Свойство пастырской совести. Благодать хиротонии.

Мы сказали, что совесть пастыря объемлет собою всю паству, отождествляется с нею. Это значит, что отношение священника к нравственному состоянию своей паствы такое же, как и у всякого христианина отношение к собственной совести. У пастыря исчезает личная жизнь: он радуется духовным плодам своей паствы и плачет о ее падениях. Как женщина, сделавшись матерью семейства, теряет ощущение личной жизни и переносит ее в семью, как курица насыщается сытостью своих детей и, по-видимому, теряет инстинкт питания, когда едят ее птенцы, хотя сама наседка, высидевшись на гнезде, совершенно исхудала от скудости питания: так подобный же переход жизни или перерождение должно совершаться со служителем Церкви в таинстве священства, когда его, подобно брачую-щимся, обводя вокруг престола, венчают с Церковью, с его будущею паствой, для которой он является, таким образом, прообразующим Жениха Христа. Это, постоянно указываемая апостолами и отцами внутренняя связь служения пастырского с искупительным служени-ем Пастыреначальника (1 Петр.5:4), Первосвященника (Евр.4:15) — Христа — утвержда-ется тем крепче, что вышеупомянутое перелитие жизни пастырской в жизнь учеников или паствы отличается от всякого увлечения человеком своими занятиями, даже от материн-ского чувства — тем, что оно не ограничивается перевоплощением в естественный, обыч-ный ход жизни того общества, которому пастырь себя посвятил, но стремится вознести последнюю ко Христу — говоря точнее, вознести ко Христу “заблудшую найдет овцу, ко Отцу приведет и своему хотению.” Постепенное приближение духа ко Христу или постепенный переход от естествен-ной жизни к благодатной, в связи с подвигом пастырства (проповедью этого благодатно-го возрождения во Христе и с духовным слиянием себя с учениками), — это тема боль-шинства посланий апостола Павла; кроме того, она встречается в других книгах священ-ного Писания. Здесь всего лучше можно убедиться в аскетическом понятии о пастыр-ском служении в том, что успех последнего всецело обусловливается созиданием духов-ной жизни в совести самого пастыря; отсюда она свободно изливается и на паству. Высо-кие примеры такого духовного воплощения пастыря в жизнь своей паствы стоят пред на-ми. Такие святители, как Тихон Задонский, Стефан Пермский, Иоанн Златоуст, сам апо-стол Павел, и еще до явления благодати — Моисей, Иеремия и Иезекииль, конечно, не составляли себе искусственного плана для действий: единство последних по духу обу-словливалось всецело единством их постоянного настроения в смысле полного слияния их жизни с учениками. Действительно, все эти угодники были или прообразователями (Евр. 11:26; Мф.16:14), или продолжателями Христова подвига, заключавшегося в принятии на Себя естества человеческого и возведении его на первое блаженство. Итак, из каких же элементов состоит эта духовная, благодатная жизнь, перенесен-ная Христом и усвояемая сопастырями Его для передачи верующим? Вот основной вопрос пастырского богословия. Из двух начал: из 1) самоотречения, и 2) любви. Первое есть начало отрицательное, очищающее в нашей грешной душе простор для второго, второе — зиждущее, творческое*) . Из этих-то двух начал состоит пастырское настроение, и в них одних заключается успех пастырства, т.е. способность духовного рождения. Мы сказали, что из области естественной к этому закону благодатной жизни всего теснее примыкает настроение материнское: и подлинно, посмотрите, как даже здесь в области обычных от-ношений, не иное что, а именно это самоотверженное слияние существа любящей матери со своим чадом является из всех естественных сил наиболее могучим рычагом нравствен-ного отрезвления. Кому не известно, что порочный человек готов более повиноваться од-ному слову любви материнской, нежели целому арсеналу самых разумных убеждений людей, к нему равнодушных? Конечно, мы далеки от того, чтобы изгонять логику и дока-зательства из области нравоучения: нельзя отрицать, что влияние одной воли на другую усиливается при помощи науки, красноречия и т.п.; но ежедневный опыт может легко убедить каждого, что центр тяжести всякого нравственно воспитывающего влияния за-ключается в силе любви. Только этим и возможно объяснить, что одно слово святого, проникнутое пастырскою любовью старца, оказывалось действеннее риторских доводов, даже для тех, кому был неизвестен авторитет учителя благочестия. В том и смысл изрече-ния, что наша проповедь “не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы” (1 Кор. 2:4); в другом месте апостол грозил еретикам придти, чтобы испы-тать не слова возгордившихся, но силу (1 Кор. 4:19). Воля влияет на волю, когда выходит из самозамкнутости себялюбия и, отрекаясь от него, любовью и состраданием сливается с волею брата. На этом законе зиждется вера в наши молитвы друг за друга и молитвы за умерших. Подобным-то подвигом глубокой скорби о грехах наших в саду Гефсиманском и привел нас Господь в благодатное естество, когда “с сильным воплем и со слезами принес молитвы и моления Могущему спасти Его от смерти” (Евр. 5:7). Свою сострадающую любовь к людям Господь сравнивает именно с настроением любящей матери (Мф.23:37). Через этот подвиг сострадающей любви Он становится близок нам, становится не только примером святости, но и источником святой жизни, твердой опорой во всех искушениях. Сей-то подвиг определяет собою и сущность пастырства. Конечно, последнее не окан-чивается внутреннею жизнью священника, но проявляется во всех различных отраслях его деятельности, но внешнее само вытекает их совершившегося в его совести таинства и влияет силою не своею, а именно тем залогом внутренней благодатной силы, которая про-является в словах и деятельности пастыря. Мы увидим сейчас из Писания подробнее, что пастырское настроение состоит именно из этих двух элементов самоотречения и любви, — из них и в них оно рождается, или совершается и в них заключается. Как Христос Спа-ситель явился на землю, возлюбил нас прежде (1 Иоан. 4:19), когда мы еще были (грешни-ками) врагами (Римл. 5:8-11), и для сего умалившись и приняв образ раба (Фил. 2:7): так содержание Его земной жизни были любовь и самоотречение, ибо Господь помазал Его благовествовать нищим, послал исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать слепым прозрение и пленным отпущение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное (Лук. 4); и Он понес на Себе наши немощи и взял на Себя наши болезни (Матф.8:17). Таков же был и исход Его, о котором Он говорил: “неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?” (Иоан. 18:11) — исход страданий и любви, всех привлекший к подножию креста (Иоан. 12:32). Ту же участь, в посильной человеку степе-ни, проходит и пастырь: можете ли пить чашу, которую я пью? Спрашивает Пастырена-чальник у сослужителей, и поручает им пастырство под условием любви (Иоан. 21:16). Определив общий характер пастырского настроения, рассмотрим его зарождение, его деятельность в церковной жизни и конечный его исход. Говоря о зарождении в нас пастырской жизни, Божественное Откровение и здесь обращается к сравнению с чувством материнским, состоящим из тех же двух свойств: самоотречения или страдания и любви, как и пастырство, причем оба эти свойства взаимно обусловливают друг друга, так что, при появлении одного, возрождается к жизни и другое. Материнская любовь, предваряе-мая муками рождения, в них, конечно, получает свой источник. Эти муки побуждают женщину, жившую, быть может, весело и беспечно, вдруг потерять всякий вкус к личной своей жизни и жить единственно своими детьми. Подобное именно явление приводится Св. Писанием для объяснения духовного пастырского возрождения учеников Слова. Женщина, когда раждает, терпит скорбь — говорит Господь: потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять и возрадуется серд-це ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас (Иоан. 16:20-22): здесь речь о свойст-вах и действии апостольского, пастырского возрождения в душах самих апостолов, но и зарождение нашей жизни в слушателях Слова совершается не иначе, как чрез ту же муку внутреннего самоотречения, самопожертвования: “дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос!” (Гал. 4:19 и 2 Кор. 13:4), восклицает Его апостол. Как ближе понять это духовное рождение? Мы сказали, что созидающею силой духовного рождения бывает любовь, но самая любовь, чистая и учительная, может ро-диться в нас не иначе, как путем внутренней смерти, путем страдания. Как первая лю-бовь супругов возгорается до высшей степени, когда оставит человек отца своего и ма-терь свою (Быт. 2:24), или как сказано в псалме: “слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое и забудь народ твой и дом отца твоего” (Пс. 44:11): так точно и напряжение духов-ной любви является лишь плодом: 1) мучительного отречения от жизни для целей мир-ских, и 2) самоотверженного посвящения себя Богу. В этом именно смысле пр. Иере-мия сравнивает удаление Израиля из Египта в бесплодную пустыню за Господом и после-довавший затем религиозный его энтузиазм с первою любовью новобрачных, когда во второй главе говорит от лица Божия: “Я вспоминаю о дружестве юности твоей, о любви твоей, когда ты была невестой, когда последовала за мною в пустыню, в землю незасеян-ную. Израиль был святынею Господа, начатком плодов Его.” Такое же отречение от род-ства и привязанностей земных должны были испытать для сочетания с Богом, для рожде-ния духовного: Авраам (Деян. 7:3), Иосиф (Пс. 104:17-24), Давид и все апостолы (Мф. 19:27). Для многих, призываемых к Богу, это духовное рождение пастырское соединено было с такими муками отречения от жизни, что они усиленно от него отрекались, как Моисей и Иеремия, жаловавшийся Богу на мучительность этого духовного прозрения; но в этих самых жалобах мы видим и проявление второго элемента пастырства, той снедаю-щей любви, которая в самых исповеднических муках находит наслаждение и потому не дает человеку возможности отречься от своего призвания: “Ты влек меня, Господи, и я ув-лечен; ты сильнее меня, и превозмог, и я каждый день в посмеянии, всякий издевается надо мною. Ибо лишь только начну говорить я, — кричу о насилии, вопию о разорении; потому что слово Господне обратилось в поношение мне и в повседневное посмеяние. И подумал я: не буду я напоминать о Нем, и не буду более говорить во имя Его: но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удержи-вая его, и не мог” (Иер. 20:7-10). Унижение, и позор, и мука предваряют проповедь о Боге “в собрании великом” по смыслу псалма 21, где эта проповедь является непосредствен-ным плодом мучения. Тот энтузиазм религиозной любви, который является плодом по-священия себя Богу, описан всего картиннее в книге Песни Песней. Только жалкая неспо-собность понимать духовную жизнь и скудость в библейской начитанности) возбуждали подозрения против духовного характера этой книги. Кто был хотя один день пастырем Церкви, тот понимает, с какою художественною жизненностью переданы там оттенки церковно-религиозного чувства: тот увлекающий восторг, то забвение всего, кроме бого-преданных духовных чад, та бесконечная нежность, тот опасливый трепет за души (“до ревности любит дух” Иак. 4:5), та неспособность на миг отделиться душой от своей таин-ственной обручницы — Церкви, одним словом все те чувства, которые испытывает пас-тырь во время самого посвящения и первых шагов пастырской деятельности, пока не за-тмил дара благодати священства, полученного в хиротонии. Тут ему становится понятным и обрядовое сходство последней с союзом брачным по подобию тех чувств всепрощаю-щей, горячей любви, которые соединяют как мужа с женой, так и священника с паствой. Понимает он, почему и Отцы Церкви, столь далекие от всякой чувствительности, так лю-били вспоминать это подобие словами кн. Песни Песней, соображая духовное с духов-ным. Может быть читателю покажется, что мы слишком далеко пошли в область отвле-ченного? В таком случае отвечу ему, как будущему пастырю: “не понимаешь ныне, ура-зумеешь же потом.” Но возвратимся к наличной жизни и дадим место могущим возник-нуть недоумениям. Да бывает ли теперь такое таинственное рождение духовной любви в таинстве священства? Отчего о нем ничего не пишут и не говорят теперь? Неужели гро-мадное большинство принимает священство неправильно? И тому подобное. То, как неправильно смотрит на самую задачу пастырства большинство его канди-датов, мы видели раньше: истинные пастыри, которых у нас, конечно, немало, вырабаты-ваются, к сожалению, вовсе не школою и не школьными воззрениями, а самой жизнью, и они, надеемся, не иных воззрений держатся. Если же к этому прибавим, что и сущест-вующие-то в представлении кандидатов священства религиозные идеалы далеко не всегда идут далее теоретических представлений, ибо далеко не все они принимают священство по призванию, но многие из-за куска хлеба: то поймем, почему практика для нас вовсе не может служить в данном случае показанием правильного хода дела, являясь почти сплош-ным от него уклонением. — Но нам могут поставить такое возражение: хорошо, я имею намерение и решимость самоотверженно отдаться служению Богу и подавлять на всяком шагу искушения себялюбия и гордости, но неужели во мне действительно появится такая горячая любовь и притом несомненно еще любовь не к кому другому, а к своей пастве? Я готов верить в благодать хиротонии, но такой могучий переворот для меня является реши-тельно загадкой. — Подобные возражения у нас возможны потому именно, что любовь к людям посторонним и горячее участие в их нравственном благосостоянии кажутся нам, при современном строе жизни, по преимуществу недосягаемыми добродетелями, а кажут-ся они нам таковыми по той причине, что, несмотря на постоянные современные издева-тельства над средневековым византизмом, на самом деле весьма почтенным, хотя и не совершенным мировоззрением, наше религиозное сознание, к сожалению, воспитано со-вершенно в направлении этого исключительно отрицательного склада духовного самораз-вития, исчерпывающегося в одной борьбе со страстями и мало знающего о положитель-ных плодах царствия Божия, о той жизни радостной любви к людям, которая заповедыва-ется первыми стихами большинства апостольских посланий и проникает собою как про-поведь Вселенских учителей, так и богослужебную литературу. — Подобное обнаружение любви Божьей находит почти современный нам христи-анский поэт (Ал. Толстой) даже в жизни природы, если созерцать ее очами отрешенности от мирских страстей и духовного единения с Господом: “Меня, во мраке и пыли Земли влачившего оковы, Порывы духа вознесли В отчизну пламени и слова. И с горной выси я сошел Обвеян весь ее лучами, И на волнующийся дол Взираю новыми очами. И слышу я, как разговор Немолчный всюду раздается И сердце каменное гор С любовью в темных недрах бьется, Клубятся медленные тучи, И под древесною корой С любовью в листья сок живой Струей подъемлется певучей. И вещим духом понял я, Что все, рожденное от Слова, Лучи любви кругом лия, К Нему вернуться жаждет снова, И жизни каждая струя, Любви покорная закону, Стремится силой бытия Неудержимо к Божью лону. И всюду звук, и всюду свет, И всем мирам одно Начало И нет на свете ничего, Что бы любовью не дышало”. В жизни человеческой не все дышит любовью, но все призывается Христом к любви. Это призвание отыскивает Его служитель во всех явлениях нравственной жизни паствы, со-зерцаемой с точки зрения ее идеала, — и он всецело отдается на служение последнему с восторженным увлечением первой любви духовной, благодатной. Кто еще не убедился подобными поэтическими изображениями первого энтузиазма духовного просветителя, тот пусть узнает еще более удивительное. Дело в том, что Гос-подь облегчает тяжелый крест пастырства не только тем, что пробуждает пастырскую лю-бовь с такою силою на первых шагах служения Церкви, но и пастве или слушателям вла-гает сначала и любовь, и доверие, и даже восторженное благоговение к Его служителю. Великими проповедниками были такие Святители, как Григорий Богослов, Иоанн Злато-уст или Дмитрий Ростовский, но едва ли не сильнейшим духовным восторгом проникнуты их слова при вступлении на паству. По содержанию этих слов видно, что и народ их встретил с восторгом, что он сразу усвоил их любвеобильное пастырское попечение. Да не тот ли мгновенный восторг народа встретил первые слова проповеди самого Пастырена-чальника и Его Апостолов, в обоих случаях сменившийся впоследствии или ненавистью, или холодным равнодушием большинства? Не о первых ли по преимуществу порах про-поведнического служения Господа говорится, что множество народа слушало Его с ус-лаждением (Марк. 12:37), что народ отовсюду сбегался слышать слово Божье (Лук. 5) не тогда ли рыбаки бросали сети свои и дома родителей своих, чтобы идти во след новому Учителю? те самые рыбари, которые затем с той же легкостью разбежались от Него в день испытания? — Но вот их освятила благодать, чтобы продолжать дело своего Божествен-ного Наставника и испытать на себе Его участь, согласно Его пророчеству. Что же? Их первая проповедь побуждает креститься сперва 3000, а потом 5000 людей; а духовная ра-дость о славе Божьей делает их совершенно нечувствительными к первым гонениям фари-сеев, ибо, конечно, не эти последние, не внешние для Церкви враги, а жизнь самой паствы готовила им самую горькую чашу страданий, как и Моисею не упорство Фараона и его угрозы, а дальнейшее уже неразумие Израиля в пустыне, доводившее его почти до отчая-ния. Апостол Павел точно так же упоминает о первоначальном духовном озарении учени-ков, даруемом им на первых порах общения со служителем Слова, в послании к Галатам: “хотя я в немощи плоти благовествовал вам в первый раз, но вы... приняли меня как Анге-ла Божия, как Христа Иисуса. Как вы были блаженны! Свидетельствую о вас, что если бы возможно было, вы исторгли бы очи свои и отдали мне” (4:12-15). Вот как далеко про-стирается подобие участи пастырской с жизнью семейною, где, так называемая первая любовь или первый месяц представляют собою явление, весьма родственное, почему к ней и приравнивает пророк духовную ревность выведенных из Египта иудеев, как мы слышали раньше (Иер. 2). — И Господь поныне не лишает Своих служителей такого дара взаимной духовной любви на первых порах их служения, и опытные в духовной жизни старцы это знают. К одному из них явился однажды молодой пастырь через год после сво-его посвящения при переходе на новое место, как ему казалось изгоняемый или выживае-мый за правду. Старец, простой монах-самоучка из крестьян, ослепший через несколько лет по вступлении в обитель совсем молодым человеком и подвизавшийся в монашестве около тридцати лет, беседовал о спасительной силе скорбей и несчастий, перенеся кото-рые человек приобретает ничем не возмутимый внутренний мир и радость. “Я так теперь всегда доволен и радостен, как никогда не бывал, будучи мирянином — говорил он. Сле-пота моя меня не только не огорчает, но напротив, — я всегда с искренним усердием про-шу Господа, чтобы Он навсегда меня оставил слепым, дабы я, не развлекаясь суетою раз-нообразных зримых вещей, мог духовным зрением углубляться в созерцание Его судеб. А ведь сначала как я скорбел о потере зрения, как плакался Богу на свое горе: видно Господь лучше нас понимает, откуда мы стяжаем истинную радость.” — А мне, батюшка, такая духовная радость дана без подвигов, отвечал собеседник в самом посвящении, и это меня весьма смущает, потому что я иногда в этом вижу обольщение (прелесть), ибо знаю по Отцам, что добрые дела трудом делаются и скорбями приобретаются. У меня как будто и есть скорби отвне, да я их не чувствую, и все весел: вероятно это искушение врага. “Нет, мой милый, отвечал старец: скорби тебе предстоят еще, и великие скорби, а этой радости не смущайся, — просто Господь хочет тебя привязать к Себе, чтобы ты потом не отступал от Него, не впадал в уныние.” — Мысль старца о такой цели Божественного промышле-ния понятна: ею же, конечно, руководился Дух Божий, когда, по свидетельству Деяний Апостольских, ниспосылал дар пророчества и дар языков новокрещенным, еще ни в чем не подвизавшимся, а только расположившим сердца свои к принятию евангельских глаго-лов. Длинная, тяжелая борьба предстоит служителю Слова: что противопоставит он миру, с которым нужно бороться, если не воспринятое свидетельство Духа — Обличителя мира (Иоан. 16:8)? Какими духовными ощущениями будет он подавлять предсказанные пасты-рям обуревания врага (Лк. 22:31) и печали за слово (Иоан. 16:20), если бы он не воспринял ощущений благодатных, если бы Господь не дал ему предвкусить радости общения с ним, торжествующей над всяким лишением и мучением от мира? Без подвигов и трудов, за одну решимость жить для Бога, Господь в благодати священства дает человеку вкусить того величайшего дара взаимной любви духовной, в коем будет заключаться наше вечное блаженство в будущей жизни. Вкусив сего дара, пастырь имеет возможность взирать на все явления жизни “новыми очами,” т.е. все их сцепления объяснять не по обычным веще-ственным соединениям случайных причин и следствий, но с точки зрения вечной борьбы злого и доброго начала, мира и Христа, и победы Христовой над миром. Может быть, са-мое ощущение любви, а особенно взаимная любовь паствы, удаляется от него на время, дабы он возвратил их уже подвигом упорной работы над своею духовной жизнью, но соз-нательная убежденность в несокрушимую действенность благодати, благодатной любви останется при нем. Он будет стремиться воссоздать в себе и вокруг себя эту любовь, как единую достойную цель жизни, и искать ее, как невеста скрывшегося от нее на время же-ниха Песни Песней. На этом закончим письмо, в котором мы постарались раскрыть общее понятие о духе пастырском и затем, в частности, — свойства его зарождения в человеке через при-нятие благодати священства; свойства эти — самоотверженная решимость отдать всего себя на служение Христу и Церкви, а плод ее — дар горячей духовной любви к пастве и притом по большей части — любви взаимной. Дары эти еще не окончательные, но, как данные отвне — подготовительные и часто временные, ради усвоения человеку опытной веры в силу благодати для победоносной борьбы с миром и через то упрочения сих даров, как уже постоянных, неотъемлемых свойств истинно-пастырского духа.