Непонимание испытаний. Исход Пастырского делания.

        Мы вступаем в борьбу со страшною силой, которой только христианская истина не поддается; поэтому последняя и противополагается всякому мирскому началу как единственная, действующая на свободу через воззвание к жизни лучших сторон души человеческой. Желающих ознакомиться с истинным значением искушений Спасителя отсылаем к поэме: “Великий Инквизитор”; искушение действовать насилием мы разбирать не станем, ибо уже достаточно выяснено, что пастырство допускает воздействия только на совесть, но и здесь является соблазн действовать косвенно, а не прямо, не истиною слов и воодушевляющих примеров, а через духовное порабощение совести авторитету, от чего предостерегал апостол Петр пастырей, умоляя пасти “Божие стадо, какое у вас, надзирая за ним непринужденно, но охотно... и не господствуя над наследием Божьим, но подавая пример стаду” (1 Петр 5:2-3). Господство разумеется здесь, конечно, чисто духовное, ибо о другом тогда и речи не могло быть. Но как трудно бывает отказаться от такого рода господства, т.е. от подавления совести ближнего своим авторитетом, вместо воспитания ее? Как сильна должна быть вера в слово Божье, чтобы при виде легких успехов, коими пользуется всякий пастырь, вступивший на такой путь, сохранить однако уверенность в их тщетности — призрачности и не придти в отчаяние при виде собственных неудач. Часто бывает, что любовь, самоотвержение и всепрощение именно тем менее ценятся людьми, чем они выше и чище, чем меньше в них примеси лести, или себялюбия или обмана. На эту участь и жалуется Св. Павел: “чрезвычайно любя вас, — пишет он своим ученикам, — я менее любим вами... Ибо чего мне у вас недостает пред прочими церквами, разве только того, что сам я не был в тягость? Простите мне такую вину” (Кор. 12:13-15). “Согрешил ли я тем, что унижал себя... что безвозмездно проповедовал вам Евангелие Божье? Вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится, когда бьет вас в лице. К стыду говорю, что на это у нас не доставало сил” (11:7-20). (Мало умеют люди оценить любовь, но легко преклоняются пред хитростью и важностью). Истинному пастырю придется постоянно видеть не только предпочтение других себе, но и прямо измену, и притом именно со стороны тех, кого он горячее и самоотверженнее любит. Поведет он борьбу, конечно, духовную, — с врагами Церкви и увидит, что никем иным будет он предан, как разуверившимися при виде его смирения друзьями, ибо и Иуда предал Спасителя, наскучив Его смирением. 1) Это первое искушение — собственно от учеников. 2) Второе искушение от сотрудников.

        Новый способ деятельности пастырской скоро возбудит зависть и ненависть в недобрых сопастырях, и притом иногда тем сильнейшую, чем смиреннее, искреннее и проще будет человек работать; он тогда будет тем чувствительным живым укором для них, каким был Спаситель для фарисеев (Прем.2). Известно, что труднее всего сохранить дружбу сопастырям: даже Павел и Варнава впали в искушение распри. Но всего сильнее это недружелюбие обрушится на пастыря, прямо идущего к предначертанной Божественным учением цели: припомните жизнь св. Григория Богослова, И. Златоуста, Максима Исповедника, Максима Грека, св. Митропол. Филиппа, Патриарха Никона, Митрополита Арсения Мацеевича; от кого терпели они сильней всего? Не от своих ли сопастырей? Но эта вражда опасна тем именно, что она осыпает клеветами самые средства истинной пастырской деятельности, обнаруживая в них несуществующее лицемерие, лесть или потворство (Иоан. 7:12) с такою настойчивостью, что сам служитель Божий начинает сомневаться в правильности своих действий и часто замыкается в полную бездеятельность и уединение, опасаясь, что обвинители действительно правы, обличая его в тщеславии. Это искушение как раз противоположно предыдущему и оно весьма, весьма часто встречается в современной жизни (постигло оно и о. Туберозова в “Cоборянах”). Таким пастырям надо помнить, что открытое служение есть их обязанность: “горе мне, если я не благовествую” (1 Кор. 9:16) и что бороться с искушениями тщеславия путем отречения от обязанностей они не имеют права, но должны достигать этого иным путем, а именно “убивать духом плотские дела,” по Апостолу, (Рим. 8:13), т.е. преуспевая в деятельной любви умерщвлять ветхого человека. Пути спасения два; один — отрицательный — убивает внешними способами ветхого человека и страсть и тем дает жизнь новому человеку, а другой — питает любовью нового человека и тем умерщвляет ветхого: “поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти” (Гал. 5:15), говорит Апостол. Пять только было хлебов у апостолов, говорит блаженный Августин: но когда их стали раздавать во имя любви голодным, то остатков собрали двенадцать корзин; поэтому буду и я делиться малым запасом своей духовной опытности, чтобы тем умножить любовью и самый ее запас (См. его “Христианская наука”).

        Ясные подтверждения правильности таких пастырских воззрений скоро будут предъявлены жизнью прихода, которая не только доказывает их неложность, но и сама по себе дает пастырю бодрость и силу, п.ч. для истинного пастыря понятны слова апостола любви: “Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине” (3 Ин. 4). Но сохраняя твердую непоколебимую веру в правильность своих взглядов, пастырь должен со всею силою остерегаться противопоставлять в своем сердце себя лично своим противникам, как олицетворенную святость живому пороку; напротив, он должен сохранять уверенность, что хотя неудачу встречает он именно с тех сторон, куда он вложил наилучшие чувства своего сердца, самая возможность этой неудачи обусловливается для него тем, что и у него на душе не все было чисто: пусть он был прав пред неблагодарной паствой, но Господь устроил бы так, чтобы она иначе к нему отнеслась, если бы душа его была тогда совершенно непричастна всякому греху, а потому при всех столкновениях и неудачах надо искать греха в себе самом, как Иисус Навин — при неудаче завоеваний Гая (Нав. 8) искал греха на народе Божьем, или Ахиор в зависимости от того же условия обещал Олоферну исход его осады иудейского города Ветилуи (Иудиф. 5:20-21). Высшее развитие этой мысли встречается в псалмах, где молящийся праведник, угнетаемый врагами за ревность по Боге, сознает однако, что он страдает потому, что не освободился от греха, и просит Бога не только заступиться за свою же попираемую славу, но и очистить его молящегося от беззаконий, которых у него больше, чем волос на голове (Пс. 39:13; ср. 40:5; 21; 101; 108). Один священник на исповеди жаловался духовнику, что он, страдая за правду от сослужителей и властей, проникается неудержимым негодованием, — и просил совета, как бороться с этим чувством. “Да самая простая вещь! — воскликнул духовник — и неужели ты, выучившись в Академии, этого не знаешь?” — Нет. — “Да считай себя виноватым и все тут! Ведь не бываешь и ты без вины вовсе: вспомни об этом, и как рукой все снимет. Святителя Тихона ударили по щеке за слово правды, а он сам пал на колени перед обидчиком и просил у него прощения за то, что допустил его до такого греха.”

        Итак, вот ближайшие искушения истинному пастырю, опасные именно по своей тонкости, по своему внешнему подобию пути праведному — это: 1) подавление чужой совести авторитетом, вместо воспитания, 2) затем противоположное, уныние и потеря веры в самую возможность нелицемерно и смиренно любить, наконец, 3) гордость внутренняя, — мысль о полном осуществлении собою пастырских задач, уподобление себя по степени святости мученикам или апостолам. — Против второго искушения средство — мысль о долге пастырском и основанная на нем деятельная любовь, против третьего — самоукорение, основанное на самоиспытании, а против первого и всех трех — то средство, которое для пастырской жизни всегда необходимо, как воздух для дыхания, — это молитва, исполненная верой. Ее-то как единую истинно-действенную силу противопоставляет он ухищрениям духовного иезуитизма: соединяясь ею с Богом, с силою благодати Божьей, он чувствует себя могущественнее целого мира.

        Говорить ли подробно о конечном исходе борьбы пастырской в жизни, борьбы в его лице благодати с миром? Если, как мы видели, самая сущность его служения заключается в том, что он “каждый день умирает” (1 Кор. 15:31), то конечно эта борьба своим логическим завершением имеет смерть за слово Божье. Конечно эта смерть не есть непременно казнь, но тогда она есть явное умирание от забот, трудов и печалей в продолжение нескольких лет еще не в престарелом возрасте. Господь прямо говорит, что добрый пастырь душу свою полагает за овец (Иоан. 10:11); здесь Он оставляет приточную речь, ибо пастух за овец не станет умирать, — но разумеет пастырство духовное. В том же смысле и апостол Павел говорит: “Я становлюсь уже жертвой за служение жертвы” (Фил.2:17). Да и на всех апостолах осуществились слова Господни: “Чашу Мою будете пить и крещением, которым Я крещусь, будете креститься” (Мф. 20:23). Поручив апостолу Петру в качестве высшего выражения любви к Себе пасение духовных овец, Господь прибавил: “Когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки  твои, и другой  препояшет тебя, и поведет, куда не хочешь... давая разуметь, какою смертью (Петр) прославит Бога” (Иоан. 21:18-20). Церковь в своих песнопениях тоже связывает пастырство с мученичеством, когда в кондаке святителю говорит: “Христово, Преподобне, Евангелие исполнив, положил еси душу твою о людех твоих,” или в тропаре Священномученику: “слово истины исправляя, пострадал еси даже до крове.”

        О том же говорит и история Церкви, в которой высшие образцы пастырской ревности, даже в мирное время, или были убиваемы, или истлевали от жизненных скорбей: таковы св. Афанасий Великий, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Филипп Московский и т.п. Ныне усопший лучший пастырь Иоанн Кронштадтский всегда носил мертвость Господа Иисуса Христа на своем теле (2 Кор. 4:10), ибо глубокое сострадание к исповедуемым ему постоянно горестям, заставляло его переживать мировые скорби, о чем свидетельствовал измученный вид его лица. Конечно, в этом обстоятельстве нет ничего странного для христианина, напротив великие пастыри просили себе смерти; так ап. Павел говорил: “для меня жизнь — Христос, и смерть—  приобретение” (Фил. 1:21), а Григорий Богослов неоднократно просил Бога взять у него многотрудную жизнь. Молились они так потому, что смерть за паству бывает, преимущественно перед всеми прочими подвигами, началом духовного рождения, ибо зерно, “если не умрет, останется одно, а если умрет, то принесет много плода” (Иоан.12:24), а пр. Исайя в 53 и 54 главе вместе с 10 главой 3-й книги Ездры и 21 псалмом прямо раскрывают закон животворной смерти праведника за истину, как единственное средство духовного возрождения народа. Как Господь наш “пришел водою, и кровью, и Духом” (Иоан. 1:5-6), Который мог явиться только после Его вольной смерти, чтобы обличать мир (Иоан. 16:7), так точно теперь подобное же, неумирающее при кончине своих пастырей, продолжение и рассвет духовной жизни показывают, что и по ныне наша вера сохраняет за собою свидетельства неумертвимого Духа, в отличие от всех других учений, хотя бы и готовых запечатлеть себя кровью, но лишенных свидетельства Духа, — как это разъяснял мудрый Гамалиил в качестве отличия учения Божественного, истинного от человеческого, условного (Дн. 5:35-40).

        Все это понятно само собою, но гораздо нужнее предостеречь служителей истины от мученичества или исповедничества неразумного, страстного, произвольного, что строго осуждала Первенствующая Церковь, отказав в мученическом достоинстве христианину, сорвавшему противохристианский эдикт императора в Никомидии. Христос Спаситель бежал в Египет от Ирода и несколько раз спасался от рук иудеев пока не пришел его час, пока учение Его не выяснилось окончательно и не пустило корни. Св. Игнатий Богоносец только в глубокой старости признал себя созревшею пшеницей Божьей, которую теперь пора измолоть зубами зверей, чтобы она стала хлебом Божьим. Вот почему всего менее должно торопиться посредством обличений жизни в ряды исповедников и мучеников, не очистив предварительно своего сердца от страстей. Следует насаждать в жизнь положительные начала любви и истины, что хотя труднее но полезнее, чем обличения, уместные при более нормальной церковной жизни, чем теперешняя, когда нет наличной почвы, стоя на которой можно бы изобличать все от нее уклоняющиеся направления жизни. Утверждай лучше самую почву; если ты достоин мученичества, если настолько выше мира, что он не может выносить тебя, как огонь воду, то будь спокоен, что он не лишит тебя мученического венца и помимо обличительной деятельности; а потому ожидай, пока ясный голос пастырской совести и руководимые Промыслом обстоятельства твоей жизни, а не нетерпение и страсти, приведут тебя к делу прямого обличения. Будь добрым пастырем, и мученичество всегда будет при тебе, и в жизни твоей, и в смерти.

        Ныне в одной семинарии лежал в чахотке первый ученик 6-го класса, идеальный, даровитый поэт и мечтатель о разных подвигах; ужас смерти иногда показывался на лице. “Попомни мое слово, дитя мое, — говорил ему один священник, что если ты выздоровеешь и останешься в жизни таким добрым, сострадательным и правдивым человеком — христианским деятелем, то много, много раз пожалеешь, что не умер теперь, не испытав жизни; будешь завидовать и этим месяцам бессильного и беззаботного сравнительно лежания, как часто завидую я тяжело больным, приходя смотреть на них в часы тяжелой грусти. Ты только по неопытности, по недоразумению боишься смерти. — Так надо бросить свои планы? — спросил умирающий. Нет! все блага мира ничто в сравнении с тем наслаждением духовным, которое мы только получаем среди наших пастырских скорбей; в этих радостях нам открываются ощущения жизни райской, которых один миг готов зарабатывать мучениями целой жизни.”