Проявление пастырской жизни в деятельности.

Излагая основоположения пастырства с точки зрения жизни внутренней или аскетиче-ской, мы останемся не вполне понятными для читателей, пока не покажем, какими глав-нейшими проявлениями отразится раскрытый пастырский уклад аскетизма на пастырской деятельности, на церковно-общественной жизни, или говоря точнее, к каким проявлениям пастырства должна вызывать эта жизнь своих руководителей, как по ее современному состоянию, так и по некоторым, всегда присущим ей свойствам, предусмотренным уже в Откровении, когда последнее начертывает общие понятия о пастырстве не только в его существеннейшей, аскетической стороне, но и в его деятельных проявлениях. К этим двум заключительным отделам наших рассуждений присоединим и краткие указания на окружающую нас действительность пастырского делания. Правда, мы уже касались по-следней, но только по вопросу о том, насколько она является несоответствующей духов-ным нуждам паствы, когда обращается не к совести человеческой, а к приемам деятельно-сти мирской. Теперь же мы обратимся к тем не слишком многочисленным элементам со-временной пастырской жизни, которые заключаются в атмосфере действительной, рели-гиозной т.е. в совести. Мы привели несколько примеров такой жизнедеятельности; теперь посмотрим, представляют ли хотя бы эти примеры и подобные им элементы нашего пас-тырства качественную полноту, а если нет, то в каком отношении подлежат пополнению. — Итак, приступим к раскрытию богооткровенного учения об основных свойствах дея-тельности пастырской, как внешнему выражению пастырского аскетизма. Было пока-зано, что пастырская совесть обнимает собою в чувстве пламенной сострадающей любви всю паству, всех ее членов, радуясь их успехам в духовной жизни (Фил. 4:1) и скорбя об их несовершенствах, как о своих собственных. Понятно, что насколько в христианстве вообще все внешнее должно исходить всецело из внутренней жизни совести, настолько и во внешней деятельности пастыря должен отражаться именно этот всеобъемлющий характер пастырской совести. 1) Священник должен знаться с жизнью общества в ее целом, во всех ее сторонах, которые мало-мальски соприкасаются с совестью человече-ской. Для него не должно существовать двух разграниченных областей нравственной жизни пасомых — области светской и области духовной, 2) он не дожидается, пока жизнь, уложившись в формы обычной церковности, некоторыми своими течениями сама при-хлынет к его исповеданию или в его метрические книги: он первый должен сам идти навстречу жизни и возводить ее на “гору Господню.” Вот первое богословское основопо-ложение пастырской деятельности, достаточно ясно раскрытое в св. Писании и св. Преда-нии. Наиболее типическими изречениями Христа Спасителя относительно пастырской деятельности принято считать: 1) притчу о добром Пастыре, 2) притчу о заблудшей со-той овце, 3) наставления апостолам в нагорной беседе и при отпущении их на проповедь, 4) изобличения фарисеев, 5) прощальная беседа и молитва Божественного Учителя о Сво-их учениках. Затем, в св. Писании подобное же пастыреводительное значение имеет одна глава у Иеремии (23) и Иезекииля (24), прощальная речь ап. Павла к пресвитерам Эфеса (Деян. 20:17) и его послания к Тимофею и Титу. Мы не будем рассматривать каждый из священных отрывков в отдельности, но спросим, какому типу пастырства они более бла-гоприятствуют: 1) жизненному ли, или 2) тому, который вовсе чуждается всего мирского, удаляется от изучения светской мысли, светских идеалов? В ответ на это можно сказать, что едва ли не руководственною идеей библейского пастыреводительства является именно идея снисхождения до настроения пасомых, или обращаемых, та идея, которая придает единство всем приведенным евангельским повест-вованиям. Так, слова Христовы: “вы свет мира, вы соль земли,” сейчас же сопровождают-ся указанием на то, что зажечь свечу — мало для освещения горницы: должно свечу по-ставить на свещник. Ближе поймем мы смысл этих слов, когда соотнесем их с вводными словами к наставлению апостолам, посланным Спасителем на проповедь. Господь сжа-лился, что люди были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. И вот не ожидает, чтобы овцы сами пришли к Нему, но за ними вслед посылает апостолов: “моли-те Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою.” В этих словах, как и в словах о постановлении свечи на сосуд, сказывается та мысль, что пастырю недостаточ-но иметь высокое настроение духа и знание веры, но необходимо еще некое движение к людям, некое вхождение в круг их понятий, следование за ними по распутьям жизни, чтобы оттуда собрать их на Христову пажить (пастбище). Понимать эти слова, как отно-сящиеся только к апостолам, просветителям язычников, воспрещает нам христианское предание, которое в лице св. Иоанна Златоустого и других пастыреводительных отцов да, наконец, в богослужебном чине архиерейского служения единогласно относить эти слова Спасителя ко всем пастырям Церкви. Сам Господь дает ясно понять, что вхождение в понятия и жизнь людей не есть только дело миссионеров, но и всех нравственных руко-водителей духовной семьи. Он грозно изобличает фарисеев за то, что они, обойдя море и сушу, дабы обратить хотя бы одного и затем, возложив на него тяжкие бремена, сами не хотят и пальцем подвинуть, и, таким образом, являются виновными в том, что человек тот становится сыном геенны, хуже них самих. Насколько Господь представляет существен-ным в пастырской деятельности это вхождение к отделившемуся от духовности руслу жизни, — видно из слов Его о пастыре, оставляющем свое стадо в горах ради отыскания одной заблудшей овцы, найдя которую, он радуется о ней одной, более чем о 99-и неза-блудших; та же мысль высказывается в притче о женщине, нашедшей потерянную драхму, и отчасти в притче о блудном сыне, в сретение которого исходит милосердный отец, изда-леча узрев кающегося. Насколько широким со стороны обоих должно быть это отыскива-ние овец Божьих, Спаситель показал в Своей прощальной молитве и в притче о “добром пастыре,” сказав, что всех овец Его, которые не от двора сего, подобает Ему привести, и глас Его услышать, и будет одно стадо и один Пастырь. Божественный Учитель не стоит одиноким в ряду прочих провозвестников Откро-вения, представляя дело пастырства как исхождение на жизненные распутья и возведение оттуда заблуждающихся на правый путь спасения. Действительно, даже самый образ пас-тыря и стада, в который Он облек нравственно-руководительную задачу религиозных деятелей, почерпнут Им из Ветхого Завета, где этот образ имеет свое приложение ко всей истории домостроительства, начиная с благословения патриарха Иакова, продолжая речами Моисея, историей Давида и учениями мудрецов и пророков. Особенно наглядное развитие пастырского долга мы находим в 34 главе Иезекииля, где Бог укоряет пастырей народа, изрекая горе пастырям, которые пасут сами себя: “Не стадо ли должны пасти пастыри?” А они между тем “слабых не укрепляли и больной овцы не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, и потерянной не искали, а правили ими с насилием и жестокостью. И рассеялись они без пастыря и, рас-сеявшись, сделались пищею всякому зверю полевому. Блуждают овцы мои по всем горам и по всякому высокому холму и по всему лицу земли рассеялись овцы Мои, и никто не разве-дывает о них, никто не ищет их.” Итак, учение Библии, как ветхозаветной, так и новозаветной, ясно говорит о жиз-ненности пастырства. Но учением дело не ограничивается: эта идея сама воплощается в библейской истории; мало того, она и составляет сущность последней. В Ветхом Завете Господь Свои отношения к Израилю, кроме образа пастыря и виноградаря, представляет еще под видом отношений жениха, отыскавшего себе невесту и прилагающего тысячи забот о ее благополучии. Высшее раскрытие этой идеи находим в книге пр. Иезекииля. Но что в Ветхом Завете относилось к народу Божию, то самое Завет Новый распространяет по отношению ко всему падшему человечеству. “Все блуждали, как овцы, совратились каж-дый на свою дорогу,” — говорит Исайя о состоянии рода человеческого. И вот когда Гос-подь, по слову апостола: “оставив времена неведения, повелел всем людям покаяться,” то “Он не с неба призывал их к обращению и не в вихре бурь говорил им, но верный пред-возвещенному через пророков пастырскому правилу, он не только Сам сошел с небес на рассеяние путей человеческих, но вошел в самое естество наше, в нашу бренную плоть, Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни.” До конца продолжая Свое “Божест-венное снисхождение,” Он в учении Своем не предавал чуждую насущной жизни доктри-ну, даже не для того пришел, чтобы упразднить закон, но пришел прямо в овчий двор наличной жизни и ее-то поднимал до Себя, просвещая грубое сознание людей прит-чами и начиная Свою проповедь через восстановление того же самого света, который еще брезжился в человеческой совести: поэтому Он говорил о Своем учении, как о чем-то для всех известном: “покайтесь и веруйте в Евангелие.” Вот почему Он мог называть свои святейшие заповеди бременем легким и игом благим, потому что они не навязывали людям какого-либо чуждого их сердцу и их жизненным идеалам учения, не отрицали все-го доброго, что было дорого душам их прежде, но это-то добро и возводили к его вечному оправданию, так что новое иго христианства не отягчало душ; напротив, принятием его оправдывалось Божественное обетование: “обретете покой душам вашим.” Говорить ли о том, что апостолы Христовы остались верны завету своего Учителя и возводили ко Христу присущие людям надежды? Не блаженный ли Павел говорит: “Буду-чи свободен от всех, я всем поработил себя, дабы больше приобрести. Для иудеев я был, как иудей, чтобы приобрести иудеев... Для чуждых закона, как чуждый закона... Для не-мощных, как немощный, чтобы приобрести немощных. Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых” (1 Кор. 9:19-22; ср. 10, 33). “Кто изнемогает, с кем бы я не изнемогал? Кто соблазняется, за кого бы я не воспламенялся?” (2 Кор. 11:29). Обращаясь к Афинянам с проповедью о неведомом Боге, а к Евреям с учением о Новой Скинии и Первосвященнике по чину Мельхиседекову, апостол Павел и пастырей Церкви увещевает внимать не себе только, но и всему стаду, побуждая их к тому предсказанием о дальнейших бедствиях церквей; своего же возлюбленного ученика и сотрудника Тимофея он учит прилагать попечения о каждом роде людей: особенно учить старца, особо —юношу, особо — вдовиц, сообразно настроению каждого. Отцы Церкви держались того же пастырского приема. Так св. Григорий Богослов в знаменитом Слове о Бегстве ясно показывает, что ру-ководящим началом в пастырской деятельности должна быть не отвлеченная доктрина, преподаваемая по пунктам, а наличное состояние душ в его зависимости от бытовых ус-ловий, в которые они поставлены, и возведение душ от наличного состояния в благодат-ное. Сравнивая пастырскую деятельность с врачебным искусством, Святитель говорит (1:26): “Какой предлежит подвиг и какие нужны сведения, чтобы хорошо и других враче-вать, и самим уврачеваться, чтобы исправить образ жизни и персть покорить духу? Ибо не одинаковы понятия и стремления у мужчины и женщины, у старости и юности, у нищеты и богатства, у веселого и печального, у больного и здорового, у начальников и подчинен-ных, у мудрых и невежд, у робких и смелых, у гневливых и кротких, у стоящих твердо и падающих. — Поскольку общее тело Церкви, подобно одному сложному и разнородному живому существу, слагается из многих и различных нравов и умов: то предстоятелю Церкви совершенно необходимо быть вместе, как простым, относительно к правоте во всем, так сколько можно более многосторонним и разнообразным для приличного со вся-ким обращения, а равно способным к полезной со всяким беседе.” — Ту же мысль о про-никновении пастырского духа во все сферы нравственной жизни человечества раз-вивает и св. Иоанн Златоуст в “Словах о Священстве” (стр. 124 по изд. 1874 г.): “свя-щенник должен знать все житейское не менее обращающихся в мире и вместе с тем дол-жен быть свободен от всего более иноков, живущих в горах. Так как ему нужно обращать-ся с мужами, которые имеют жен, воспитывают детей, владеют слугами, обладают боль-шим богатством, исполняют общественные должности и облечены властью, то он должен быть разнокачественен.” Из приведенных изречений видно, что изучение окружающей жизни — вот первая задача церковного учителя и пастыря. Особенно важно узнать, что та же точка зрения лежит в основании даже канонических постановлений Церкви, а вовсе не понятие о самодовлеющем праве, как это бывает в жизни государственной, по необходимости руководящейся известным юридическим правилом: fiat justitia, pereat mundos. Вот, что говорит Иоанн Схоластик о правилах церковных: “Ученики и Апо-столы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа, а также и Церкви Его Святой архиереи и учители, при Апостолах и после Апостолов жившие, получив поручение пасти множество их иудеев и язычников, не полагали, что согрешающих должно терзать физи-ческими муками, как то предписывают гражданские законы, — ибо это представлялось им попечением мало разумным и весьма мало заботливым. Напротив, со всею готовностью сами подвергались за них опасностям и старались отставшее возвратить, заблудших и от-клонившихся от пути, — обгоняя, как добрый пастырь, а падших уже и низринувшихся в пропасть, — употребляя все усилия, извлечь оттуда; то, что уже сгнило на них и совер-шенно омертвело, отделяя весьма благоразумно и искусно духовным мечом, а надломлен-ное и растерзанное обвязывая некоторыми духовными врачеваниями и перевязками, — и таким образом больных возвращали благодатью и содействием Духа в первоначальное здравое состояние. Итак, дабы и последующие предохраняли невредимыми подчиненных им, некоторые из сих преблаженных Отцов, время от времени сходясь вместе, при содей-ствии благодати Божьей, собиравшей Соборы их, изложили некоторые законы и правила, не гражданские, но божественные, о том, что должно делать, что не должно делать, ис-правляя жизнь и образ деятельности каждого” (каждой вверенной души). Григорий Двоеслов все свое сочинение “О пастырском попечении” расположил в зависимости от этих-то духовных нужд, а именно: как должно учить богатых, как бедных, как униженных, как гордых, как молчаливых и как многоречивых, и т.д., и т.д. Искупи-тельное снисхождение Божие к роду человеческому, как бы повторяемое в пастырской деятельности Его служителями по отношению к пастве, таким образом, узаконено в хри-стианской практике через священное предание; оно же составляет любимое содержание богослужебных молитв, воспевающих Христа, “иже заблудшее, одичавшее в горах обре-тет овча, к Отцу приведет и своему хотению.” Так и в молитве по покаянном каноне чита-ет грешник: “оставих Тя, не остави мене, изыди во взыскание мое и возведи мя от пропас-ти погибели” и т.д. Наконец, когда архиерей возлагает на себя знак своего архипастырско-го достоинства — омофор, то диакон возглашает: “на рамо заблудшее взем естество, к Отцу и Богу вознесл еси.” Расширяя таким образом свое пастырское внимание далеко шире пределов, так назы-ваемой (в отличие от светской), духовной сферы, пастыри однако должны действовать мерами не гражданскими, как выяснено Иоанном Постником, но духовными. Этим само собою устраняется, как и отговорка о том, что вмешательство духовенства в свет-скую жизнь есть папизм (ибо папизм есть стремление действовать посредством мер госу-дарственных — поощрений и насильственной кары), — так и тщетное самооправдание духовенства, что оно-де лишено полномочий для воздействия на светскую жизнь, — так как для такого чисто духовного, воздействия никаких государственных полномочий не нужно, а только знание этой жизни и вера в действие благодатных сил пастырства, т.е. молитвы, примера и особенно учительства церковного, которое по преимуществу и может быть употребляемо для возведения всех сторон общественной и народной жизни к христианским началам. — Впрочем, если пастырь действительно овладел пониманием какого-либо направления нравственной жизни и интересов общества, то, и помимо учи-тельства в смысле проповедничества, в его власти остается полная возможность говорить о нем и в печати, и на уроках Закона Божия, и на исповеди, и в беседах с прихожанами по домам. А, все-таки, все ли средства сводятся к говорению? — спросят некоторые, верую-щие в действенность только государственной кары и наивно убежденные, что уничтоже-ние всякого неправомыслия зависит от последней, как значится и в одной магистерской проповеди на 2-е марта настоящего года, в которой проповедник, понося Толстовщину, выражает в заключение надежду от лица русского народа, что мирская власть положит конец этому вредному шатанию умов в России. Да, к говорению и примеру, ответили мы; иначе для чего бы называть пастырей служителями Слова (Лук. 1), а пастырство слу-жением слова? (Деян. 6:4) и кто не верит в силу слова, тот прекрасно сделает, если будет бежать от пастырского служения, как от пожара. Говорить ли при этом о том еще, как со-временное русское общество и народ уважают убежденное слово? И тот и другой разли-чают священников не по степени образования и не по положению их в епархиальной ие-рархии, а различают на проповедующих и молящих. Проповедник, мало-мальски про-никнутый жаром убеждения и искренности, принимается обществом, как пророк: после старцев он есть второго рода служитель веры, пред которым забываются чины и воз-расты и каждый чувствует себя только мирянином и учеником. Это уважение и послуша-ние возрастает тем сильнее, чем исключительнее пастырь опирается в своих действиях на силу благодатного слова, чем менее соглашается пускать в ход свои государственные полномочия. Говорят, что у нас не слушают проповедей, но это совершеннейшая неправ-да: лишают внимания не проповедь слова Божьего, проникающую во внутреннее настрое-ние паствы и умеющую угадать последнее и указать от него путь ко Христу, не проповедь, следовательно, лишают внимания, но словоизвержение с церковной кафедры, и притом часто такое, которого и расслышать невозможно.