Испытания пастыря.

Мы постарались показать, в чем заключается раскрытое в св. Писании зарождение пас-тырского духа и какие первые плоды его в церковной жизни. То и другое суть явления особенные, исключительные, представляющие собою по внешнему своему характеру не столько первую ступень постепенно поднимающейся вверх лестницы духовной жизни, сколько — некоторое предвкушение всего существа этой жизни, поэтический порыв в область “духа и силы.” Порыв этот останавливается при первых ударах или переутомле-ний, и тут пастырь входит, так сказать, в нормальные классы жизненной школы. Очарова-ние исчезает, остается лишь ясное представление конечной цели своих стремлений и сми-ряющее, а иногда тягостное сознание своей внутренней — личной и обще-приходской отдаленности от нее. Это сознание является при первых ударах: но неужели они могут так сильно повлиять на человека, уже к ним приготовившегося? Не самоотречение ли избрал он основным девизом своей жизни? — ведь он не ищет счастья, но подвигов: почему же упадок духа? Откуда унылость лица? Чем объяснить общую подавленность по охлажде-нии первых порывов? Здесь разгадку может дать лишь тот, кто собственным опытом прошел эти искусы. Дело в том, что помянутые удары падают всегда на ту сторону, на которую именно чело-век не ожидал, или которую одну он считал чувствительною, решившись терпеть раны на всех остальных. Он или тщательно оберегал эту Ахиллесову пяту или вовсе не знал об ее существовании у себя, — и вот по ней-то и раздается удар жизненного бича именно по тому месту, на котором выносить боль служитель Церкви не приготовился. Священная История раскрывает нам множество примеров того, как избранники Божии были бичуемы Его воспитывающим жезлом именно по единственному чувстви-тельному месту, и притом по большей части после минут вдохновенного восторга. Это-то их и повергает в то смиренное сознание своего недостоинства и безответственности пред Богом, которое вводит человека в благодатную жизнь. Таково повеление во всем покор-ному и непривязчивому даже ко своей родине Аврааму — изгнать одного сына в старости своей и затем принести в жертву другого, любимого; таков обман в браке долготерпеливо-го и многотрудного Иакова, ранее лишение любимой жены и наконец горестная потеря лучшего сына. Таковы же явления неблагородного коварства в жизни Иосифа и Моисея со стороны не врагов, но именно тех, кому они самоотвержением служили. Вспоминать ли еще жизнь Давида, Илии пророка, Иеремии, ап. Павла и прочих избранников, самоотвер-женно приготовившихся нести скорби за слово Божье, но встречавших горести не от вра-гов, а от тех немногих, кого они считали своими, и именно в то самое время, когда они с опасностью жизни творили им добро: ни один пророк не умирает вне Иерусалима (Лк. 33:13), — сосредоточия царства Божия. Здесь мы находим раскрытие в примерах истории того же дела Божественного ис-пытания и воспитания, которое перенес на себя Иов. Враг искал именно того, чтобы было особенно тяжело ему перенести и не сразу находил это, но ухищрялся в искусстве преодо-леть терпение праведника. Иов не был корыстолюбив и горд, не был пристрастен к свет-ским наслаждениям или к женщинам (Иов. 30:25-26; 31:7-34): только дорогого в жизни он и имел семью да светлую веру в победу правды над силой, он не боялся бы и смерти при сохранении этих двух богодарованных сокровищ: но их-то именно вырывает у него враг, “ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигало меня, и чего я боялся, то пришло ко мне. Нет мне мира, нет покоя, нет отрады” (3:25-26, ср. 13:20-23). — Тяжесть ударов заклю-чается именно в том, что они колеблют внутренние основания веры в силу Божественного закона; в этом смысл жалобных псалмов, как 38, 40, 72, — 20-й гл. пр. Иеремии и извест-ной жалобы Богу пророка Илии после коварного замысла неблагодарного и упорного ца-ря, искавшего убийством воздать спасителю народа от голодной смерти: “довольно уже, Господи, возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих... ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих избили мечом” (3 Ц. 19:4-10). Уязвляемые в самые нежные струны своего сердца, служители Божии посильно испыты-вали по мере сил своих то, что и Господь их, когда, подавляемый непроницаемой тучей мирового зла и оставлением от Бога, Он начал ужасаться и тосковать, и сказал им: Ду-ша моя скорбит смертельно” (Марк. 19:33), и затем в предсмертных муках возопил: “Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?” (Мф. 27:46). Благодать Божья как бы оставляет и теперь на время последователей Христовых, давая им вкусить ту муку, которая тогда остается на долю насадителя правды евангель-ской. Самый корень жизни его будто бы подсекается, он вдруг видит бессилие в жизни своих благодатных полномочий и даров, по крайней мере в той степени, в которой он их усвоил, и если ничто другое его не привязывало к жизни, то он совершенно задыхается, умирает от горя, и притом тем более с тягчайшею мукою, чем крепче и безраздельнее был он предан делу Божью. Напротив, те служители веры, которые принимались за свое дело не с отречением от всякой другой цели жизни, при первом испытании скоро падают и пе-реходят в разряд сакрификатов и либеллатиков, уверяются в невозможности исполнять церковные обязанности и, немного попечалившись, окончательно сливаются со служите-лями мира, лишь по внешним приемам деятельности причисляясь к проповедникам царст-ва Божия. Трагические моменты таких испытаний замечены даже вышеназванною непри-хотливою литературой, описывающей деятельность священника. Так, герой рассказа Ли-ванова встречает жестоко легкомысленное предательство со стороны дорогого ему и по-любившего было его народа, — когда явился расколоучитель; подобный ему священник в “Записках” Мещерского несет скорби от любимейшей для него школы. Романический герой повести “На действительной службе,” встречает наисильнейшего, хотя и пассивно-го, противника своим намерениям в лице давно возлюбленной жены, — а глубоко церков-ный тип “Соборян,” тип иерея-законника в лучшем смысле этого слова, является карае-мым за правду от церковной же власти, пред которой он так искренне благоговел. Конеч-но, авторы названных повестей не имели в виду показать приложение этого вечного зако-на жизни и едва ли подозревали значение последнего, но случилось то же явление, кото-рое по другим поводам указывалось в русской изящной литературе, именно, что художе-ственный гений помимо сознания автора через картины реальной жизни сам собою рас-крывает непреложные законы бытия. Главнейшие виды этих жизненных ударов, из которых слагается пастырское разви-тие, сообразны с характером Ахиллесовых пят человечества: ненависть или непонимание и неблагодарность паствы, вражда с родными по плоти, непонимание или намеренное преследование со стороны власти, или клевета сотоварищей. Отчасти они перечислены в предсказании Господнем Апостолам: “будут гнать вас, предавая в синагоги и в темницы, и поведут пред царей и правителей за имя Мое... преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят. И будете нена-видимы всеми за имя Мое” (Лук. 21:12-17). Чаще всего бывают печали от сотрудников по служению Слова и это надо предвидеть и по силам стараться предотвращать. Но прежде, чем коснуться наличных проявлений этого закона церковной жизни, исследуем, в чем за-ключается его значение и цель. Разочарованных идеалистов довольно видел всякий среди священников, но многие ли понимают значение этих жизненных ударов, по-видимому, столь принижающих нравственное сознание деятелей? “Чего ради пришла эта погибель?” спрашивает себя наблюдатель жизни, слушая плачевные жалобы униженных и оскорб-ленных пастырей, так часто навсегда лишенных необходимой в деле пастырском бодрости и даже веры в правду. Это уже не страдание добровольного отречения от жизненных благ, с чего начинается пастырский подвиг: нет, здесь крест, посылаемый отвне, здесь скорбь не только о своем несовершенстве, но гораздо более — о деле Божьем, о жестокой неблаго-дарности, наглости и коварстве человеческом, о кажущемся бессилии в жизни лучших, святейших намерений служителя Христова. Пусть не все падают под бременем этих скорбей, но посмотрите, как они влияют на деятеля: в лучшем случае восторженная ревность первых шагов сменяется терпением, твердостью и незлобием, но решимость на прежние могучие порывы большею частью исчезает. Даже на апостолах Христовых отражается это смягчающее и смиряющее дейст-вие жизненных испытаний. Не сразу можно узнать Сына Громова в кротчайшем Старце, писавшем Послание к Гаию и Госпоже, уже не огонь хочет он низвести с неба для попале-ния нечестивых, но одной любовью учит спасаться. Такая же мягкость и как бы согбен-ность замечается в последних Посланиях апостола Павла, напр., в Послании в Филимону, сравнительно с громоносными глаголами к Римлянам и к Коринфянам. Та же перемена и в духе слов Петровых. Смотреть ли на подобное явление, а следовательно и на причины его произведшие, т.е. удары жизни и разочарования, — как на зло, или как на добро? Слово Божие и жизнь согласно учат, что это добро, а не зло. Дело в том, что во все, даже добрые наши намерения входит много себялюбивого, страстного, от чего необходимо очистить благодатное призвание служителя Божия, как изгарь отделяется от чистого металла в пе-реплавлении, с чем и сравнивали пророки Божие испытание. Действительно, как ни безраздельно бывает молодой иногда человек предан своей идее, но эта его преданность, хотя и соединенная с решительною готовностью отдать свою жизнь за Христа, еще далеко не чиста от страстных примесей; мало того: она при всей своей искренности может бессознательно выходить из других, часто естественных побуж-дений, которые при встрече с иной обстановкой сложились бы в призвании совершенно иного характера, напр. в героизм воинский. Всякое дело, которому служат люди, едва ли половину их деятельности получает именно для себя, а другую половину его, или даже 99 сотых человек производит при несознательном служении своим собственным вкусам, страстям или прихотям. Вот почему говорили отцы: если иной монах слишком сильно стремится к небу, то надо держать его за ноги или даже стащить на землю. Так ли любил Моисей свой народ, когда убивал Египтянина сравнительно с тем, как следовало любить, как его научило любить продолжительное изгнанничество? То же самое значение имеет в жизни патриархов продолжительная бездетность, изгнание и жертвоприношение детей, пятеричные ошибки в назначении прав первородства и т.д. Да посмотрите и на тепереш-ние типы молодых ревнителей веры: разве они чужды страстного начала в своем религи-озном подвиге? Разве отстаивание пастырского авторитета не льстит в них беса гордыни? Разве стояние за правду пред старшими не приближается к чисто студенческому стремле-нию все делать по своему? Разве подавание пастырских советов и произнесение пропове-дей не надмевает сердца говорящих тщеславием? Разве не приходится замечать, что в священнослужении юные пастыри чувствуют себя не столько слугами таинств, сколько духовными начальниками народа, видят пред собою не Господа Бога, к Которому взыва-ют, но простолюдинов, мирян, которые благословляют? Итак, если бы оставить этих пас-тырей без вразумляющего жезла Божия, то конечно терния естественного, ветхого челове-ка заглушат в них семя благодати, а вместе с тем остановится и духовный рост паствы, который возможно поддерживать лишь силами внутренними, духовными, благодатными, а не искусственными (Кор. 4:2). Вот почему то же слово Божие учит, что терния пастырского служения не только не умаляют его пользы, не только необходимы для совершенствования пастырского дела, но они представляют собою самый рост последнего, в них-то именно и выражается дейст-вие благодати, как посредством воспитания самого пастыря, так и в непосредственном его значении для паствы. Подтвердим этот общий взгляд на действующую силу служения пастырского из Библии, а затем при помощи ее же рассмотрим его частные проявления в жизни, подтвердив его примерами истории и современности. Остановимся на двух только священных книгах — прор. Иеремии и на Послании к Коринфянам. Иеремия был по пре-имуществу пастырь народа, отождествивший свое благо с религиозным настроением па-ствы и переживавший его как свое собственное, почему Израиль и считал Спасителя за воскресшего Иеремию, опираясь, быть может, на известное видение Иуды Маккавея (2 Мак. 15:14-16). Ему суждено было встречать постоянное жестокосердие народа к пропо-веди закона Божия, он готов был усомниться в верности Божией и вот слова его вопля к Богу: “Ты знаешь, что ради Тебя несу я поругание. Обретены слова Твои и я съел их и было слово Твое мне в радость и в веселие сердца моего, ибо имя Твое наречено на мне, Господи, Боже Саваоф. Не сидел я в собрании смеющихся и не веселился; под тяготею-щею на мне рукою Твоею я сидел одиноко; ибо Ты исполнил меня негодования. За что так упорна болезнь моя и рана моя так неисцелима, что отвергает врачевание? Неужели Ты будешь для меня как бы обманчивым источником, неверною водою? На сие так сказал Господь: если ты обратишься, то Я восставлю тебя, и будешь предстоять пред лицом Мо-им; и если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь как Мои уста. Они сами бу-дут обращаться к тебе, а ты не будешь обращаться к ним. И сделаю тебя для этого народа крепкою медной стеной” и т.д. (Иер. 15:15-20). Здесь все: 1) и указание на первый энтузи-азм, 2) и на сменяющее его под ударами человеческой злобы уныние, 3) — и благоде-тельное значение этих ударов, как для: а) благодатного просветления самого проповедни-ка, так и для б) обращения к истине его непокорных слушателей. Как объяснить эту тай-ну? Действительно, как понять, что мучительный неуспех проповеди есть в то же время и успех, что болезненно переживаемые пастырем проявления жестоковыйности народной в то же время носят в себе семя грядущего духовного обновления паствы? Что касается духовного возрастания самого пастыря при помощи этих средств, то мы, пожалуй, легко поймем, почему горести и несчастия, принимаемые с покорностью, являются сильнейшим и незаменимым к тому средством, по слову апостола, что внутренний человек обновляется в нас лишь настолько, насколько тлеет внешний (2 Кор. 4:16), что искусство в нас произ-водится терпением (Римл. 5:3), и участие в святости Божией мы получаем лишь через на-казание (Евр. 12:10) и жить вечно можем не иначе, как сораспявшись Христу (Гал. 2:19-20). Все это, пожалуй, понятно, понятно и то, что прошедшая горнило огорчений спокойная и смиренная покорность Богу основательнее, чем первая восторженность новообращенных, как пишет Апостол к Римлянам: “ныне ближе к нам спасение, нежели, когда мы уверовали” (13:11): но как объяснить, что скорби и оплакиваемые нестроения могут быть полезны для паствы, для строения тела Христова, и притом непосредственно, а не в смысле только дальнейших проповеднических плодов той духовной опытности, которую стяжал скорбями сам пастырь Церкви? Что означают слова Христовы: “Если Меня гнали, будут гнать и вас: если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше” (Иоан.15:20). Какая связь между тем и другим? На это отвечает апостол Павел во 2-ом Посл. к Коринфянам: “смерть действует в нас, а жизнь в вас” (2 Кор. 4:12), т.е. духовное умирание пастыря дает жизнь не только ему, но и пастве: между ним и паствой существуют таинственные связи, передающие жизнь даже помимо отношений внешних, которыми, следовательно, далеко не исчерпывается область воспитательных воздействий пастыря, ибо хотя без них не обойдется отеческая любовь его, если она не самообольщение, но много ошибается тот, кто будет лишь по внешним своим отношениям судить о жизни паствы, никуда не поведет его такой взгляд, кроме как к иезуитизму. Напротив, как в отношении к нам возрождающей благодати высшею силою является Христова страсть. Его истощение, через которое живущие уже не для себя живут, но для умершего за них и воскресшего (2 Кор. 5:15): так и соработники Его на ниве Божьей (1 Кор. 3:9) столько вносят добра в жизнь, сколько имеют в себе духовной жизни. Внешнее общение, конечно, не будет покинуто ими, но всякий пастырь, сознательно наблюдающий свою деятельность, может удостоверить, что истинные успехи духовного делания его в пастве с математической точностью показывают собой не количество и ловкость употребленных им приемов, но показывают собою количество той духовной жизни, с которою он обратился к делу. Расположение внешних условий здесь решительно не причем: слово Божие не вяжется (2 Тим. 2:9), и Бог Сам дает уста и премудрость, чтобы противящиеся не могли отвечать (Лук. 21:15). Упомянутый выше слепец-старец, благословляя одного молодого монаха, по окончании курса, на общественную деятельность, а именно в смотрителя духовного училища, говорит: “Поезжай, работай, но духовной жизни не оставляй и помни, что никогда ты не сделаешь добра ни больше, ни меньше, чем сколько будет его в тебе самом.”