В это время у славян по соседству с эстами, ливами и латышами уже были центры с высокоразвитой христианской культурой, например Полоцк, город, где с 992 г. существовала епископская кафедра. В XII в. в этом городе со 100-тысячным населением было 17 православных мужских и женских монастырей и 15 церквей. Такая же картина наблюдалась в Витебске, Пскове и Новгороде^[29]. Посещая эти города, эсты, ливы и латыши знакомились с христианством, некоторые принимали православие. Генрих Латвийский отмечал, что толовские латгалы (проживавшие в районе Валка и Валмиера) приняли православие еще до 1207 г. ^[30]

Из хроники Генриха Латвийского мы узнаем, что в Герцике было несколько православных храмов, которые позднее разграбили немецкие рыцари^[31]. Сохранились сведения о полоцкой княжне по имени Рогнеда-Горислава, ревностной христианке, проживавшей в Краслове и вышедшей замуж за киевского князя. Она, конечно, не могла обойтись без храма в родном городе.

К XII в. на территории Латвии, на берегу Даугавы, возникли два зависимых от Полоцка княжества — Герцикское (Ерсикское) и Кокнесское^[32], где православие прочно укоренилось среди местного населения и церкви посещались не только торговыми людьми и дружинниками князей, но и местным населением. По-видимому, это обстоятельство значительно способствовало распространению православия на юге Эстонии и севере Латвии среди эстов и латышей. Папа Климент III в своей булле к Бременскому архиепископу прямо говорит, что епископство Икскюльское (Икскюль расположен на Двине, в 25 км от Риги) образовано на территории Руси. Генрих Латвийский упоминает, что в 1210 г. русские крестили некоторых эстов в Отепя и обещали прислать священников для крещения остальных, но обещания не выполнили. Позднее эстонцы приняли католических священников из Риги, которые их крестили^[33].

Русские князья, налагая дань на прибалтийские племена, не затрагивали их религиозной и внутренней политической жизни, не принуждали в вопросах веры. Православие не распространялось насильно, к нему присоединялись только те местные жители, кто сам изъявлял желание принять христианскую веру, и такие случаи были не редки. Известно, что уже в первой половине XII в. в Новгородской и Псковской епархиях существовали правила, какими следовало руководствоваться при оглашении новокрещеных эстов^[34]. Так, в ответах епископа Новгородского Нифонта на вопросы Кирика предписывается начать оглашение чудина наравне с болгарином за 40 дней до крещения^[35], значит, уже во времена епископа Нифонта (1130–1156) среди эстов были случаи обращения в православие.

О большом религиозном влиянии православных славян на эстов и латышей свидетельствует и то обстоятельство, что в языке этих народов, особенно в диалектах юго-восточной Эстонии и Латвии, издавна укоренились русские слова, относящиеся к религиозным понятиям. Например, в латышском: boznica (божница), kristit (крестить), krusts (крест), krustmдte (крестная мать), gavit (говеть), klanities (кланяться), zvans (звон, колокол), zvanit (звонить) и др.; в эстонском: rist (крест), ristima (крестить), nдdal (название семидневной недели) и др. Калькой русских слов являются наименования некоторых дней недели (вторник, четверг), слово «raamat» (книга) — заимствование славянского слова «грамота» через русских монахов и священников, ведь своей письменности у эстонцев тогда еще не было.

Г. Трусман, рассматривая древние верования эстов на основании эпоса «Сын Калева», приходит к выводу, что их языческая религия не знала борьбы между добром и злом. Эти два начала хотя и присутствовали, но эст не чувствовал большой зависимости от них, потому что каждое из них имело свою сферу действия и мало соприкасалось с человеческой деятельностью. Добро не выступало в роли грозной карающей силы, а власть владыки царства теней столь же мало распространялась на живущих на земле. Эст не был стеснен в обычной жизни постоянным вмешательством сверхъестественных сил в его верования, и потому они носили оптимистический характер. Г. Трусман, сопоставляя эти выводы с представлениями, которые предлагало эстам католичество (например, о жестокой, неминуемо карающей деснице Бога), отмечал их значительное отличие, что и вызывало сопротивление эстов при католическом крещении^[36]. Кроме того, местные племена жили по законам родовых и семейных отношений, не обращали «внимания на канонические различия в родстве кровном или свойстве и безразлично брали себе в жены вдов братьев»^[37]. Католики требовали развода браков с близкими родственниками, и эсты шли на вынужденные уступки. Но при первой же возможности, как это было в 1222 г. после одной из побед над Орденом, они смыли католическое крещение и «вновь приняли к себе жен, отпущенных при принятии христианства»^[38]. Эти обстоятельства, касавшиеся совместимости семейных обычаев с каноническими требованиями, были предметом особой заботы Римских пап, причем в ряде случаев католикам пришлось поступиться своими принципами. Так, в 1236 г. было дано разрешение жениться на женах братьев, если последние не оставили детей.

Православие как вероисповедание, пронизанное духом милосердия и терпимости, унаследованного от первых христиан оптимизма и веры во всепрощение Господа, было ближе эстам, как и славянам. Языческие верования славян мало чем отличались от верований эстов и латышей и характеризовались таким же оптимизмом и верой в добрые начала. Это несомненно способствовало пониманию и восприятию православного вероучения при крещении. При общении с русскими христианами языческие племена Прибалтийского края проникались интересом к новой вере.

Можно с большой долей справедливости утверждать, считал Г. Трусман, «что значительная часть туземцев края гораздо лучше была знакома с христианством в форме православия, чем в форме католицизма»^[39]. Но для окончательного утверждения подобного вывода, продолжал ученый, еще «недостает прямых исторических данных»^[40]. Осторожность, проявленная Г. Трусманом,— это результат того, что в конце прошлого века история и археология Прибалтийского края были мало изучены. Впоследствии исторической наукой было достоверно установлено, что первым христианским вероисповеданием, которое стало распространяться в Прибалтике, было православие. Однако некоторые западные ученые отмечали, что исповедники греческой веры хоть и были первыми провозвестниками и распространителями христианства в Лифляндии, не стремились к обращению всего местного населения^[41].

О первоначальном распространении православия в Прибалтийском крае писал в «Истории Русской Церкви» митрополит Макарий (Булгаков), отмечая, что «в Лифляндии, пока страна эта находилась под властью князей русских, с половины XII в. существовали по реке Двине русские крепости с православными церквами, и обращено было (в 1209 г.) к православию несколько коренных жителей, хотя они вскоре, к сожалению, принуждены были принять латинство» ^[42].

С заявлением авторитетного церковного историка о малочисленности обращений в православие коренных жителей Ливонии справедливо не соглашался протоиерей И. Беляев^[43]. Достаточно многочисленны также свидетельства Генриха Латвийского о православии местных жителей до прихода немцев^[44]; красноречив и тот факт, что «на могиле около Пюхтиц найден каменный новгородский крест XII–XIII вв.» ^[45] Но нельзя не упомянуть и о точке зрения А. Риттиха. Он, ссылаясь на исследования Е. П. Буша, считал, что «в Эстляндию и на соседние острова христианство водворено шведами и преимущественно датчанами» ^[46]. После окончательного завоевания Прибалтийского края немецкие рыцари вытеснили оттуда православие.

В отличие от западных проповедников христианства русские православные священники действовали в духе любви и мира, кротостью и убеждением, без всякого насилия и принуждения. Эту черту православного миссионерства в Прибалтике подчеркивали практически все авторы, писавшие на эту тему. «Финские народы Древней Руси были просвещаемы светом Евангелия особым путем: не мечом и огнем, не грабежом и обманом, не лестью и насилием, как вторгалось в Ливонию и Финляндию римское католичество» ^[47]. По словам епископа Павла, обращение эстов в православие проходило в «чисто апостольском духе» ^[48]. Такой стиль миссионерства всегда и везде был характерен для русского православия. Об этом ярко и точно писал архиепископ Филарет (Гумилевский): «В России евангельская проповедь также не опоясывала проповедников мечом, не проливала крови, не зажигала костров; греческий проповедник приходил к Владимиру не с войском, а с картиною Страшного суда Божия; он имел дело только с душой; сила его заключалась только в силе Слова Божия; он вводил совесть в права ее над страстями и заблуждениями; не требовал земных выгод; проповедь его не отягчала никого новою земною властью сверх одной законной» ^[49]. Замечание немецкого историка XI в. Адама Бременского о характере западного миссионерства позволяет сравнить два пути приобщения к вере. «Прибалтийские славянские племена, без сомнения, давно были бы обращены в христианскую веру, если бы не препятствовало тому корыстолюбие саксонцев, которых душа больше чувствует охоты к десятинам, чем к обращению язычников. Они новообращенных христиан в Славонии сперва возмутили корыстолюбием, потом, покорив, довели до бунта жестокостью, и теперь, домогаясь только денег, нерадят о спасении тех, кто и захотел бы уверовать» ^[50].

Нет данных о том, что кто-нибудь из русских князей насильно навязывал христианство местному населению, «русские князья придерживались присущей православию терпимости» ^[51] и, довольствуясь получением согласно договорам причитающейся дани, оставляли местному населению свободу выбора вероисповедания. Н. М. Карамзин в «Истории государства Российского» особенно подчеркивал, что Ярослав Мудрый, собирая дань с жителей Эстонии, не хотел насильно обращать в христианство эстов, и это расценивалось историком как «благоразумие достохвальное, служившее примером для всех князей российских» ^[52]. Далее Н. М. Карамзин повествовал о господстве полоцкого князя Владимира до самого устья Даугавы, «власть его над южною Чудскою землею была вообще столь известна, что благочестивый старец Мейнгард, усердный немецкий католик, приехав около 1186 г. с купцами немецкими в Ливонию, просил у него дозволения мирно обращать тамошних язычников в христианство, на что Владимир охотно согласился, не предвидя вредных следствий, которым скоро надлежало открыться для России от властолюбия пап и духовенства римского» ^[53].

Но в 1212–1216 гг. Владимир, видя, что католики обращают местных жителей в христианство не крестом, а огнем и мечом, хотел исправить свою ошибку^[54] и назначил свидание папскому епископу Альберту на берегу Даугавы близ Кокнесе. Епископ Альберт приехал на встречу вместе с изгнанным из Пскова князем Владимиром Мстиславичем,
с рыцарями и купцами. Князь полоцкий Владимир говорил Альберту, чтобы он не тревожил язычников и не принуждал их креститься насильно, что немцы должны следовать примеру россиян, оставляя эстам и латышам право верить Христу Спасителю или не верить. «Нет! — ответил с жаром епископ.— Совесть обязывает меня крестить идолопоклонников: так угодно Богу и папе!» ^[55] Владимир грозился обратить в пепел Ригу и в гневе обнажил меч, но друг Альберта Владимир Мстиславич уговорил его сменить гнев на милость. Позднее полоцкий князь все же решил выгнать немцев из края, но, как пишет Н. Карамзин, «упал мертвый в самую ту минуту, как хотел сесть на ладью и плыть к устью Двины, чтобы осадить Ригу» ^[56]. Эти события способствовали тому, что немецким рыцарям удалось укрепиться в крае. Вскоре после смерти полоцкого князя Владимира князь новгородский Мстислав, узнав, что рыцари грабят жителей западной Эстонии, вместе с псковским и торопецким князьями собрал 15-тысячное войско и дошел до самого Балтийского моря, но нигде не встретил немецких рыцарей, которые, действуя осторожно против сильного, заблаговременно вернулись в Ригу.

По археологическим находкам и тем отрывочным сведениям, которые имеем из летописей, мы вправе предположить, что православие в Эстонии и Латвии в XI–XII вв. было распространено шире, чем это принято думать. Ни летописцы, ни историки не комментировали, например, причины, по которым полоцкий князь с такой легкостью разрешил католическому монаху Мейнгарду проповедовать среди местного населения христианство, а впоследствии пожалел об этом. По всей вероятности, князь находил это совершенно естественным и богоугодным делом, поскольку привык к тому, что православные монахи проповедовали среди местных жителей христианскую веру, особенно в юго-восточной Эстонии, в верхнем течении Двины, по соседству с Псковом, Изборском и землями полоцкого князя, и это не вызывало никакого сопротивления со стороны местных жителей. Мирная проповедь Слова Божия предполагала благочестивый пример и терпение, а плохое знание местных наречий, отсутствие грамотных людей и веками укоренившиеся среди местных жителей языческие представления делали распространение христианства подвигом трудным, требующим усилий нескольких поколений подвижников.

Стремление эстов и латышей в трудные моменты обращаться за помощью к Руси (на что неоднократно указывали историки) объясняется не только добрососедскими экономическими связями, уходившими
в далекое прошлое. По разным причинам у эстов были и ссоры с соседями, не раз предпринимались и взаимные грабительские набеги, но к концу XII в., следуя примеру святых апостолов, православные монахи из Пскова, Полоцка и Новгорода мирным словом уже сделали большое дело и православие в Прибалтийском крае пустило здоровые и прочные корни. Понимание этого явления мы можем найти даже в литературных произведениях, например в эстонском эпосе «На реке Юмера» («Umera joel»). Римские папы в своих буллах постоянно указывали на необходимость бороться в Прибалтике как против язычества, так и против православия. Цель же крестовых походов в Прибалтику в 1150–1227 гг. американский ученый П. Ребане видел в создании «в Эстонии подчиненной папе государственной единицы, которая управлялась бы из Рима и задачей которой была бы агрессивная политика против местных язычников и Православной Русской Церкви» ^[57].

Эти устремления во многом определили исторические судьбы Прибалтийского края и становление православия в Эстонии в последующие столетия.