Исповедь пастыря пред Крестом Христовым.

        К сожалению, мы так мало привыкли к взаимному обмену своим душевным содержанием, так мало стали склонны к пастырскому взаимообщению, что в нашем введении читатель вероятно предполагает просто прием для статьи “о важнейших недостатках нашего духовенства”; но мы желаем вести речь вовсе не о недостатках, не о пресловутом корыстолюбии, честолюбии или нетрезвости, в чем нас так злорадно обличает светская печать; нет, — всмотримся не в деятельность нашу, не во внешнюю жизнь, а во внутреннюю клеть нашего сердца, в нашу пастырскую совесть. Ведь, конечно, позыв к этому, а может и более чем позыв, испытывал каждый из тех многих наших читателей, кому, как и пишущему эти строки, приходилось говорить пред плащаницею слово о том, например, что Господни страдания имеют в жизни человеческой значение не только однажды совершившегося исторического, но и всегда продолжающегося в истории грешного человечества, попрания Христовой правды, поругания Его священного закона. Невольно при таких случаях приходит в голову мысль: сам-то я — проповедник, кому уподобляюсь между лицами, участвовавшими в событиях Христова предания, святых Его страстей и погребения? Не мало было там пастырей старой и новой веры, но — увы — громадное большинство и тех и других приносили моему Господу не утешение и облегчение, но скорби: бегство, отречение, предательство, клевету, подстрекательство против Него толпы народной, наконец, ужасный суд и богоубийственную казнь, при виде которой померкло солнце, потряслась земля, распались горы и разодралась церковная завеса. Итак, даже из Его избранных апостолов ни пылкая ревность Петра, ни богословская любознательность Филиппа, ни практическая сметка Иуды не спасли их от падения; только тихая любовь Иоанна и глубокое смирение Магдалины с прочими мироносицами удержали их при кресте небесного Страдальца. Если теперь православное русское пастырство, углубившись в свою совесть, спросит себя, как оно относится ко Христу, пребывающему и поныне с нами (Матф. 28:20), в чем является Ему угодным, а в чем пред Ним виновным, то, конечно, это будет почти тот же вопрос, что и вопрос о чистоте нашей пастырской совести. И вот, прежде всего, что это за пастырская совесть? Действует ли она в нас? Не потеряли ли мы даже понимание этого слова? Не заменили ли его другим, гораздо более сухим и внешним понятием пастырской деятельности?

        Пастыреначальник наш и Господь, ныне “положивший душу Свою за овцы своя,” учит меня быть истинным пастырем, а не наемником, “ему же не суть овцы своя” (Иоан. 10:12). Я привык объяснять эти слова в смысле самоотверженного исполнения своего долга, но они заключают в себе смысл более глубокий, раскрывают мне понятие именно о пастырской совести. Наемник может быть и честный, и трудолюбивый, но он все-таки “наемник есть,” для него овцы — нечто внешнее, для него побуждением к заботе служит не самое стадо, не любовь к нему, но награда. Так точно пастырей честных, трудолюбивых и боголюбивых у нас не мало, но многие ли между ними живут духом в своих овцах? Многие ли из них в самых овцах, в их-то спасении видят себе награду, а не во мзде внешней, хотя бы даже в личном своем спасении? “Знаю Моих, и Мои знают Меня... и жизнь Мою полагаю за овец” (Иоан. 10:14-15), говорит Господь, и этими словами указывает, что пастырь должен относиться к пастве те только как к предмету внешней деятельности, но должен как бы в своей совести носить ее со всеми ее грехами и немощами, болеть ими как бы своими собственными, подобно Моисею, который уподоблял свое отношение к народу чревоношению женщиной младенца (Числ. 11:12). Пастырская совесть — это есть слитие своей жизни, своей души с жизнью паствы и посильное поднятие ее к пажити спасения. Прежде, чем спросить себя, насколько мы живем этою пастырскою, а не личною только совестью, обратим внимание на те места св. Писания, где объяснено, что пастырство вовсе не есть внешняя деятельность только, но просто жизнь — особенный род жизненного настроения духа, особый род самосознания. Остановимся на тех именно местах, которые отцами Церкви признаны за специально пастырские. Вот Господь дает своему пророку проглотить тот “плач и стон и горе,” которыми болело Его стадо, велит напитать ими чрево свое и наполнить внутренности его и затем говорит: “Я поставил тебя стражем дому Израилева и ты будешь слушать слово из уст Моих и будешь вразумлять их от Меня” (Иез. 4:3, 13). Видите, не на внешнюю деятельность посылает Господь пророка, но всего его наполняет горестью народной и ставит его не поденщиком, не пахарем, а стражем, который никогда не может сказать: “Я кончил сегодня свое дело, могу идти на отдых,” нет, он всегда ответствен, если воры или разбойники зажгут дом. Так и пастырь Церкви не может сказать: “я отслужил сегодня литургию, сказал проповедь, теперь я до завтра уже не священник, а семьянин, хозяин, собеседник.” Нет, ты везде и всегда пастырь, и людской “плач и стон и горе” всегда должны наполнять твое чрево. Посмотрите на пророка Иеремию: он было раздумал говорить беззаконникам о воле Господней, — “но было в сердце моем как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог” (Иер. 20:9). Почему же так? А потому, что “обретены слова Твои и я съел их; и было слово Твое мне в радость и в веселие сердца моего” (15:16). Итак, не награда внешняя, хотя бы даже в небесном царствии, но самое слово Божье, самая ревность о спасении паствы — вот те побуждения, которыми наполняется жизнь пастыря. “Для меня нет большей радости, — писал апостол — как слышать, что дети мои ходят в истине” (3 Иоан. 1:4). “Узы и скорби ждут меня, — говорит другой апостол, — но я ни на что не взираю и не дорожу своею жизнью, только бы с радостью совершить поприще мое и служение, которое я принял от Господа Иисуса, проповедывать Евангелие благодати” (Деян. 23-24). Итак, жизнь пастыря всецело сливается или даже поглощается пастырством. “Будучи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобресть” (1 Кор. 9:19, ср. 2 Кор. 4:5). Апостол уже не живет сам, но “мы живые непрестанно предаемся на смерть ради Иисуса, чтобы и жизнь Иисусова открылась в смертной плоти нашей, так что смерть действует в нас, а жизнь в вас” (пасомых, 2 Кор. 4:11), а пока эта жизнь не открылась в них, то учитель находится “в муках рождения” (Иоан. 4:19); наконец, самое заключение его земной жизни есть жертва (Фил. 2:17 и 2 Тим. 4:6); но хотя он не только не боится смерти, а напротив, имеет желание разрешиться и быть со Христом, но его влечет другое желание оставаться во плоти, ибо это “нужнее для вас” (Фил. 1:24).

        Вот вам жизнь пастырской совести: человек живет уже не собою, а своей духовной семьей и вслед за Богочеловеком в продолжение всей своей жизни приносит себя в жертву. Мы взяли на себя это служение жертвы и ныне пред Голгофскою жертвою призываемся испытать свою пастырскую Совесть. Увы, мы всего менее думали о ней; не случайное падение это было — нет, мы утеряли или потемнили даже представление идеала пастырства. У наших пастырей есть живая вера, есть горячая молитва, есть богословская ученость, бывает и светская образованность, и любовь, и патриотизм, но пастырства, слития своей души с пастырским делом — у нас очень, очень мало. Поэтому к нам малоприменимы слова: “когда выведет своих овец, идет пред ними, а овцы за ним идут, потому что знают голос его.” Овцы за нами не идут, но бегут, и не знают нашего гласа (Иоан. 10:4-5).

        Воззрим же еще раз на Голгофский крест: вот, Он, истинный Глава вселенской Церкви, вот во что разрешился Его пастырский подвиг. Вот пред Ним вожди иудейского народа: “кому уподобилась окаянная душа!” Нет, мы далеки от богоубийц по своему настроению. Но вот еще другой вопрос: “И ты был с Назарянином Иисусом?” Такой вопрос ставит нам окружающая жизнь на каждом шагу. “Не знаю и не понимаю, что ты говоришь” (Марк. 14:67-68), — так политично отвечаем мы на требования жизни. Но когда Христос воззрел на Петра, то “вышедши вон, горько заплакал” (Лук. 22:62). Ныне со креста взирает Он на нас, Своих служителей и проповедников. Будем же и мы плакать, отцы и братья, о небрежении пастырского служения нашего, дабы через покаяние вновь приблизиться ко Христу, воскресить Его в своем сердце и получить через то новое пастырское помазание: “Симон Ионин, любишь ли ты Меня? — Паси овцы Моя” (Иоан. 21:17). Пора, пора нам вспомнить, что нам поручена вся Церковь для назидания, весь мир для проповеди, что наше дело — руководить всею жизнью мира на пути к небесному царству, что все эти идеалы должны быть нашею пищею (Иоан. 4:34), нашею жизнью (Сил. 1:21), что мы за забвение их дадим ответ Господу, когда Он придет не умирать за мир, но судить мир. Но и раньше того суда, самая жизнь судит нас: паства наша разбежалась по всем горам и долинам мира сего (Иез. 34:6) и восстала на нас, да не на нас только, но и на Христа и ругается Ему. А мы? Будем ли мы только смотреть, греясь у огня (Иоан. 18:25), или будем впадать в отчаяние, как Иуда, или лучше подобно святым женам послужим страждущему Господу, дабы первым Ему поклониться в Его святом воскресении?