Значение молитвы для пастыря.

Значение молитвы; содержание общецерковной молитвы. По учению Отцов только тот иерей есть истинный пастырь православной Церкви, добрый борец и победитель, который духом своим живет в мире горнем, а здесь является как бы гостем оттуда. Сила или средство, переносящее человека из одного мира в другой, есть молитва. Между тем, молодые люди, готовящиеся к священству, бывают готовы ко всякого рода подвигам самоотвержения, но к молитвенному подвигу относятся обыкновенно с отягощением. Он представляется для них чем-то устарелым, скучным, почти бесполез-ным. Их влечет подвиг общественный, борьба и жизнь. Быть может этим именно свойст-вом их настроенности обусловливается иногда и предпочтение светской службы пред священством с его религиозными церемониями, с бесконечными службами, правилами и поклонами. На самом деле подобное противопоставление общественного и молитвенного подви-гов есть плод заблуждения: добрый христианин не стал бы разобщать первого от второго. В св. Писании говорится о молитве именно в таких случаях, когда противопоставляются два борющиеся друг против друга мира. Таковы: молитва пророка Илии в его борьбе с жрецами Ваала, чудесная победа трех отроков в Вавилоне, одержанная посредством мо-литвы в огненной печи, молитва Анны, пророка Ионы, Есфири, Иудифи, Елеазара, Ездры; содержание молитвы Господней сводится именно к уничтожению жизни мира и замене ее жизнью Божественной, Его именем, Его царством, Его волею. Наше богослужение, то есть ектении, возгласы и другие богослужебные молитвосло-вия содержат в себе указание, с одной стороны, на богатство жизни божественной, а с другой на ничтожество земной. Преклоняясь в сознании собственного ничтожества перед величием Божьим, верующие, излив устами священнослужителя свои прошения Богу, вы-ражают всецелую готовность предать себя и друг друга Христу Богу, ибо у Него во Свя-той Троице слава, держава и жизнь. Указанное противопоставление раскрывается с особой силой при подаянии полноты Божественных даров, т.е. в важнейших частях дневного и годичного священнослужения. Тогда воспевается величие существа Божьего, Его промышления и домостроительства и тут же сострадательным взором охватывается жизнь нашей бедной земли и призывается милость на всех нуждающихся в разнообразной помощи Божьей — живых и мертвых. Таковы молитвы евхаристические, особенно Василия Великого, а также важнейшие мо-литвы главных праздников — Богоявления и Пятидесятницы. Итак, молитвы и богослу-жение не есть нечто отрешенное от жизни, но самая жизнь, мысленно возносимая перед лицом Вседержителя. Но скажут: все это было достоянием первых веков христианства, а дальнейшее твор-чество богослужебных молитв говорит нам о чисто личном подвиге молящихся. В таком выражении справедлива только та мысль, что литургическое творчество имеет свою исто-рию. Известно, что в первые века христианства молящаяся Церковь стремилась все сторо-ны жизни личной и общественной проникнуть духом благодати; таково содержание мо-литв, вошедших в служебник и требник. Затем, после V века, преимущественным содер-жанием молитв сделалось толкование слов св. Библии и догматизм (догматы в христиан-ской поэзии Иоанна Дамаскина); эта вторая низшая ступень богослужебного творчества, хотя все еще исполненная высоких созерцаний и духовного восторга. Наконец, в даль-нейший, византийский период церковной истории, в религиозном сознании начинает пре-обладать более мрачный, исполненный рабского страха характер и содержанием молитв становится исповедание ужаса загробных мучений и моления к Богу и особенно к Богоро-дице об избавлении от них. Несправедливо, однако, было бы думать, что подобная харак-теристика исчерпывает собою молитвенный подвиг эпохи. Нет, Церковь не оскудевает в своем духовном богатстве, и в этом мы убеждаемся, если посмотрим, насколько древней-шие молитвословия продолжают одушевлять умы и сердца молящихся. Дерзновенная песнь воскресения, евхаристический памятник Василия Великого, гимн “Свете Тихий” и во времена Византии и теперь продолжают приводить в трепет христианское сердце точно так же, как и в века вселенских соборов. Содержание нашего богослужения только обога-щалось в разные эпохи, но, слава Богу, ничего не утратило из своих сокровищ. Значение молитвы для внутренней жизни. Мы сказали, что молитва переносит пастыря Церкви в другой, неземной мир, и, по-стоянно напоминая ему о загробной жизни, постепенно делает благоговейного священни-ка жителем нездешнего мира. Подобное воспарение в мир небесный, совершаемое при помощи богослужения, а равно и келейной молитвы, имеет значение не только для лич-ной, внутренней жизни пастыря, но и для его стойкости в своем общественном служе-нии, как нас убедило в этом слово Божье и рассмотрение самого содержания нашего бого-служения. Изучение жизни доброго пастыря со всею силою подтверждает для нас подоб-ный вывод. Оно покажет нам, что молитва есть прежде всего единственное подкрепление пастыря в самом опасном для него состоянии того духовного одиночества, которое ему нередко придется испытывать среди своей маловерной и малодушной паствы. Это одино-чество тем мучительнее для пастыря, чем более он соответствует своему предназначению носить в своей душе всю паству. Тяжесть этого настроения высказывали еще ветхозавет-ные пастыри. Так, любвеобильный Моисей, видя народное ожесточение, жаловался Богу, говоря: “я один не могу нести всего народа сего, потому что он тяжел для меня. Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость пред очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего” (Числ. 11:14-15); таков же смысл слов пророка Илии (3 Цар. 19:10) и Иеремии (15:17-20); жалуется на одиночество свое и ап. Павел (2 Тим. 4:16-17); указывает на тяжесть его и на средство облегчения последней и Христос Спаситель, говоривший ученикам в час предания: “вот наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного; но Я не один, ибо Отец со мною” (Иоан. 16:32). Для человека сухого и замкнутого отчужденность от жизни общества, пожалуй, не будет тяжелым бременем, но для призванного пастыря, лю-бящего народ свой, эта отчужденность грозила бы отчаянием, если бы он не имел против такого недуга духовного врачевства или противоядия, каковым и является молитва, пере-носящая пастыря в торжествующую Церковь, которая восполняет его душу, созерцающую колеблющихся сынов Церкви воинствующей. Христианин, пребывающий в молитве, при-ближается к состоянию такого же прозрения, как пр. Елисей, который при нападении си-риян на Дофаим говорит слуге своему: “не бойся, потому что тех, которые с нами, больше, нежели тех, которые с ними. И молился Елисей, и говорил: Господи, открой ему глаза, чтоб он увидел. И открыл Господь глаза слуге, и он увидел, и вот вся гора наполнена конями и колесницами огненными кругом Елисея” (4 Цар. 6:16-17). Так и всякий истинный пастырь христианин, и даже отшельник, возносящийся в молитве ду-шою в мир небесный, постоянно сознает себя окруженным обществом святых и бывает менее одинок в своем уединении, чем городской житель, ходящий по улицам столицы среди знакомых. Самая возможность отшельничества именно и объясняется полнотою, общения с миром святым и блаженным. Это-то общение деятелей Церкви и убеждает их в истине слов Христовых: “блаженны будете, когда возненавидят вас человеки и разлу-чат вас.” Так, из слов св. Григория Богослова видно, что и в окончательном изгнании пастырь Церкви, возносясь в мир божественный, духовный, — через непрестанное пребывание в молитве, может иметь полноту жизни и утешения при одиночестве. Вот эти слова: “По-ставьте над собою другого, который будет угоден народу, а мне отдайте пустыню, сель-скую жизнь и Бога. Ему одному угожу даже простотою жизни... Нет, нет, не буду говорить приятного слуху, председательствуя в священных местах или один, или в совокупном со-брании многих; не отрину глаголов Духа из заботливости снискать любовь у народа, не стану тешиться рукоплесканиями, ликовствовать в зрелищах... Владей всем этим, кому угодно, и кто хитер. А я бестрепетно буду исполняться Христом... Вот, я дышащий мерт-вец, вот, я побежденный и вместе (не чудо ли?) увенчанный, взамен престола и пустой внешности стяжавший себе Бога и божественных друзей!.. Стану с ангелами. Какова ни будет моя жизнь, никто не причинит ей вреда, но никто не принесет и пользы. Сосредото-чусь в Боге.” Но постоянное молитвенное настроение не будет ли служить препятствием к испол-нению общественных обязанностей священника? Как деятель общественный, не виноват ли будет пастырь, если, вместо общения со своими прихожанами, он все время будет по-свящать на молитву и богомыслие? Напротив, именно непрестанное богомыслие является необходимым и наиболее ценным залогом плодотворной деятельности пастыря, так как только оно может поддерживать и возгревать в сердце священника постоянную благо-снисходительную и исполненную упования любовь к людям, к роду неверному и жесто-ковыйному, на что признают себя совершенно неспособными народники или демагоги мирского настроения, так как всякому общественному деятелю вообще, а священнику, пожалуй, преимущественно, приходится постоянно встречать неблагодарность, холод-ность, а то и пренебрежение и недружелюбие со стороны общества. Поэтому для того, чтобы самому избежать взаимного ожесточения на людей, ему необходимо обладать в сердце таким источником внутреннего богатства, при помощи которого он мог бы приме-ренным оком взирать на род людской с каменными сердцами. Таким источником для него и служит молитва, вводящая его в общение с миром горним: чем сам пастырь совершен-нее в молитве и духовной жизни, тем снисходительнее и терпеливее бывает он к духов-ным недугам паствы. Так, например, “старцы” тем больше оказывали внимания и участия к приходившим к ним, чем величайшими грешниками были последние. О Серафиме Са-ровском известно, что никто от него не встречал такого сочувствия, как злодеи и преступ-ники. Значение молитвы для пастырства. Обладание даром молитвы, кроме дара любви, имеет еще другие важные последствия для пастырской деятельности. Не говоря уже о том, что пастырь молитвенник обладает способностью научить и других молиться, — молитвенное настроение пастыря есть важ-нейшее условие для возвышения его авторитета среди паствы. Если вникнуть в отношение пасомых к пастырю, то мы увидим, что главное требование со стороны первых к послед-нему — требование дара молитвенного. Народ и оценивает пастыря с этой именно точки зрения. Когда в народе говорят о священнике, то первый отзыв касается того: хорошо или худо служит он. Под хорошим разумеется здесь не музыкальность голоса, не громкость и чистота речи, а то, что в возгласах и ектениях священника слышится дух искренней мо-литвы. Подобных священников любит и уважает народ, их-то, по преимуществу считает своими наставниками и руководителями, к ним спешит за советом в затруднительных случаях своей жизни. И все это доверие и любовь единственно за подвиг молитвенный. Наш русский народ особенно высоко ценит пастырей-молитвенников. Он готов все про-стить, даже закрыть глаза на все недостатки и пороки пастыря, будь только одно в нем качество — молитвенность. При отсутствии же этого качества, мягкость и элегантность в обращении ставятся ни во что: на все увещания священника будут смотреть, как на без-душное разглагольствование. Достоинство русских пастырей в отношении дара молитвы. Спросим теперь, имеют ли отечественные пастыри это высокое качество молитвенно-го духа? К счастью, о нашем духовенстве с точки зрения приведенной оценки нельзя ска-зать худо. Свой долг, долг молитвенника, русское духовенство не оставляет в пренебре-жении и имеет в своей среде многих достойных представителей: среди наших пастырей много людей весьма грешных, но нет неверующих и мало — нерадящих о молитве. Л. Толстой является преступным клеветником, объявляя духовенство наше лицемерами, поддерживающими суеверие ради государственных целей: русское духовенство верует и с верою молится Богу. Но так как совершенства на земле нет, то нельзя не указать на неко-торые, довольно распространенные среди нас, уклонения от правильного прохождения этого подвига. Уклонения: отчужденность, превозношение и местничество. Первый недостаток — это обособленность (индивидуализм) в вере и молитве, когда молящийся только о себе мыслит в деле спасения, а не о всех, боится Бога, но к ближним бывает суров и чужд духа братолюбия в своей духовной жизни. Если такой священнослу-житель молится о своем собственном спасении или о родственниках, молитва его бывает тепла и воодушевлена; за то его благословения народу, его молитвенные благожелания и молитва об обновлении мировой жизни, о призвании благодати на людей — бывают как бы чужды для его сердца: он произносит их вяло, бездушно. Часто такие священники не считают нужным внимать возвышенным прошениям ектений и предпочитают, стоя у жертвенника, совершать поминовение своих присных, в чем полагают главное значение литургии, составив на нее столь чуждое православию воззрение, почти, как на индульген-цию. Другое, весьма предосудительное явление — это взгляд на богослужение как на сред-ство величаться перед народом и друг перед другом. Поэтому некоторые пастыри стара-ются в ущерб духовной красоте молитвы избегать соборной службы, где всем, кроме старших приходится менее фигурировать перед другими. Этот взгляд в высшей степени греховный, лишающий служащего благодатных благословений. Чтобы произвести впе-чатление на народ, священник допускает не положенные ни уставом ни обычаем, колено-преклонения и воздевания рук, придает искусственную чувствительность своему голосу и т.п. Правда, нехорошо поступают и те священнослужители, преимущественно монашест-вующие, которые во избежание прелести, подавляют в себе чувство умиления и стараются только о том, чтобы внятно вычитать положенные молитвы. Но если предосудительна одна крайность, то не извинительна и другая. Всего же предосудительнее нередко замечаемое у нас местничество во время собор-ного служения, обнаруживающее печальное духовное ослепление священнослужителей, которые иногда до того увлекаются этим грехом, что задолго до какого-либо праздника волнуются и ухищряются достать себе высшее место в служении и, в случае неудачи, ста-новятся на много лет врагами своим соперникам. Сюда же относится и общая нелюбовь некоторых священников к соборным и архиерейским служениям, которая в больших го-родах у заслуженного духовенства становится иногда настолько всеобщею, что совершен-но разрушает глубоко церковный и справедливо любимый народом обычай украшать пре-стольные праздники приходов торжественным служением иерарха или старшего в городе иерея с братией. Так местничество и самолюбие разобщает пастырей даже в святейшем деле молитвы и удаляет от них Христа, обетовавшего быть посреди сходящихся во имя Его. Чтобы возненавидеть эту глупую страсть, должно вспоминать и то назидательное совпадение событий, как ученики Христовы, спорившие между собою о старшинстве, о наибольшей близости к Учителю, через несколько часов после этого, не вразумившись “вечерею умовения ног,” все разбежались от Него, а первый между ними отрекся от Него с клятвой. Практические советы о стяжании молитвенного дара. Что должен делать молодой пастырь, чтобы не остаться без дара истинно-христианской молитвы? Прежде всего, в виду приведенной довольно высокой оценки на-шего духовенства со стороны этого качества духовной жизни, начинающему пастырю не следует смотреть на старших собратьев и на народ сверху вниз, как это свойственно само-уверенной юности, и не считать себя среди народа религиозным реформатором; скорее ему следует укрепиться в мысли, что в области молитвы он — невежда, и что ему, для успешного прохождения пастырского служения, нужно почитать себя хуже и малоопыт-нее всех, — не жизнь возвышать до себя, но себя до уровня религиозной жизни собратьев и лучших прихожан. На это указываем в виду того, что в настоящее время у кандидатов священства наблюдается полная неосвоенность с законами духовной жизни, с учением о молитве и предписанной христианину внутренней борьбой. Курсы пастырского богосло-вия вовсе не рассматривают этих предметов, а в богословии нравственном они задеваются лишь мимоходом, так что не оставляют никакого впечатления на слушателях. Естественно поэтому, что от студентов семинарий и академий можно слышать самые несообразные суждения о молитве, в роде, например, таких слов: зачем молиться, когда нет соответст-вующего внутреннего настроения? Очевидно, люди не знают даже того, что охранение и возгревание молитвенной на-строенности есть плод борьбы: без борьбы с собою христианин никогда не стяжает дара молитвы, а если имел раньше, то утратит. Полное непонимание молитвенного подвига молодым пастырем описано в повести Потапенко “На действительной службе,” где ново-поставленный пастырь-идеалист, стоя пред престолом “проникся уважением к себе, к своему общественному подвигу,” с недоумением перечитывает совершенно чуждые его сердцу слова молитвы: “никто же достоин от связавшихся плотскими похотями или стра-стями приближаться …” Эта столь глубокая исповедь христианского сердца ученому ака-демику казалась непонятной, застарелой формулой. В подобное заблуждение герой повес-ти впал вследствие того, что приготовляя себя к служению народу, никогда не понуждал себя к главнейшему условию сего служения — к стяжанию дара молитвы. Самопринуждение. Самопринуждение — вот второе средство к усвоению этого дара. На это могут воз-разить, что хотя молодые священники и не подготовлены к молитве, но все-таки к старос-ти по большей части привыкают к ней сами собой, без заметных усилий. Действительно, кому неизвестны примеры, когда равнодушные в молодые годы иереи, потом приобрели дар молитвы путем невольной бытовой привычки, научившись у своих пасомых. Такое взаимообучение между пастырем и пасомыми в Русской Церкви указано было еще покой-ным Моск. Митр. Иннокентием, говорившим, что, уча паству, он в свою очередь у нее учился. Остановимся несколько подробнее на этом свойстве русской церковной жизни. Взаимообучение пастыря и пасомых само по себе явление не предосудительное, а даже отрадное, когда причиной его бывает сознательное убеждение, а не имущественная зави-симость священника от прихода, понуждающего первого применяться к нуждам и вкусам последнего. Между тем, в обучении молитве именно такая зависимость и является обык-новенно несознательным первоначальным побуждением к стяжанию этого св. Дара; моло-дой священник в Великороссии поневоле старается быть богомольным, потому что иначе он останется в скудости, — затем постепенно входит в дух молитвы и нередко достигает высоких дарований в прохождении этого подвига. Но можно ли удовлетворяться таким положением вещей и не прилагать подготовительного труда к тому, чтобы быть достой-ным пастырем богомольного прихода не в конце дней своих, а в начале? Притом, у мно-гих ли столь восприимчивая, мягкая душа, чтобы непроизвольно усваивать религиозную стихию народной жизни? Нужно помнить при этом, что подобное усвоение чаще встреча-ется в Великороссии, где священник зависит от прихода, а в Малороссии и особенно в Западной России, где обеспеченное духовенство может безнаказанно для своего благосос-тояния держаться вдали от народа, пастыри часто не научаются молиться, небрегут о бо-гослужении. Отсюда — всякого рода отступничества, штунда и др. секты. Итак, нужда в самом деятельном усвоении дара молитвы остается во всей силе, и кто не хочет сознать чисто нравственного долга научиться молиться, тот, по крайней мере, должен согласиться с мыслью об общественной нужде иметь такой дар и понять, что рано или поздно сама жизнь и особенно разные несчастья понудят его пожалеть о своей лености и приняться поздно за то, с чего следовало бы начинать. Отсюда-то и возникает в науке пастырского богословия особая речь о молитве. Противостояние господствующей страсти. Какие же средства для самого зарождения дара молитвы? Жалуются обыкновенно на сухость и рассеянность, как на главное препятствие к молитве. Поэтому, первее всего не-обходима борьба с теми причинами, от которых происходят эти нежелательные свойства. Причины эти двоякого рода. Во-первых, многозаботливое настроение, особенно когда оно соединяется с согласием ума, признающего те или другие заботы главнейшими в жизни, и взирающего на молитву, на сосредоточенность в Боге, как на дело второстепенное сравни-тельно с усовершенствованием себя в науках и искусствах или — достижением целей земного благоустройства. Если в чьей душе есть какой суетливый помысл, погло-щающий его внимание и энергию, то к молитве такой человек бывает не способен. Второе препятствие к молитвенному настроению — непобежденная чувственная или иная преступная страсть. Когда дурное, похотливое желание беспрепятственно владеет челове-ком, он не способен молиться. Дух Божий отошел от Саула, когда у последнего сложилось преступное завистливое отношение к Давиду. Для борьбы с указанными препятствиями молитве должно прежде установиться в том убеждении, что возношение духа к Богу, мо-литва, есть главное в жизни, а все прочее второстепенное. Доколе человек не придет к сознательному убеждению, что хранение сердца, сосредоточенность в Боге — главное в жизни, до тех пор он никогда не будет усовершаться в молитве. Вышеприведенные и дальнейшие указания могут служить для пастыря Церкви основаниями для желательного отношения к молитвенному подвигу. Но и убедившись всем сердцем в жизненном значе-нии этого подвига, должно помнить, что пока христианин, обуреваемый чувственною или иною страстью, не возненавидит ее и не вступит с нею в борьбу, дара молитвы он не стя-жает. Также точно и против рассеянности, даже чуждой грубых страстей, последователь молитвенного подвига должен предпринять нарочитую борьбу, отвлекая свою мысль от всяких внешних впечатлений и полагая узду на свое воображение, и проходить подвиг молитвенный от низший ступеней его до высших. Учители благочестия различают три вида молитвы: молитву воли, молитву ума и мо-литву сердца, чувства. Исполнительность. На первых шагах нравственного совершенствования подвижник обладает только же-ланием молиться, что и составляет волевую молитву. На этой ступени новоначальный, не имея в своем сердце молитвенного настроения, ни даже в уме богатства духовных помы-слов и религиозных представлений старается упражняться в внешне исправном исполне-нии молитвенного правила. В этом случае он должен начинать с исполнения лежащего на каждом христианине, вообще, долга прочитывать положенные молитвы утром, вечером неуклонно выстаивать церковное богослужение, не взирая на скуку и усталость; здесь-то и является потребность в самопринуждении, о коем мы говорили. На священника церков-ный устав налагает обязанность вычитывать накануне каждой, совершаемой им, литургии еще особые каноны и акафист, а утром — правило к причащению. Вот этих обязанностей пастырь отнюдь не должен уменьшать, а скорее ему следует их расширять прибавлением канонов, акафистов и молитв не обязательных, но предложенных в правильнике на произ-волящих. Пусть священник не извиняет себя недосугом — молитва его важнейшее дело, — ни внутренним холодом или рассеянностью: исправность в исполнении правила есть лучшее и неизбежное средство против них; пусть не слушает и помысла лености и самосожале-ния. Чем более пастырь будет себе поблажать, сокращая положенные правила, тем более будет тяготиться их выполнением. Известно, что чем поспешнее совершается священни-ками богослужение, тем более оно тяготит их и заставляет их считать себя мучениками. Чтобы избавиться пастырям от этой тягости, им должно раз и навсегда установить взгляд на приходскую практику, не как на предметы, которые можно видоизменяя применять к своему настроению, а наоборот — как на норму, которой следует подчинять свое настрое-ние, не уступая ни лености, ни неразумению, ни горделивым мыслям о своем кажущемся превосходстве. В этом заключается первая ступень молитвенного подвига — молитвы волевой. Но против него возможны возражения. Возражение против исполнительности. Говорят: богослужение наше, если его петь по уставу, очень продолжительно, и мо-литвы его далеко не приложимы к современному настроению мирян. В этом возражении есть доля правды. Прежде всего самое предание Церкви сократило Устав до размеров принятой приходской службы. Но есть обычай более продолжительного и более сокра-щенного служения. От мудрости и опытности пастыря зависит сохранить в своей службе все, что хранится в практике лучших приходов и обителей, по крайней мере не сокращать стихир, ирмосов и по возможности Псалтири. Руководством ему может служить указ Св. Синода о богослужении в церквах духовно-учебных заведений изданный в 1887 году. Но как мыслить о более смелых применениях к духовным нуждам молящихся, кото-рые допускаются особенно часто в столицах? Допускать их со спокойной совестью и чув-ствовать себя до известной степени в положении хозяина может только тот священник, который имеет основание считать себя в этой области истинным выразителем общецер-ковного сознания, которого отношение к службе не будет уступкой тлетворному духу века сего, выражением личного недовольства преданием, вытекающего из лености или рассея-ния. Но таким выразителем общецерковного мнения может быть только тот, кто смолоду привык послушанию Церкви, кто засвидетельствован от народа как истинный пастырь Церкви, кто прежде самого себя подчинил полностью игу церковного закона. Например, о. Иоанн Кронштадтский многое изменяет в богослужении против церковного устава и этим, однако, не соблазняются, потому что видят здесь не произвол, а выражение действитель-ных духовных нужд сходящегося со всей Руси народного множества. Но пока ни личная совесть, ни свидетельство народа не дают пастырю такого дерзновения считать себя выра-зителем нужды общецерковной, он не должен вносить личное начало в сокращение служб, а присматриваясь к своей приходской или других приходов богослужебной прак-тике, должен придерживаться, наиболее разумного, отнюдь не умаляя всей продолжи-тельности богослужения, а лишь заменяя торопливость — пропусками, светские протя-женные молитвы — более церковными краткими, но за то увеличивая число стихир и т.п. Другое возражение против строя нашего богослужения: желают основываться уже не на условиях современной жизни, а под влиянием протестантов, — на ложном понимании слова Божьего. Говорят, что продолжительное богослужение есть лицемерное многосло-вие, и что Сам Господь заповедал не многословить в молитве. На самом деле в словах Христовых мысль та, что многословная молитва не заслуга. Это справедливо, и те, кто смотрит на молитву как на заслугу как на opus operatum, заблуждаются; но продолжитель-ная молитва нужна не для Бога, а для нас самих — рассеянных и косных, она согревает сердце человека и влияет на постепенное возникновение в нем религиозной настроенно-сти. Не вдруг в человеке, занятом житейскими делами, возжигается религиозное чувство, но для этого требуется продолжительная сосредоточенность на молитвенных помыслах и некоторые другие средства. Кто постоянно готов на молитвенные прочувствованные воз-дыхания и пролитие умиленных слез, тому нет нужды подолгу молиться для согревания сердца, а разве для большего и бóльшего духовного совершенства. Правильное понимание нами слов Христовых подтверждается другими Его словами: “бесы изгоняются молитвою и постом.” Неправедный судья и скупой друг уступили лишь продолжительным молени-ям, и Отец Небесный услышит вопиющих к Нему день и ночь. — Бдите и молитесь, да не внидите в напасть. — Сам Господь молился всю ночь. Апостол Павел, особенно уважаемый протестантами, также заповедал “непрестанно молиться,” и говорил о себе: “молясь всеусердно день и ночь”(1 Сол. 3:10). Корнилий угодил Богу тем, что подавал милостыню и “постоянно молился.” Св. Апостолы, поручив дьяконам внешние дела цер-ковного общества, так определили свое назначение: “мы же в молитве и служении слова пребудем.” Уклонения от исполнительности. Насколько легкое отношение к молитве вообще и в частности потворство обмирщен-ным вкусам современных христиан нехорошо отражается на богослужении, — в этом лег-ко убедиться. Войдите на престольный праздник в городской храм, и там, вместо глубоко содержательного строя православной всенощной, воспевающей словами Библии всю ис-торию нашего искупления, услышите лишь несколько концертов, да повторение дьякон-ских громогласных ектений, рассчитанное на занимание публики личностью священно-служителя. Все это неположенное стараются оправдать прихотливым вкусом городского народа, равно как и введенные в ущерб стихирам и псалмам многочисленные безграмот-ные акафисты, свидетельствующие о явном упадке богослужебного творчества и вкуса. Известно, что только два акафиста — Христу и Богородице, переведенные с греческого языка, отличаются высоким достоинством; терпимы еще переводные акафисты Успению и св. Николаю, да переделанные из униатских архиепископом Иннокентием. (Акафисты же святым и иконам Богоматери представляют собой повторение бессодержательных убла-жений, часто касаются нужд мирского житейского характера и в довершение всего явля-ются почти дословным и часто неосмысленным повторением один другого). Правда, они по плечу современным христианам, но мало служат их духовной пользе, а более соответ-ствуют религиозному утилитаризму. Совсем выводить их из употребления священник не должен, если это послужит к большому огорчению молящихся, но ему следует постепенно совершенствовать вкус последних уставным исполнением богослужебного чина и оби-ходными напевами: тогда они сами предпочтут лучшее. Во всяком случае, священник не должен ставить угождение вкусам, не только личным, но и обще — приходскому, конеч-ным правилом своих распоряжений по церковной службе, особенно в тех случаях, когда эти вкусы идут в разрез с церковным преданием, но последнее, то есть устав, считать бо-гослужебной нормой и по возможности ее поддерживать. Таковы главные свойства молитвы волевой — частной и общественной. Терпение, самопринуждение, церковность — вот ее свойства. Внимание ума. Вторая степень молитвы, молитвы ума, когда христианин достигает способности со-средотачивать свой ум, свое внимание на предметах молитвы. Внешним средством к тому, по мнению опытных в молитве и благочестивых старцев, служит неторопливое чтение молитв, с вдумыванием в каждую их мысль, чему пособием служит разделение черточка-ми каждого предложения в молитвеннике. Внутренние средства к стяжанию сего подвига, изложенные Отцами, собраны в “Добротолюбии” преосв. Феофана; эту книгу должно иметь в каждой церкви и по возможности в каждом иерейском жилище. Высшая степень молитвенного дара и средства к ее стяжанию. Высшая степень молитвы — это молитва чувства, когда молящийся живо чувствует или вполне переживает сам все заключающееся в содержании молитвы, — когда, при сла-вословии Бога, сердце его горит радостью; при воспоминании евангельских событий, умилением о Христе, скорбью о греховном ожесточении людей, а особенно, когда при чтении молитв, содержащих прошения или исповедь грехов, сердце его всей полнотою выливается в произносимых словах, являющихся в это время как бы его собственным тво-рением. Как же совершается переход к этой третьей ступени молитвы? Нужно прежде все-го остерегаться подражать западным учителям, допускающим непосредственное напряже-ние самого чувства, о чем так много толковали тамошние духовные писатели-сентименталисты. Православные богословы-аскеты очень неодобрительно относятся ко взглядам последних. Они справедливо утверждают, что человеку дана непосредственная власть и над действованиями воли и над вниманием ума, но не над чувствованиями серд-ца, каковую он получает разве на высших ступенях духовной жизни, а если кто вообразит, будто имеет ее в обычном естественном состоянии, то заблуждается, принимая физиче-ские ощущения за духовные чувствования. Действительно, если человеку недоступно сра-зу по одному желанию проникнуться умилением или страхом, то нервные натуры могут без труда создать себе те телесные ощущения, которыми обыкновенно сопровождаются означенные чувства, и вообразить, будто они достигли желаемых настроений. Самообман такого рода неминуемо ведет к прелести или духовному самообольщению, укоренение которого подчиняет подвижника духу бешеного самомнения и власти врага. Различение прелести от благодатного дара. Состояние прелести, являющееся плодом и иного рода уклонений от правильного прохождения подвига молитвы и вообще духовной жизни, познается по следующим своим проявлениям. 1) Подвижник, находящийся в прелести, после усердной молитвы, или восторженного чтения слова Божьего, или проповеди, или доброго дела, вместо ожидаемого покоя и внут-реннего мира, чувствует непонятное беспокойство и неясные ему сомнения, или раздраже-ние, или осуждение других, вообще — внутреннее расстройство, не сопровождающееся однако духом самоукорения и покаяния. 2) Не должно полагаться и на такие молитвенные и иного рода подвиги, личные и общественные (напр., богослужебные), которые удовлетворяя вкусу подвижников, причи-няют только одно огорчение его ближним и возбуждают в них, а затем и в нем самом, злобу и ссоры. Таково, например, слепое следование Уставу в совершенно неподготов-ленном приходе, резкие обличения в проповеди на первых же шагах пастырства, неуме-ренный пост, производящий раздражительность, семейные ссоры и т. под. 3) Не спасительна молитва, если подвижник услаждается не содержанием ее, а только продолжительностью, видя в ней доказательство силы своей воли и взирая на молитву, как на заслугу перед Богом, вопреки словам Христовым. 4) Не спасительна она и в том случае, когда молящиеся, а особенно пастырь, отделяя себя от общества, вопреки словам апостола (Евр. 10:25), и считая себя выше церковной нормы, горделиво измышляют собственные правила для келейной и даже церковной мо-литвы. Известно, что лукавый враг, когда обольщает ревностных послушников, то именно через внушение им больших, самочинных молитвенных правил, вместо положенных стар-цем. Бывает, что к таким подвигам является особенно беспримерное усердие, но оно под-держивается не чистой совестью, а тонким помыслом гордыни. Если избегать описанных искушений, то, при усердном и внимательном прохождении молитвенного подвига в храме и доме своем, пастырь вскоре будет награжден от Бога этим даром третьего, высшего рода молитвы. Правда, Господь иногда будет испытывать его смирение и лишать его чувства молитвенного умиления, чтобы он понял, что оно да-ется от благодати Божьей, а не от достоинств человека. Но все же в таких испытаниях Господь не надолго оставит пастыря, но облегчит его подвиг более, чем пустынножителям, имея жалость не только к душе самого пастыря, но и ко всем его чадам, которых молитвы и воздыхания приносит он к престолу Господню. Кто пожелает убедиться, сколь многих смиренных иереев и иерархов православного мира Господь обогащает сокровищем молитвы, тот пусть спросит у верующего народа о таких светильниках и, следуя его указаниям, он увидит, что в каждом городе, в каждом округе есть пастыри, молящиеся всегда со слезами, с восторженным умилением; дух их во время молитвы как бы выходит из тела и подобно огню исчезает в высоте небес, по слову псал-мопевца (Ис. 118). И мы хорошо знаем, что сила нашей Церкви, обладающей многими миллионами умов и сердец, основывается именно на этих смиренных молитвенниках, что именно они суть колесница Израилева и кони его.