когда Ярополк погиб.
И. Я. Фроянов с основанием видит в указанном акте передачу кормления, т. е. права сбора доходов от этих волостей, от князя к монастырю[195]. Таков первый этап перехода от ранней, государственной формы феодальной эксплуатации земель с сидящим на нем населением к частнофеодальной форме, предполагающей организацию в соответствующих волостях монастырских дворов для управления ими и сбора доходов. Однако трудно согласиться с Фрояновым в оценке этого акта как только возможности (подчеркнуто им) эволюции земли в феодальную собственность[196]. Если княжескую собственность XI в. на земли считать не первобытнообщинной собственностью, а ранней малоразвитой еще феодальной собственностью в централизованной, государственной форме, то и переход ее в виде кормления в собственность монастыря не изменяет ее существа, наращивая ее феодальное качество: историческое развитие киевского региона не знает другой возможности такой эволюции, как только в указанном направлении.
О существовании этой частнофеодальной, вотчинной формы собственности Печерского монастыря сообщает летописное известие того же 1158 г. о завещании бездетной дочери князя Ярополка Анастасии, которая передала монастырю кроме больших драгоценностей в серебре и золоте также «5 сел и с челядью и все да и до повоя»[197]. Печерский монастырь становится собственником сел в окрестностях Киева еще в третьей четверти XI в., до смерти Феодосия (1074), т. е. очень вскоре после получения земли под строительство собора. Как говорится в его Житии, он получал имения от приходивших к нему вельмож: «... и многым от вель-можь приходити к нему благословения ради и от имении своих малу некаку часть подающи им (т. е. монахам)»[198]. Монастырские села неоднократно упоминаются в этом источнике в рассказах о том, как к нему привели связанными работников (вероятно, окрестных крестьян), «их же беша яли в едином селе манастырь-ском хотяща красти»[199], о приходе к нему монаха, ответственного за монастырский скот, «от единыя веси манастырьскыя», жаловавшегося на бесов «в хлевине, идеже скот затворяем»[200], о другом работнике, который, когда его вели в город на суд «мимо едино село манастырское», «покывав главою на село то», грозился его разграбить[201], и др. Перед смертью Феодосии «повеле събрати братию всю и еже в селах или на иную кою потребу отшьли» и поучал служивших монастырю управителей его хозяйства (перечисляются «служители (в трех списках: туины), и приставникы, и слугы») выполнять свои обязанности «съ всякым прилежанием, и съ страхом божиим, в покорении и любви»[202]. Таким образом, уже в это время сельское хозяйство монастыря было не мало и хорошо организовано.
Эволюцию монастырской земельной собственности также от ранних форм, близких к кормлению, к статусу монастырского села показывает история новгородского Юрьева монастыря. В ИЗО г. Всеволод Мстиславич передал ему «Буйць», «с данями, и с вирами, и с продажами[203]. Исследователи справедливо считают эти Буйци (новгородцы произносили ъ как и) в момент передачи целой волостью, т. е. территориальной единицей, состоящей из нескольких населенных пунктов с живущими там крестьянами, которые платили прежде князю дани и судебные штрафы и которые теперь платят все это монастырю[204] . Действительно, указание на то, что жители Буйцев передаются «с данями, и с вирами, и с продажами», свидетельствует о том, что это — черное, лично свободное население, не принадлежавшее к числу прикрепленных к княжеским селам тружеников. Однако в дальнейшем Буйци превращаются в монастырское село, причем не в одно село, а, вероятно, в группу населенных пунктов. Монастырским селом называет Буйци сообщение Новгородской I летописи 1231 г.[205]В XV в. крестьяне Буйцев платили монастырю оброк и другие виды ренты[206].
Фроянов считает, что связь Буйцев с Юрьевым монастырем как не феодальное подчинение, а более эфемерное, очевидно только политическое, была непрочна и волость «Буйцы временами выходила из-под власти монастыря», так как «в Новгородских писцовых книгах упоминание о Буйцах сопровождается формулой: «волость, что бывала Юрьева монастыря»[207]. Однако форма «бывала» в старом русском языке не обозначает временного, прерывающегося состояния, как она воспринимается сейчас. Это просто форма прошедшего времени «был, существовал, находился прежде»[208] . Что касается упоминания в той же грамоте Всеволода Юрьеву монастырю «осеннего полюдья даровного», то нет оснований, как это делает А. Л., Шапиро, связывать его с Буйцами, для которых 25 гривен действительно слишком большая сумма[209]. Скорее, князь передает монастырю все доходы от полюдья, которые он имел на определенной территории, ибо по Смоленской уставной грамоте 1136 г. полюдье от Копыса с округой, т. е. тоже волости, составляло 4 гривны[210]. Передача монастырю полюдья стоит в грамоте в качестве самостоятельного пожалования наряду с Буйцами и серебряным блюдом, а не входит в первое пожалование, что и отразили издатели этой грамоты в ее заголовке: «Грамота... Юрьеву монастырю на село Буйцы, полюдье и серебряное блюдо».[211]
Такой же княжеской волостью, переданной Юрьеву монастырю Всеволодом по грамоте, вероятно, 1134 г., были Ляховичи на реке Ловати «с землею, и с людьми, и с коньми, и лес, и борти, и ло-вища... »[212]. В. Л. Янин, изучив историю этой волости по документам XV в., определил, что она примерно равнялась волости Буйци (ок. 40 на 20 км) и находилась на плодородных почвах, т. е. включала пашенные земли. Она оставалась за Юрьевым монастырем и в XV в.[213]
По сравнению с этими волостями передачи новгородским монастырям в XII в. сел и пашен вокруг Новгорода были небольшими, но близкими приобретениями. Изяслав Мстиславич в 1134 г. передал Пантелеймонову монастырю, построенному им, с разрешения Новгорода село Витославицы в пограничье земель Юрьева монастыря вместе с крестьянами («смердами»), полями, «орамицей» (пашней), рыбными тонями на озере[214]. Всеволод тогда же передал Юрьеву монастырю «рель»[215] — скорее всего, покосы на берегу Волхова. О передаче Хутынскому монастырю сел «с челядью и с скотиною» и отдельно земель и крестьян сообщает грамота Варлаама около 1192 г.[216]
История монастырского землевладения XII—XIV вв. прослежена И. У. Будовницем, который показал, что не о всех монастырях есть указания источников, позволяющие считать их земельными собственниками[217]. Действительно, сохранность документов, фиксирующих передачу монастырям земель, наблюдается только для тех из них, которые не исчезли в XIII—XIV вв., а продолжали существовать позднее, или тех, земли которых стали собственностью других монастырей, ибо эти документы были нужны для обоснования земельных прав в XVI в., когда изготовлялись списки с документов, копийные книги и пр.
Вопрос о хозяйственной роли монастырей XII—XIII вв. поэтому остается недостаточно выясненным, что не является, однако, основанием для противопоставления экономической роли монастырей этого времени и XIV—XV вв., при признании всех отличий в условиях их деятельности в центрах феодального властвования и на далекой периферии, при основании их князьями или боярами и крестьянами или горожанами[218].
О значительной хозяйственной деятельности киевского Печерского монастыря еще в XI в. говорит уникальное сообщение Жития Феодосия о том, что он построил при монастыре особое богоугодное заведение с церковью, своеобразный инвалидный дом, на содержание которого выделил десятину со всех монастырских доходов[219]. Таким образом, здесь монастырь выступает не только как монашеская община, но и как хозяйственный организм, феодал-собственник, который для исполнения заповеди о выделении части доходов на богоугодные дела отдает эту часть с доходов, которые он получает со своих имений. Здесь речь идет уже не о государственной централизованной десятине, а о десятине в общехристианском смысле.
Определяя место монастырей в социальной структуре Руси XI—XIII вв., мы должны будем указать, что они являлись формой социальной организации людей на основе общих взглядов, связанных с одним из христианских идеалов отказа от принятых в светском обществе норм жизни. Эти коллективы ставили себе разнообразные задачи, начиная от приготовления себя к загробной жизни и до создания образцовых хозяйств, снабжавших их сельскохозяйственными продуктами и изделиями ремесла (например, иконного мастера Алимпия). На монастырях лежала в средневековье социальная функция обеспечения нетрудоспособных (организация больниц[220], домов инвалидов и пр.). Хозяйственная деятельность монастыря была необходимой его функцией, когда монастырь вырастал из малой обители в крупную общину, вначале для обеспечения ее средствами существования, а затем из-за самой структуры феодального хозяйства монашеской корпорации, противостоящей окружающему ее крестьянскому миру. Наряду с сельскохозяйственным и ремесленным производством монастыри, как, например, Киево-Печерский, занимались и торговыми операциями.
Монастыри, тесно связанные с княжеской властью и городами, были центрами идеологической жизни Руси. Здесь жили писатели — историки и агиографы, здесь составлялись жития, летописные труды, здесь существовали скриптории, снабжавшие книгами читателей из княжеской, боярской среды и других потребителей этой продукции. Идеологическими задачами деятельности монастырей, в частности киевских и владимирских, и большими возможностями таких центров феодальной культуры определялась их деятельность как высшей школы для подготовки епископов — церковных администраторов первого ранга в древнерусских княжествах, в компетенцию которых входили практически все вопросы идейной, церковной, семейной жизни населения этих княжеств. С идеологической деятельностью монастырей связаны и политические их акции поддержки власти определенных князей на киевском и других столах или оппозиции им, которые так подробно были рассмотрены Приселковым. Киево-Печерский монастырь предоставлял свои помещения для политических переговоров совершенно светского характера в 1150 г., когда Юрий Долгорукий, захватив Киев и изгнав Изяслава и митрополита Климента, «съимася с Володимером (Галичским. —Я.Щ.) в Пе-черьском манастыри»[221], и для суда между князьями в 1169 г., когда Владимир Мстиславич из «игуменьи кельи», а Мстислав Изяславич из «икономли кельи» вместе со своими мужами «спирались» между собой, но эта встреча ни к чему не привела: «том же лете преступи крест Володимир Мьстиславич»[222] .
Превращение церквей и монастырей в земельных собственников значительно расширяло и укрепляло определяющий частно-феодальный социально-экономический уклад древнерусского общества XII—XIII вв. Они обладали населенными крестьянами землями как вотчинами и были заинтересованы в увеличении их числа. Существовавшая практика передачи феодалами монастырям земель по завещанию, по духовным грамотам с целью обеспечить после смерти поминание завещателя перед богом и молений о прощении его грехов, вела к постоянному и не ограниченному тогда еще возрастанию церковной собственности.
Передача земель сопровождалась запретом перехода, в том числе перепродажи их, в другие руки, и подобный запрет при благоприятных условиях сохранял юридическую силу в течение жизни нескольких поколений, что расширяло церковную собственность на землю почти бесконечно. Это делало такую собственность привилегированной с самого начала, причем объем привилегий возрос во второй половине XIII в., с освобождением церкви от «выхода» в пользу Орды.
Система церковной и монастырской феодальной собственности строилась на других организационных основах, чем светская. Феодальная структура земель предполагала иерархическое подчинение мелких феодальных собственников более крупным, вплоть до великого князя соответствующей земли, который, являясь сюзереном удельных князей и бояр, обладал частью феодальных прав на земли своих вассалов. Древнерусская церковная организация, будучи единой по своей структуре, не являлась, однако, в лице митрополита верховным собственником всех принадлежавших отдельным кафедрам, монастырям и церквам земель, как и соответствующая епископия не обладала такими правами на все церковные земли в своей епархии. Каждая из церковных организаций, кафедральная или ктиторская церкви, монастырь, была связана с определенной церковью, престолом (св. Софии, Богородицы, Спаса, св. Георгия и пр.), которые и были номинальными собственниками недвижимых и движимых богатств, передававшихся именно им, а не церковной организации вообще. Феодальная структура этой организации определялась, таким образом, с одной стороны, административной структурой с подчинением входящих в нее частей епископскому и митрополичьему центру, и с другой — сохранением прав на земли за конкретными монастырями и церквами, среди которых митрополичья и епископские кафедральные церкви были такими же собственниками переданных им земель, как и отдельные церкви, не имевшие административных прав, и монастыри. Церковная земельная собственность была, таким образом, раздробленной между множеством церквей и не представляла единства, которое могло бы дать церковной организации в целом экономическую силу. Ее сила была в другом — в религиозном господстве над обществом и в централизованной административной системе.

4. Городские организации черного духовенства (архимандритии в городе)[223]

Наряду с епископиями и организациями белого духовенства определенную роль в древнерусском городе играли объединения черного духовенства, монастырей, обладавшие особым статусом. Черное духовенство в древнерусских городах составляло многочисленную социальную прослойку: по подсчетам Голубинского, в Киеве насчитывалось не менее 17 монастырей, в Новгороде — не менее 18, во Владимире и Суздале — 8, в Смоленске и Галиче — по 5 и т. д.[224] Учитывая важность монастырского компонента в структуре феодальной земельной собственности, в идеологической и политической жизни городов, не приходится удивляться, что в них возник особый институт в форме архимандритии — руководящего монастыря города, осуществлявшего какие-то функции и вовне, по отношению к городу и его властям, к епископу, и вовнутрь, по отношению к другим монастырям.
При изучении сущности монастырских организаций в городе встает ряд вопросов. К какому времени относится возникновение объединений монастырей и архимандритий? Какова роль княжеской власти в становлении этого института? Какими политическими и административными функциями обладали носители титула архимандрита? Какова эволюция монастырских объединений в процессе феодального развития русских городов в XIII— XIV вв.?
Исследователями проблема монастырских организаций в Древней Руси практически не освещена — работы ограничивались составлением списков монастырей и их настоятелей (Макарий, Е. Е. Голубинский, П. М. Строев), изучением Киево-Печерского монастыря (Евгений, Е. Е. Голубинский, М. Д. Приселков). В советской историографии, посвященной проблемам черного духовенства, на первое место выдвинулось успешное исследование новгородской монастырской организации (В. Л. Янин, А. С. Хорошев). Черному духовенству в городе уделил особое внимание ?. ?. Тихомиров, показав его связь с экономикой и культурой своего времени.
Рассмотрим свидетельства летописей о монастырских организациях в городе в порядке их появления: в Киеве, Новгороде, в Северо-Восточной Руси и отдельно в Москве.

Киев

Наиболее ранние свидетельства о совместном участии «игуменов» или «всех игуменов» городских монастырей в публичных актах, связанных с встречами князей[225], с княжескими похоронами[226], с княжескими съездами[227], с хлопотами об освобождении взятых в плен[228], относятся к Киеву второй половины XI в. Игумены действуют здесь независимо от митрополита и иногда наряду с ним. Нужно учитывать, что большинство киевских монастырей XI—XII вв. — это ктиторские монастыри, теснее связанные с княжескими династиями, правившими в Киеве, чем с митрополичьей властью. Это обстоятельство, видимо, сыграло заметную роль в становлении известной самостоятельности киевского черного духовенства в начальный период его существования. Уже первое упоминание «игуменов всех» под 1072 годом указывает на них как на своеобразных представителей Ярославичей, инициаторов перенесения мощей Бориса и Глеба: «Совокупившеся Ярославичи Изяслав, Святослав, Всеволод... Феодосии же игумен Печерь-скии, Софроний же святого Михаила игумен, Герьман святого Спаса игумен... и прочий игумени вси... »[229] Поименованные здесь настоятели возглавляли Печерский монастырь, особыми отношениями связанный в те годы с Изяславом, Михайловский Выдубицкий и Спасский Берестовский, которым покровительствовал Всеволод.
Для характеристики особого политического статуса глав городских монастырей еще в конце XI в. важно включение игуменов в число представителей основных политических сил Киева: князья, участники съезда 1096 г., должны были заключить договор о совместной обороне от половцев перед лицом (как бы под контролем) епископов, игуменов, великокняжеской боярской аристократии и киевских горожан. О том, что указанное свидетельство нужно понимать именно как демонстративный контроль со стороны этих социальных сил, указывает мотив отказа князя Олега участвовать в съезде на таких условиях: «... несть лепо мене судити епископом, и чернецам, и смердом»[230]. Возглавлял «игуменов» в 1097 г. настоятель Печерского монастыря Иван[231].
На определенное политическое значение киевских монастырей в их взаимоотношениях с князьями говорит парадный обед, который дал в 1196 г. князь Давыд Ростиславич этим организациям[232], как давал он такие обеды в свой приезд в Киев отдельно князю Рюрику и его детям, городской аристократии — представителям «киян» и федератам — Черным клобукам. Мы имеем здесь дело с целым раундом политических переговоров с руководящими кругами киевского общества о политической системе Русской земли, и организация черного духовенства тогда, как и сто лет назад, в 1096 г., была в их числе.
Во второй половине XII в. в Киеве появляется архимандрития. Печерский игумен получил титул архимандрита, который стал присваиваться настоятелю важнейшего монастыря в городе, обладавшему определенными правами и вне своего монастыря. Этот греческий титул обозначал в Константинопольской и других восточных церквах настоятеля, стоявшего во главе объединения нескольких монастырей и надзиравшего за ними. Его назначение или утверждение принадлежало патриарху[233].
Однако в Киеве появление архимандритий было связано с местными политическими событиями, когда Печерский монастырь сумел стать «княжеским»[234]. В 1169 г. печерский игумен упоминается еще без титула архимандрита[235], а в 1171 г. (ошибочно 1174 г. в Ипатьевской летописи[236]) при встрече нового князя Романа Ростиславича он его имеет[237] . Таким образом, появление архимандритий в Киеве произошло при игумене печер-ском Поликарпе, который был тесно связан с киевскими князьями, особенно с Ростиславом Мстиславичем[238]. Вместе с тем Поликарп
вступил в серьезный конфликт с митрополитом — греком Константином, который наложил на него, руководителя крупнейшего и авторитетнейшего киевского монастыря, запрет за то, что тот защищал традиционную практику ослабления постов в дни церковных праздников[239].
Учитывая опору киевских монастырей на княжескую власть и этот конфликт, получение Поликарпом титула архимандрита, скорее всего, может быть связано не с митрополичьей инициативой, а с княжеской. Это время после смерти Ростислава (1168), включающее захват Киева войсками Андрея Боголюбского и княжение Глеба Юрьевича и затем Владимира Мстиславича.
А. В. Поппэ предполагает, что титул архимандрита Поликарпу дал патриарх Константинополя, которым был тогда Лука Хрисо-верг. Этот титул мог привезти в Киев новый митрополит Михаил II, назначенный вместо вызывавшего раздражение своей деятельностью митрополита Константина II[240] . Однако, как и архиеписко-пия на Руси, архимандрития, насколько можно судить по сохранившимся источникам, являлась институтом, порожденным внутренней жизнью древнерусского города, и не была связана с какими-либо правами, в которых могла бы быть заинтересована патриархия или митрополия. Наоборот, архимандритию в Киеве можно рассматривать, скорее всего, как институт, противопоставленный митрополиту и связанный с княжеской властью, не говоря уже о Новгороде, где архимандрития конкурировала с местной архиепископией на вече. Нет сведений и о том, что Печерский монастырь в это время получает название лавры, как предполагает исследователь[241].
Поликарп оставался архимандритом вплоть до своей смерти в 1182 г[242], следующий игумен, Василий, упоминается с новым титулом под 1183 и 1198 гг.[243], что, видимо, говорит о пожизненности звания архимандрита в Киеве.

Новгород

Новгородская организация черного духовенства изучена лучше других благодаря В. Л. Янину. Сама новая постановка вопроса о роли в русском средневековом городе монастырских организаций стала возможной после его анализа новгородской архимандритии. Янин показал значительную специфику института новгородских архимандритов, обусловленную особенностями развития Новгорода. Хотя первые упоминания нового титула в Новгородской I летописи младшего извода относятся к 1194 г.[244], это, скорее, позднейшая вставка, поскольку его нет в Синодальном списке. Существование титула «архимандрит новгородский», не имеющего аналогии в других городах Руси, документируется летописными статьями 1226 и 1270 гг., что позволило отнести получение его юрьевским игуменом к рубежу XII—XIII вв., ко времени пребывания на кафедре игумена Савватия (1194—1226). С того же времени монастырь становится и привилегированной усыпальницей новгородской знати. «Новгородский архимандрит» выбирался на вече и был, таким образом, одним из характерных республиканских городских институтов. Удалось выяснить, что срок его пребывания в новой должности был ограничен и игумены новгородских монастырей сменяли друг друга на этом посту, сохраняя игуменство в своих монастырях. Новгородская организация черного духовенства, опиравшаяся на значительные монастырские вотчины и тесно связанная с городскими концами, в лице своего главы-архимандрита стала независимой и от новгородского архиепископа[245].

Владимир-на-Клязьме, Ростов и Ярославль

В отличие от киевских, все известные монастыри Владимира-на-Клязьме были основаны князьями одной династии и, видимо, сохраняли с ними тесную связь. Важнейшим из них являлся Рождественский Богородичный монастырь, основанный Всеволодом Большое гнездо в 1192 г.[246] Он стал играть заметную роль лишь с начала XIII в.: под 1206 годом имя его игумена открывает список настоятелей, участвовавших в церемонии проводов в монастырь жены Всеволода; в это время рождественский игумен был княжеским духовником[247].
В начале XIII в. владимирские игумены, как и киевские, участвуют вместе с представителями других социальных групп города в государственных делах, связанных, в частности, с передачей княжеской власти[248]. Настоятель Рождественского монастыря Кирил впервые называется «игуменом и архимандритом манастыря святыя Богородица Рожества» в летописной статье 1230 г. о поставлении его епископом ростовским[249]. Известны и другие случаи, когда рождественские игумены ставились епископами: Симон (1214) и Митрофан (1227) —епископы Владимира и Суздаля[250]
Тесная связь с сильной княжеской властью как монастырей, так и епископов Владимира препятствовала превращению черного духовенства в самостоятельный институт, и титул архимандритии был здесь принят и остался в XIII в., вероятно, как почетное обозначение игумена наиболее авторитетного монастыря.
В Северо-Восточной Руси в XIII—первой половине XIV в. этот титул получили также главы важнейших монастырей Ростова (Богоявленского, упоминаемого с 1261 г.)[251] и Ярославля (Спасского, упоминаемого в 1311 г.)[252]. Нет сведений, чтобы за указанным титулом в условиях ордынского ига стояли какие-либо городские организации черного духовенства.

Архимандрития в Москве

Наиболее позднее свидетельство об архимандритии и ее самостоятельной функции в городе связано с Москвой. В этом городе и его пригородах в первой половине XIV в. существовало по крайней мере четыре монастыря: Спасский в Кремле, Богоявленский на Посаде, Крутицкий и Данилов вниз по Москве-реке[253]. В одном из них, Даниловом, основанном князем Даниилом Александровичем, т. е. в княжеском ктиторском монастыре, им была учреждена архимандрития. Каковы были ее функции, сведений нет, но очень интересно указание на перенесение архимандритии из этого монастыря в Кремль, в новый Спасский монастырь рядом с княжеским дворцом, которое было совершено Иваном Калитой в 1330 г., и на причину такого акта. По сообщению Рогожского летописца, князь «приведе оттуду (из Данилова монастыря. — Я.Щ.) архимандритию ту и близь себе учини ю, хотя всегда в дозоре видети ю»[254]. Действия и Даниила, и Ивана, дающие игуменам основанных ими монастырей почетный титул архимандрита, понятны. Но здесь имеется в виду не титул, а какие-то реальные административные функции главы московских монастырей, за которыми князю удобнее было следить в Кремле. Таким образом, в Москве XIV в. архимандрития отнюдь не была титулярной, и акт 1330 г. может быть оценен как шаг на пути подчинения княжеской власти московской монастырской организации. Этот акт может быть сопоставлен с ликвидацией в 1370-х годах традиционной должности московского тысяцкого и с подчинением городского посада княжескому двору, также имевшими политическое значение[255].
Итак, можно считать, что в структуре древнерусского города наряду с князем, епископом, тысяцким, боярской аристократией особое место занимали монастыри в лице их настоятелей — игуменов. Экономической основой этого особого положения черного духовенства были монастырские вотчины, появившиеся в конце XI—начале XII в. и в последующее время сделавшие монастыри самостоятельными феодальными хозяйственными организмами. Подчиненные митрополиту и епископам в плане церковной дисциплины, они в административном отношении, в участии в городской жизни обладали известной самостоятельностью, чему способствовала и связь монастырей с их ктиторами — княжескими династиями и (в Новгороде) боярами. В конце XI—XII в. монастыри участвуют в жизни города не только поодиночке, но и в виде собрания (собора) игуменов, принимавшего участие в торжественных актах, которые были связаны с передачей княжеской власти и пр. Со второй половины XII—первой половины XIII в. монастырская организация получает оформление в виде архимандритии в наиболее сильном монастыре, осуществляющей руководство другими городскими монастырями. Определенную роль в этом играет княжеская власть, заинтересованная, вероятно, в собственном контроле деятельности монастырей через голову митрополита и епископов. В республиканском Новгороде складывается особый, неизвестный в других городах, институт «архимандрита новгородского», представлявшего на вече интересы черного духовенства и связанного с кончанской структурой управления городом. Но и здесь архимандрития возникает в бывшем княжеском монастыре, показывая общность происхождения с другими городами Руси. Особые права монастырских организаций сохранились до XIV в., как показывает перевод Иваном Калитой архимандритии в Москве в придворный княжеский монастырь.

Примечания

[1] Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им / Пригот. к изд. Д. И. Абрамович. Пг., 1916 (Памятники древнерусской литературы. Вып. 2). С. 19.
[2] Успенский сборник XII—XIII вв. М., 1971. С. 76; см.: Голубинский ?. ?. История русской церкви. 2-е изд. М., 1901. Т. I, 1-я пол. С. 500—501. Примеч. 1.
[3] Голубинский Е. Е. Указ. соч. 2-е изд. М., 1904. Т. 1,2-я пол. («Список каменных церквей домонгольского периода»). С. 296—323. В Киеве, например, 22 церкви, во Владимире Суздальском 12, в Новгороде 26 (с монастырями!.
[4] Раппопорт П. А. Русская архитектура X—XIII вв. Л., 1982.
[5] ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 391; СПб., 1863. Т. 15. Стб. 270.
[6] Там же. Т. 15. Стб. 310.
[7] Там же. Стб. 228.
[8] Умерший князь Борис Всеволодович был положен «в церкви святое Богородицы соборное подле Изяслава Глебовича» (ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 2. Стб. 653. 1187 г.).
[9] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 656—657.
[10] «А попом пети у святого великого Ивана вседенна, а у святого Захарии на Полатех пети по неделям и в векы. А дьякону пети у святого Ивана субота да неделя из того оброка и в векы» (ДКУ. М., 1976. С. 161, 164).
[11] Российское законодательство. X—XX вв. М., 1984. Т. 1. С. 270.
[12] Новгородские летописи. СПб., 1879. С. 194.
[13] ПЛ. М.; Л., 1941. Вып. 1. С. 22; М., 1955. Вып. 2. С. 27.
[14] Янин В. Л. «Семисоборная роспись» Новгорода // Средневековая Русь. М., 1976. С. 108-117.
[15] Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1, 1-я пол. С. 376—383; Лотоцький О. Соборш крилоси на Украш та Бшй Руси в XV—XVI ст. // Зап. Наукового товариства im. Шевченка. Львiв, 1896. Т. IX. С. 1—34.
[16] «Единъ от клироса святыя и великыя церкве София болящу вельми... пришедъ моляще бога и святого отца нашего Феодосия... » (Чудеса Феодосия Печерского//Успенский сборник. С. 132).
[17] Митрополит Иоанн, называемый в этом произведении архиепископом, узнав о чуде от гроба Бориса и Глеба в Вышгороде, «вскоре събратися повеле всему крилосу церковному», 'после чего отправился с пресвитерами на место захоронения князей (Жития святых мучеников Бориса и Глеба. С. 17).
[18] Кандидата в епископы Аркадия «пояша» из монастыря князь «и всь клирос святыя Софие, и вси Попове городьстии, игумени и церньци, и въведоша и, поручивъше епископью въ дворе святыя Софие... » (НПЛ. М.; Л., 1950. С. 30).
[19] «Се уставляю епископью, о немь же епископу быти живу и с клиросом своим...» в Уставной грамоте князя Ростислава Мстиславича (ДКУ. С. 141). Епископ смоленский «призва единого от своего честнаго крилоса, перьваго от старейших протопопу именем Георгии» в Житии Авраамия Смоленского конца XII в. [Жития преподобного Авраамия Смоленского и службы ему / Пригот. С. ? Розанов. СПб., 1912 (Памятники древнерусской литературы. Вып. 1). С. 17, 78].
[20] Епископ Иван был поставлен князем Даниилом «от клироса великое церкви святой богородицы Володимерьской» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 740). Князь Владимир Василькович был окончательно захоронен в 1289 г. в кафедральном соборе в присутствии княгини, епископа «и со всем крилосом» (Там же. Стб. 927).
[21] Нового епископа Кирила II встречали в Ростове «князь и княгиня и боляре и вси мужи ростовскыя и игумены и попове и святая сборныя церкве клирос и вси гражани» (1230—1231 гг. ПСРЛ. Т. 1. Стб. 453), а когда он вернулся после рукоположения из Киева, его встречали князья «и бояре и вси мужи Ростовь-ские, игумени же и Попове и черньци и пресветлый клирос зборныя церкве... » (1231 г. Там же. Стб. 457). См. также упоминание ростовских «клирошан» в 1237 г. (Там же. Стб. 465).
[22] Там же. Т. 1. Стб. 369 и 370; Т. 2. Стб. 592—593; Т. 15. Стб. 252.
[23] Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1, 1-я пол. С. 378. Примеч. 5.
[24] Клирошане Владимирского собора, в котором был похоронен епископ Лука Ростовский, упоминаются также в 1189 г. (Там же. Т. 1. Стб. 407).
[25] РИБ. 2-е изд. СПб., 1908. Т. VI. Стб. 117
[26] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 457.
[27] Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси XI—XIV вв. М., 1972. С. 37 (схема 2), 100—102.
[28] Поппэ А. Учредительная грамота Смоленской епископии//АЕ за 1965 г. М., 1966. С. 71, сн. 52.
[29] ДКУ. С. 141-143.
[30] Там же. С. 143.
[31] Там же. С. 144.
[32] Slovnik jazyka staroslovenskeho. Pr., 1967. Vytisk 15. S. 29.
[33] Значение слов «клирос», «клирошанин», имеющих отношение к организации соборной церкви, не выделено в новейшем «Словаре русского языка XI—XVII вв.» (М., 1980. Вып. 7. С. 174).
[34] РИБ. Т. VI. Стб. 92.
[35] НПЛ. М.; Л., 1950. С. 369; ПЛ. Вып. 1. С. 23.
[36] Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1, 1-я пол. С. 380.
[37] Щапов Я. Н. Варсонофьевская кормчая //АЕ за 1968 г. М., 1970. С. 96— 98; Он же. «Правило о церковных людях»//АЕ за 1965 г. М., 1966. С. 80—81.
[38] РИБ. Т. VI. Стб. 118. См. также упоминание «судов церковных» вместе с «клирошанами» в «Послании к владимирскому князю» конца XIII в. (Там же. Стб. 117).
[39] Голубинский ?. ?. Указ. соч. Т. 1, 1-я пол. С. 386.
[40] Лотоцький О. Указ. соч. С. 20—23.
[41] «... А ту был попин Яким Дъмило, Пантелеи, Стипъко, Михалько Нежьно-вич, Мих(а)л, Данило, Марко, Сьмъюн, Михал Елисавиничь, Иван Янъчин, Тудор Тубынов, Илья Копыловичь, Тудор Бързятичь» (Высоцкий С. А. Древнерусские надписи Софии Киевской XI—XIV вв. Киев, 1966. № 25).
[42] См., однако, в Новгороде начала XIV в.: архиепископ Давыд в 1313 г. построил каменную церковь Николы в Неревском конце «и створи в ней вседеньную службу, и бысть прибежище всем крестианом, и чернци в нем совокупишася» (НПЛ. С. 335).
[43] Архив Юго-Западной России. Киев, 1859. Ч. I, т. 1. № 58; Полоцкая ревизия 1552 г. М„ 1905. С. 174.
[44] Грамоты XIV в. Киев, 1974. С. 56. № 27.
[45] Там же. С. 106. № 53 (1396 г.).
[46] На последнее обратил внимание Лотоцкий. См.: Лотоцький О. Указ. соч. С.4.
[47] Голубинский ?. ?. Указ. соч. Т. 1, 2-я пол. С. 566.
[48] Молдаван А. М. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев, 1984. С. 93.
[49] Зимин А. А. Память и похвала Иакова Мниха и Житие князя Владимира по древнейшему списку//КСИС. М., 1963. Вып. 37. С. 70.
[50] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 139.
[51] Там же. Стб. 144—145.
[52] «.... Обьходи вся манастыря хотя быти мних и моля ся им да прият ими будет. Они же видевъше отрока простость и ризами же худами облечена не рачиша того прияти... •» (Успенский сборник. С. 79—80).
[53] Успенский сборник. С. 81.
[54] Там же. С. 85.
[55] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 139; Т. 1. Стб. 151.
[56] Каргер М. К. Древний Киев. М.; Л., 1961. Т. 2. С. 234.
[57] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 152.
[58] Об исследованиях Георгиевского монастыря см.: Каргер М. К• Древний Киев. Т. 2. С. 232—234; Сагайдак М. А. Великий город Ярослава. Киев 1982 С. 66—77.
[59] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 327.
[60] Там же. Стб. 147—148.
[61] «Изяслав же постави монастырь святого Дмитрея и выведе Варлама на игуменьство къ святому Дмитрею... » (Там же. Стб. 147; Т. 1. Стб. 159; см. также: Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 27).
[62] «... Проводите и до манастыря святого Дмитрия съпрятавше тело его с честью, положиша и в раце у церкви святого апостола Петра, иже бе сам начал здати» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 198).
[63] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 259 (1108 г.).
[64] Там же. Стб. 492—493.
[65] Там же. Стб. 259; Т. 1. Стб. 283.
[66] Там же. Т. 2. Стб. 275
[67] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 274.
[68] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 210.
[69] «... Положен бысть во церкви святого Михаила Златоверхаго, юже бе создал прадед его великий князь Святополк» (Там же. Стб. 665—666. 1190 г.).
[70] Там же. Стб. 694 (1195 г.).
[71] Там же. Т. I. Стб. 299; в Ипатьевской летописи этого сообщения нет.
[72] Слюсарев Д. Церкви и монастыри, построенные в Киеве князьми, начиная с сыновей Ярослава, до пресечения киевского великокняжения // Тр. Киевской духовной академии. 1892. № 1. С. 116; Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 263—265.
[73] Лебединцев П. Г. Дмитриевский монастырь, устроенный в Киеве великим князем Изяславом Ярославичем, его судьба и местность // Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца. Киев, 1879. Кн. 1. С. 30.
[74] Приселков М. Д. Очерки... С. 226.
[75] Baumgarten N. Genealogie et mariages occidentaux des Rurikides russes du X au XIII siecle. Roma, 1927 (Orientalia Christiana. Vol. IX. N 1). P. 10 Table II, N 13, 5, 12, 18, 20.
[76] Приселков М. Д. Очерки.. . С. 226.
[77] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 354.
[78] Там же. Стб. 408 (1150 г.).
[79] О связи с постройкой Кирилова монастыря жены Всеволода сообщает известие о ее смерти в 1179 г.: «.. .преставися княгини Всеволожая, приемьши на ся чернечкую скиму и положена бысть в Киеве у святаго Кюрила, юже бе сама создала» (Там же. Стб. 612). О том, где он находился, упоминает сообщение 1171 г.: братья Андреевичи у Киева «пришедше, сташа на Дорогожичи под святым Курилом» (Там же. Стб. 544).
[80] Там же. Стб. 321, 679—680.
отец его» (Там же. Т. 1. Стб. 412).
[81] Рыбаков Б. А. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 102-117, 148, 288.
[82] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 680, 6702—1194 г. В Лаврентьевской летописи эта запись сообщает: «... юже бе создал
[83] Там же. Т. 2. Стб. 634.
[84] Рыбаков Б. А. Указ. соч. С. 150.
[85] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 411. г
[86] «Всеволод заложи церковь святаго Андрея при Иване преподобномь митрополите; створи у церкви тоя манастырь, в нем же пострижеся дщи его девою... » (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 197. 1086 г.).
[87] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 410.
[88] «Том же лете священа бысть церкви святаго Андрея Янъчина манастыря» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 294. 1139 г.). Владимира Андреевича «положиша... у святаго Андрея в Кыеве в Янчине манастыри» (Там же. Т. 1. Стб. 362).
[89] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 291.
[90] Там же. Стб. 546 (1171 г.).
[91] Высоцкий С. А. Указ. соч. 25.
[92] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 291; СПб., 1862. Т. 9. С. 154; Татищев В. Н. История российская. М.; Л., 1963. Т. 2. С. 139.
[93] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 273.
[94] «Том же лете преставися Янка дщи Всеволожа... положена бысть у церкви святаго Андрея, юже бе создал отец ея; ту бо ся бе и постьригла у церкви тоя, девою сущи» (Там же. Стб. 273—274).
[95] Там же. Стб. 302, 319; Т. 1. Стб. 312.
[96] Там же. Т. 2. Стб. 548 (февраль 6679 г.; Там же. Т. 1. Стб. 362 под 6678 г.). О дате см.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 182.
[97] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 164; Т. 1. Стб. 174.

[98] «Священа бысть церкы святаго Михаила манастыря Всеволожа митропо-литомь Иваномь и епископы... а игуменьство тогда держащю того манастыря Лазаревич (Там же. Т. 1. Стб. 207; Т. 2. Стб. 199).
[99] Толочко П. П. Древний Киев. Киев, 1983. С. 60.
[100] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 288—289.
[101] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 223.
[102] Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве» М., 1972. С. 60—72.
[103] Слюсарев Д. Указ. соч. С. 412.
[104] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 666.
[105] Там же. Стб. 706.
[106] Там же. Стб. 708—715.
[107] «Игоря же... емше в болоте приведоша к Изяславу и посла и в манастырь на Выдобычь и оковав и, посла Переяславлю и всади в поруб в манастырь святаго Иоана» (Там же. Стб. 327—328; Т. 1. Стб. 313).
[108] Востоков А. X. Описание русских и словенских рукописей Румянцевского музеума. СПб., 1842. С. 574; Брюсова В. Г. К вопросу о происхождении Владимира Мономаха //ВВ. М., 1968. Т. 28. С. 129.
[109] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 410, 299 (рис. 100).
[110] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 806 (6758 г.). О существовании монастыря в XIII в. говорит также упоминание «игумена Михаила Выдобытьского» в летописном сообщении 1231 г. о поставлении Кирила II Ростовского (Там же. Т. 1. Стб. 456).
[111] Там же. Т. 2. Стб. 144.
Там же. Т. 1. Стб. 314—315.
[112] Там же. Стб. 171.
[113] Там же. Стб. 222.
[114] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. С. 391; Раппопорт П. А. Указ. соч. С. 23; Комеч А. И. Древнерусское зодчество конца X—начала XII в. М., 1987. С. 293. Уже Слюсарев обосновывал историческими условиями строительство этой церкви Владимиром или Юрием Долгоруким. См.: Слюсарев Д. Указ. соч. С. 420. Голубин-ский относил ее к Юрию. См.: Голубинский Е. Е. История. Т. I, 2-я пол. С. 302.
[115] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 305 (1138 г.), 363 (1172 г.); Т. 2. Стб. 489 (1158 г.), 564 (1173 г.).
[116] Князь Всеволод «посла к Кыеву к Святославу к Всеволодичю и к митрополиту Никифору, прося епископа, хотя поставити Луку смиренаго духом и кроткого игумена святого Спаса на Берестовем... » (Там же. Т. 1. Стб. 390).
[117] Там же. Т. 1. Стб. 314—315.
[118] Там же. Стб. 291.
[119] Там же. Стб. 455, 456.
[120] Там же. Т. 2. Стб. 293, под 6637 г. О дате (1128/29 мартовский год) см.: Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 134.
[121] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 337—338.
[122]- [129] Там же Т. 1. Стб. 317; Т. 2. Стб. 351.
[130] Слюсарев Д. Указ. соч. С. 426—427; см. также: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 341—342.
[131] Голубинский, основываясь на молчании источников об этом монастыре в послемонгольское время, писал о том, что он был разрушен. См.: Голубинский Е. Е. История канонизации святых в русской церкви. 2-е изд. Б. м., б. г. С. 58, 365.
[132] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 844.
[133] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 1. С. 276.
[134] Щапов Я. Н. Похвала князю Ростиславу Мстиславичу как памятник литературы Смоленска XII в. // ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28. С. 54—55.
[135] «... Положиша тело его в отни ему церкви и святого мученику Бориса и Глеба» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 518).
[136] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 457.
[137] В этом монастыре умер Варлаам, сын боярина князя Изяслава, бывший игуменом Печерского, а затем Дмитриевского монастыря (1062) Изяслава (Патерик. С. 57).
[138] ПСРЛ.Т. 2. Стб. 739—740 (1223 г.).
[139] РаповО.М. Княжеские владения на Руси в X—первой половине XIII в М., 1977. С. 158,
[140] Dlugosz J. Opera omnia. Cracoviae, 1873. Т. X. P. 533.
[141] Ibid.
[142] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 665.
[143] Там же.Стб. 519.
[144] Там же. Стб. 308.
[145] Там же. Стб. 198; см.: Рапов О. М. Указ. соч. С. 69.
[146] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 436, 437; СПб., 1856. Т. 7. Стб. 118.
[147] Воронин Н. Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII—XV вв. ? 1961 Т. 1. С. 398.
[148] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 409.
[149] Там же. Стб. 413, 437.
[150] Там же. Стб. 424. О том, что здесь упоминается именно Рождественский монастырь, а не какой-либо другой, например тот же Княгинин, свидетельствует указание, что его возглавлял Симон, который как «игумен блаженный» был взят в 1214 г. «от Рождества святыя Богородицы» и поставлен епископом суздальским и владимирским (Там же. Стб. 438).
[151] Там же. Стб. 444.
[152] Там же. Стб. 370.
[153] Строев П. М. Списки иерархов и настоятелей монастырей российской церкви. СПб., 1877. Стб. 661; Зверинский В. В. Материал для историко-топогра-фического исследования о православных монастырях в Российской империи с библиографическим указателем. СПб., 1892. Т. 2. № 1120.
[154] Воронин Н. Н. Зодчество. Т. 1. С. 549.
[155] Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958. Т. 1. Стб. 1022; Slovnik jazyka staroslovenskeho. Pr., 1966. Vytisk 12. S. 704.
[156] ПСРЛ. ?., 1965. ?. 30. С. 93.
[157] Там же. Т. 1. Стб. 404.
ПСРЛ. Т. 1. Стб. 415.
Там же. Стб. 424.
Там же. Стб. 416—417, 421.
[158] Там же. Стб. 441.
[159] Там же. Стб. 351; Голубинский Е. Е. История. Т. I, 2-я пол. С. 320—321.
[160] Воронин ?. ?. Социальная топография Владимира XII—XIII вв. и «чертеж» 1715 г.//СА. М.; Л., 1946. Т. VIII. С. 150—151.
[161] О происхождении Марии см.: Флоровский А. В. Чехи и восточные славяне. Прага, 1935. Т. 1. С. 89—90.
[162] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 415.
[163] Там же. Стб. 416—417, 421.
[164] Там же. Стб. 424.
[165] Воронин Н. Н. Зодчество. Т. 1. С. 443.
[166] ПСРЛ. Т. 1, вып. 1. Стб. 453.
[167] Голубинский Е. Е. История... Т. 1, 2-я пол. С. 597—600.
[168] НПЛ. С. 21, 205.
[169] Татищев В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 261. Примеч. 371. Зверинский приводит 1030 год как возможную дату основания монастыря. См.: Зверинский В. В. Указ, соч. Т. 2. № 1363.
[170] Каргер М. К.. Раскопки и реставрационные работы в Георгиевском соборе Юрьева монастыря в Новгороде//СА. 1946. Т. VIII. С. 175.
[171] НПЛ. С. 44.
[172] Там же. С. 32.
[173] Там же. С. 45.
[174] Там же. С. 51 (1207/08 г.).
[175] Там же. С. 70 (1230 г.).
[176] Там же. С. 81.
[177] «Приидоша ис Чернигова Борис Негочевиц тысячкый, Михаил с братом... с князем Святославом Трубечьскым... и быша в Буици селе святого Георгия и оттоле въспятися назад князь Святослав в Русь... » (Там же. С. 280).
[178] ПРП. М.. 1953. Вып. 2. С. 108—109, 114.
[179] НПЛ. С. 72 (князь Федор, сын Ярослава Всеволодовича в 1234 г.), 79 (княгиня Феодосия, его мать, в 1244 г.); ПСРЛ. Л., 1925. Т. 5, вып. 1. С. 196 (князь Дмитрий Святославич в 1269 г.).
[180] Наименование Савватия архимандритом см.: НПЛ. С. 65.
[181] См. грамоту князя Изяслава Мстиславича Пантелеймонову монастырю: Корецкий В. И. Новый список грамоты великого князя Изяслава Мстиславича Новгородскому Пантелеймонову монастырю // ИА. 1955. № 5. С. 204—207; Семенов А. И. Неизвестный Новгородский список грамоты князя Изяслава, данной Пантелеймонову монастырю // Новгородский исторический сборник. Новгород, 1959. Вып. 9. С. 247. О принадлежности Изяславу крестильного имени Пантелеймон см.: Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. М., 1977. С. 65—66.
[182] Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 77.
[183] НПЛ. С. 50, 247.
[184] Там же. С. 238.
[185] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 416—417.
[186] Там же. Т. 2. Стб. 144. Летописец, правда, говорит, что Антоний «не име злата, ни сребра» (Там же. Стб. 148).
[187] Там же. Стб. 144.
[188] Там же. Стб. 145.
[189] Патерик. С. 13.
[190] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 144.
[191] Приселков М. Д. Очерки... С. 171.
[192] Киево-Печерський патерик. Киев, 1930. С. 39.
[193] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 173; Патерик. С. 7.
[194] «Сии бо Ярополк вда всю жизнь свою: Небльскую волость, и Деревьскую, и Лучьскую, и около Киева» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 492).
[195] Фроянов И. Я. Киевская Русь. Л., 1974. С. 77.
[196] Там же.
[197] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 493.
[198] Успенский сборник. С. 88.
[199] Киево-Печерський патерик. С. 57.
[200] Там же. С. 62.
[201] Там же. С. 65.
[202] Там же. С. 71.
[203] ГВНП. М.; Л., 1949. № 81. С. 140.
[204] Фроянов И. Я. Церковно-монастырское землевладение и хозяйство на Руси XI—XII вв. // Проблемы общественной и всеобщей истории: Сб. статей. Л., 1973. Вып. 2. С. 89—90; Он же. Киевская Русь. С. 78—79; Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV—начало XVI в. Л., 1971. С. 68, сн. 96; С. 85 (А. Л., Шапиро, Т. И. Осьминский).
[205] «Приидоша ис Чернигова Борис Негочевиц тысяцкий... с князем Святославом... и быша в Буйци селе святого Георгия и оттоле воспятися назад князь Святослав в Русь... » (НПЛ. С. 280).
[206] Новгородские писцовые книги. СПб., 1862. Т. II; см.: Аграрная история Северо-Запада России. С. 68.
[207] Фроянов И. Я• Церковно-монастырское землевладение. С. 90; Он же. Киевская Русь. С. 79. Разрядка И. Я. Фроянова.
[208] См.: Словарь русского языка XI—XVII вв. М., 1975. Вып. 1. С. 362 (например: «... тут же в бору монастырской бывал бортной ухожей, и тот ухожей в пусте — запустели от литовские войны»).
[209] Аграрная история Северо-Запада России. С. 68, сн. 96.
[210] ДКУ. С. 143.
[211] ГВНП. № 81. С. 140; ПРП. Вып. 2. С. 102.
[212] ГВНП. № 80. С. 139.
[213] Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 77.
[214] ГВНП. № 82. С. 141; Янин. В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 63 (текст по изданию В. И. Корецкого).
[215] ГВНП. № 79. С. 139.
[216] Там же. № 104. С. 161 — 162.
[217] Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV— XVI вв. М., 1966. С. 46—76.
[218] Будовниц считал, что монастыри в Новгородской, Псковской, Белозерской, Ростово-Суздальской, Нижегородской и Рязанской землях в XII—первой половине XIV в. «за очень редкими исключениями» не были феодальными землевладельцами, они никакие «хозяйственные задачи перед собой не ставили» (Будовниц И. У. Указ. соч. С. 46—73; см. также: Фроянов И. Я. Киевская Русь. С. 80—81). Однако этот вывод Будовниц делает главным образом на основании отсутствия в летописях сведений о монастырском землевладении, а редкие исключения — случаи, когда сохранились грамоты монастырям, новгородским Юрьеву и Пантелеймонову, Антониеву и Хутынскому, а также тверскому Отрочу. Между тем было бы неправильным считать, что весь фонд этих грамот XII—XIV вв. дошел до нас и ограничен семью-восемью документами. Что касается летописей, то не подлежит сомнению, что они по своему характеру не могут быть источником для изучения монастырского землевладения указанного времени.
[219] «Сътвори двор близ монастыря своего, и церковь възгради в немь святаго первомученика Стефана, и ту повеле пребывати нищим, слепым и хромым и трудноватым, и от монастыря подаваше им еже на потребу, и от того всего сущаго монастырскаго десятую часть даваше им» (Патерик. С. 42).
[220] Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь. С. 97—99.
[221] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 403. Приселков объясняет встречу в Печерском монастыре тем, что он был в это время ставропигией Константинопольского патриархата (см.: Приселков М. Д. Очерки... С. 354), но это не может быть обосновано: такой институт на Руси XII в. не был известен.
[222] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 535—536; Черепнин Л. В. К вопросу о характере и форме Древнерусского государства X—начала XIII в. // Ист. зап. М., 1972. Т. 89. С. 374.
[223] При подготовке данного раздела использована дипломная работа студентки МГУ Е. В. Соколовой «Церковь как феодальная организация на Руси во второй половине XII—первой трети XIII в.» (1983), написанная под моим руководством.
[224] Голубинский Е. Е. История... Т. 1, 2-я пол. С. 566.
[225] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 327 (1147 г.), 568 (1174 г.), 681 (1195 г.).
[226] Там же. Стб. 208 (1093 г.), 548 (1172 г.).
[227] Там же. Стб. 220 (1096 г.).
[228] Там же. Стб. 234 (1097 г.), 350 (1101 г.), 488 (1158 г.)
[229] Там же. Стб. 171.
[230] Там же. Стб. 220.
[231] Приселков М. Д. Очерки... С. 295—296, 340.
[232] «Давыд позва монастыря вся на обед, и бысть с ними весел, и милостыню сильну раздава им и нищим, и отпусти я» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 682).
[233] Голубинский Е. Е. История... Т. 2. С. 708.
[234] Приселков М. Д. Очерки... С. 317.
[235] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 530.
[236] Бережков Н. Г. Указ. соч. С. 159—160.
[237] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 568.
[238] Приселков М. Д. Очерки... С. 401.
[239] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 355.
[240] Podskalsky G. Christentum und theologische Literatur in der Kiever Rus' (988—1237). Miinchen, 1982 [Anhang Ib (zusammengestellt von A. Poppe)]. S. 293; см. также Прил. I в настоящей книге.
[241] Ibid. S. 294; см. также Прил. I в настоящей книге.
[242] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 627.
[243] Там же. Стб. 634, 706—707.
[244] НПЛ. С. 234.
[245] Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения. С. 136—149.
[246] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 409.
[247] Там же. Стб. 424.
[248] Там же. М; Л., 1949. Т. 25. С. 108.
[249] Там же. Т. 1. Стб. 453.
[250] Там же. Стб. 438, 439.
[251] Там же. Стб. 478; Т. 25. С. 144.
[252] Там же. Т. 25. С. 159.
[253] Тихомиров М. Н. Древняя Москва. М., 1947. С. 151.
[254] ПСРЛ. М., 1965. Т. 15, вып. 1. Стб. 46.
[255] Там же. Т. 25. С. 200.

Форумы