Флоря Б. Н. Межконфессиональные отношения в Галицкой земле в XV–XVI вв. и восстановление Львовского православного епископства

Изучение межконфессиональных отношений представляет большой интерес в тех регионах Европы, где речь идет о совместном существовании двух обществ, заметно отличных по историческому прошлому, культурным традициям и социальному составу. Именно такой пример представляет Галицкая земля, в то время расположенная на границе латинского и православного миров в Восточной Европе.
М. С. Грушевский в своем фундаментальном труде внимательно проследил перемены в социальном и этническом складе населения Галицкой земли, после того как она вошла в состав Польского королевства. В войнах 2-й половины XIV в. сошла со сцены элита местного общества — галицкое боярство. Одни погибли, другие эмигрировали, немногие люди, сумевшие сделать карьеру при новой власти, стремились ассимилироваться и приняли католическую религию. Им на смену пришли представители польской знати, получавшие от польских королей крупные пожалования из бывших боярских владений и земель княжеского домена. Владельцы этих земель в дальнейшем смогли их существенно увеличить, используя финансовые трудности монархии. Эти люди занимали главные государственные должности на территории Русского воеводства с центром во Львове. Новая элита сосуществовала с обширным слоем средних и мелких землевладельцев местного происхождения, привязанных к своей Церкви и своей религии[1].
Хорошо известны особенности политики, которую проводило польское правительство по отношению к дворянству на территории Галицкой земли. Здесь при раздаче пожалований во 2-й половине XIV — первых десятилетиях XV в. существовал и ряд ограничений в праве распоряжения землей, и ряд налагавшихся на землевладельцев обязанностей, которых в Польше уже не было. Ограничения эти касались разных слоев шляхты независимо от конфессиональной принадлежности (“как католиков, так и схизматиков”) и были устранены с пожалованием «terre Russie» (Русской земле) в 1435 г. «польского права». Это означало и полноту прав на землю, и освобождение от разных служб и обязанностей в пользу государства, и создание органов дворянского самоуправления[2]. Данная мера, касавшаяся и католической и православной шляхты, становилась важной гарантией сохранения государства в его границах благодаря заинтересованности всего дворянства Польского королевства в сохранении своего привилегированного статуса. Как верно отметил Грушевский, с развитием дворянского самоуправления, в условиях деятельности дворянских собраний, в которых могли участвовать все шляхтичи независимо от их состоятельности, для слоя местных землевладельцев, в то время еще достаточно многочисленного, открывались возможности для воздействия на общественную жизнь[3].
Одновременно важные перемены произошли в жизни городского населения. При поддержке государственной власти начался наплыв в Галицкую землю колонистов с Запада, в XIV–XV вв. главным образом из различных земель Германии. В некоторых городах поселения колонистов были столь значительны, что сама городская письменность велась здесь (например, во Львове) на немецком языке. Особенно значительной была немецкая колония во Львове, формировавшаяся за счет притока колонистов из немецких городов в Силезии. Со временем разворачивался процесс полонизации Галицкой земли[4].
Важная особенность происходивших перемен состояла в том, что объектом пожалования самоуправления на “немецком праве”, предоставлявшегося и Львову, и ряду других поселений городского типа, были пришедшие иноземные колонисты, а не местное население. Как показали исследования львовского патрициата XIV–XV вв., выходцев из среды местного населения в его рядах практически не оказалось. О положении местного населения во Львове будет возможность судить в дальнейшем по материалам судебных процессов 20-х гг. XVI в., сейчас важно отметить, что в наиболее крупных центрах края, где образовались большие колонии пришельцев, местное население другой религиозной принадлежности оказалось в подчиненном, неравноправном положении.
Наконец, принципиально новым явлением стал приход в Галицкую землю католического духовенства как представителей господствующего вероисповедания, опирающихся на поддержку и государственной власти, и новой социальной элиты Галицкой земли. Важным событием стало основание во Львове в 1375 г. латинского архиепископства — центра особой церковной провинции, в состав которой вошли епископства в Перемышле, Владимире и Холме[5]. В 80-х гг. XIV в. к ним добавилось епископство в Каменце-Подольском[6]. Архиепископство получило крупные земельные владения и десятину от городских На территории Галицкой земли стала формироваться сеть приходов, обслуживавших духовные нужды приезжих колонистов и новых землевладельцев.
Как же складывались в этих условиях взаимоотношения православных и католиков в Галицкой земле? В отличие от отношения к язычникам вопрос о насильственном обращении “схизматиков” в католическую веру не поднимался. Сохранились сведения о грамотах Владислава Ягелло отдельным храмам, подтверждающих права на принадлежащее храмам имущество[8]. Известен также текст его привилея православной кафедре Перемышля, подтверждавшего права кафедры на владения и право епископа на традиционный суд по духовным делам[9].
Вместе с тем православные рассматривались как лица, отделившиеся от единой Церкви, как приверженцы ложного учения и, следовательно, как потенциальные носители зла, за которыми необходимо следить и ограничивать их деятельность. Такая линия получила выражение в одном из центральных памятников польского церковного законодательства XV в.— Велюнско-Калишских синодальных статутах 1420 г. В особой конституции «О схизматиках» католикам запрещалось посещать православные храмы, православным священникам запрещалось совершать богослужение за пределами своих храмов, приобретать или возводить церковные постройки без санкции католического епископа данной епархии[10]. Эти общие установки получили отражение в терминологии документов, исходивших от церковных и светских властей, где православный храм назывался «синагогой», а священник последовательно именовался «попом», чтобы не назвать его священнослужителем[11]. В ряде случаев «русины» противопоставлялись «христианам»[12]. Действенность православных таинств не признавалась, о чем говорит требование повторного крещения тех православных, кто захочет перейти в католичество[13].
Линия, намеченная в статутах, получала отражение и в актах, исходивших от государственной власти. Ярким примером может служить грамота Ягайло от 6 октября 1423 г., адресованная администрации Русского воеводства и Львовскому архиепископу[14]. Король выражал беспокойство, что на территории диоцеза живут «schismatici de observantia grecorum... Romania ecelesiae contrarii» (схизматики, соблюдающие греческие обычаи… противники Римской церкви), что может привести к ослаблению католической веры. Поэтому король дает архиепископу «plenam et liberam facultatem» (полное право и свободу) вызывать для расследования и подвергать наказаниям лицо любого статуса и пола, а власти должны ему содействовать. Так носители зла — схизматики ставились под надзор католического иерарха. Как в православной среде воспринимали этот привилей Ягайло, показывает челобитная галичан Киевскому митрополиту Макарию 1538 г., в которой, узнав о возможном подтверждении этого документа Сигизмундом I, писали, что король отдал их архиепископу «у росказыванья и у моц»[15]. Грамота содержала и некоторые практические указания. Так, католикам запрещалось крестить детей «in schismaticorum sekta» (в секте схизматиков), а лица, готовые разорвать брачные связи с православными женщинами, освобождались от платы за развод. Эти особенности показывают, что определенные контакты между приверженцами двух конфессий существовали, но власть стремилась их разорвать. Характер этого исходившего от верховной власти документа показывает, что ни о каком равноправии приверженцев двух конфессий речи не шло. Важно, что в документах, исходивших от власти, прямо указывалось, что равные права предоставляются только людям «нашей веры»: «homines nostre fidei iure prescriptio gaudere debeant et potiri» (указанным правом должны обладать и пользоваться люди нашей веры)[16].
Понятно, что целью такой политики было наделение католической Церкви такими правами и привилегиями, которыми православная Церковь не обладала. Наиболее ярким свидетельством подчиненного положения православных в Галиции явилась зародившаяся здесь уже в конце XIV в. практика, согласно которой все жители той или иной местности (или люди, держащие здесь землю на «немецком праве») должны нести расходы на содержание католического священника[17]. Это были отдельные примеры, но в 1426 г. Ягайло вынес решение, по которому Львовский архиепископ получил право собирать налог в свою пользу со всех держателей «на немецком праве» в районе Львова «cuiuscumque conditionis aut religionis fuerant, sive sunt profani, sive schismatici, sive catholici» (люди всякого положения и всякой религии, будь то нехристиане, схизматики или католики)[18]. Неудивительно, что православные священники облагались поборами в пользу государства, от которых католические священники были свободны[19]. К сказанному следует добавить вольное обращение с православными монастырями традиционным патроном которых являлся правитель — теперь католик. Уже в XIV в. многие монастыри вместе с их имуществом стали объектом дарений различным лицам[20].
Действие всех этих факторов, отрицательно влиявших на положение православного населения, в Галицкой земле усиливалось важными дополнительными обстоятельствами, связанными с особым положением региона на церковной карте православного мира. С начала XIV в., с образованием особой Галицкой митрополии, на Галицкую землю перестала распространяться верховная власть общерусских митрополитов. В последующий период связь Галицкой земли с общерусской митрополией то останавливалась, то разрывалась. Такой связи не было в 50-х гг. XV в., когда на Галицком столе сидели епископы, признававшие Флорентийскую унию[21]. В силу неясных пока причин в конце 50-х гг. XV в. Галицкая кафедра стала вакантной, но власть Киевского митрополита на эту территорию не распространилась. Очевидно, в этом не были заинтересованы светские и церковные власти Польского королевства. Их устраивало то, что у православного духовенства (и у православного населения) отсутствовал авторитетный руководитель, способный объединить их в борьбе за защиту своих интересов.
В истории Галицкой митрополии в XIV–XV вв. много неясного, но есть основания полагать, что епархия неоднократно бывала вакантной в течение длительного времени. Обычной практикой в случае отсутствия архиерея являлось назначение наместника для управления духовенством епархии и организации церковной жизни. Сохранилась грамота Константинопольского патриарха 1391 г. о назначении таким наместником священника Бренца, настоятеля Успенского собора в Галиче[22]. Украинским исследователям удалось установить имена некоторых наместников Галицкой епархии в XV в.[23] Документы говорят об их участии в земельных сделках, в одном случае вместе с клирошанами. Один из этих наместников, Андрей Свистельницкий, был членом известной шляхетской семьи. Имеющиеся данные не позволяют установить, являлись эти наместники духовными или светскими людьми и кто их назначал. Некоторый свет на эту сторону дела проливает известный документ 1458 г., который фиксирует сделку между галицким старостой Станиславом с Ходча и шляхтичем Романом Осталовичем. За 25 гривен галицкий староста передавал шляхтичу «opiekalnictwo» над «клиросом» Галицкой митрополии и его имуществом со всеми штрафами с духовных лиц, которые поступали ранее «на митрополита», а теперь на «опекуна» (pro tutore), и «сборной куницей» со священников. Все священники, находившиеся в подчинении клироса, должны отвечать за свои проступки перед Романом Осталовичем «in iudicio spiritualе» (в духовном суде)[24].
Как сложился такой порядок, когда духовенство Галицкой митрополии оказывалось полностью во власти представителя государственной власти — светского лица (католика)[25]? В документах XVI в. имеется ряд указаний, что после смерти епископа управление имуществом кафедры переходило в руки представителя государственной власти — старосты[26]. Очевидно, такая практика установилась, когда Галицкая кафедра стала вакантной. Так как архиерея на кафедре не было в течение длительного времени, то и управление старосты духовенством Галицкой земли становилось настолько долгим, что он даже считал возможным продавать свои права по управлению другому светскому лицу. Как представляется, староста не осуществлял это управление сам, а поручал «клиросу» как традиционному главному органу управления церковной жизнью епархии. Возможно, он назначал также наместника, который должен был решать дела вместе с клирошанами. Староста, по-видимому, предлагал кандидатов на соответствующие посты, а сами назначения производились правительством. Сохранилась грамота Сигизмунда I от 2 декабря 1516 г. некоему дьяку Грицку[27], назначавшемуся наместником в округе Каменца Подольского. Ему предоставлялось право «visitandi et corrigendi synagogas et popones» (совершать визитации и исправлять синагоги и попов). Свою должность дьяк получил в конце XV в., и Сигизмунд I лишь подтвердил это назначение. Подобные наместники явились, очевидно, и в других округах, на которые делилась территория Галицкой митрополии. В такой ситуации единственной связью между ее отдельными частями становился назначавший наместников «опекун» (tutor).
По-видимому, сделка между Станиславом с Ходча и Романом Осталовичем не была осуществлена. 1472 г. датируется документ, свидетельствующий о контактах Станислава с Ходча, теперь уже воеводы русского, с галицким клиросом[28]. По ходатайству Ивана, одного из членов клироса, ему возвращались угодья, принадлежавшие ему «ab antiquо» (исстари). Клирос, очевидно, продолжал действовать как главный орган управления епархией. Однако дальше что-то случилось. В челобитной митрополиту Макарию галичане вспоминали, что «клирошан галицких у поворозе ис клироса их вожено и через Днестр... их плавлевано». Такие действия, по их мнению, были предприняты Львовским архиепископом[29].
Исследователи полагают, что в конце XV в. управление епархией переместилось во Львов и в этом управлении важную роль мог играть настоятель львовского монастыря св. Георгия, который уже в конце XV в. выступал с титулом архимандрита[30]. Вместе с тем указания источников раннего XVI в. показывают, что церковное управление Галицкой землей находилось под патронатом старосты — представителя государственной власти и местной польской католической знати[31]. От старосты, судя по данным документа 1458 г., зависели даже решения «духовного суда». Вместе с воздействием других неблагоприятных факторов, о которых речь была выше, все это делало положение православных в Галицкой земле тяжелым и неблагоприятным. Представители не только церковной, но и светской власти открыто заявляли, что их целью является уменьшение количества «схизматиков» на своей территории. Для решения этой задачи в 1460 г. был заложен монастырь ордена бернардинов во Львове[32].
Происшедшие в начале XVI в. события побудили светские и церковные власти Польши принять меры для укрепления сложившейся модели отношений, которая имела своей нескрываемой целью подавить, ослабить «схизматиков», устранить их с исторической сцены. В известной челобитной галичан митрополиту Макарию II говорилось о хлопотах, направленных на восстановление православной епархии «пред Солтаном и до Солтана»[33]. Очевидно, речь идет о каких-то важных контактах галичан с митрополитом Иосифом II (Солтаном). Как отметил митрополит Макарий (Булгаков), с 1509 г. митрополит Иосиф II стал в своем титуле именоваться в том числе и «Галицким»[34]. И дело не ограничилось такой манифестацией. Митрополит Иосиф направил Холмского епископа Филарета для «визитации» православных храмов на территории Львовской епархии. Так была предпринята попытка установить прямую связь между православным населением Галиции и православной иерархией Киевской митрополии. Это вызвало резкую реакцию Львовского архиепископа Бернарда, по приказу которого Филарета арестовали[35].
Данные события позволяют выяснить причины появления в 1509 г. важных документов, касающихся положения православного населения Галиции. 14 апреля 1509 г. Сигизмунд I подтвердил привилей Ягайло Львовской кафедре 1423 г., по которому, как уже отмечалось, кафедре поручался надзор за православным населением Галиции[36]. На сейме в Петркове 15 апреля 1509 г. право назначения наместников для управления православным духовенством и православным населением Галиции было отобрано у львовских старост и передано Львовскому католическому архиепископу. Архиепископ получил право этих наместников «instituere et constituere» (назначать и вводить в права). В грамоте указывалось, что это делается для более легкого приведения схизматиков «ad religionem christianam» (к христианской религии) и исправления их заблуждения[37]. Таким образом, привилей 1423 г. и в начале XVI в. определял модель отношений к православному населению в Польском королевстве. Это хорошо понимали православные Галиции, как следует из челобитной галичан митрополиту Макарию[38]. Выдача этих документов состоялась, конечно, по инициативе Львовского католического архиепископа Бернарда Вильчека, занявшего кафедру в 1503 г. Архиепископ Бернард принадлежал к одной из патрицианских семей Львова[39]. В своей последующей борьбе за сохранение прежних порядков он отстаивал интересы и своего церковного института, и того патрицианского слоя, который, как увидим далее, был заинтересован в сохранении неравноправного положения православных жителей города.
Вместе с тем в действиях Сигизмунда I уже в то время при общей традиционно жесткой линии можно отметить и некоторые уступки интересам его православных подданных. Так, он распорядился освободить епископа Филарета и 2 апреля 1511 г. предписал направлять православных священников с территории Галицкой епархии для рукоположения к Холмскому владыке[40]. При предоставлении архиепископу Львовскому его полномочий отмечалось, что они не распространяются на поставление православных священников. В отличие от архиепископской кафедры государственная власть была заинтересована в сохранении порядка и спокойствия в государстве и готова была предпринимать для этого определенные шаги.
Нет сведений о каких-либо действиях православных галичан в связи с событиями 1509 г., но в 20-х гг. XVI в. положение изменилось. Недовольство своим положением активно проявило «русское» мещанство Львова. Это мещанство определенно укрепило свои позиции в хозяйственной жизни города. Образовалась группа богатых купцов, ставшая во главе «русинского» сообщества[41]. Церковные братства создавали для мещан определенные формы организации. Уже в 1502 г. упоминаются «vitrici ecclesiae Ruthenorum» (ктиторы Русской Церкви) — Успенской церкви на Русской улице[42]. Наконец, стали завязываться связи с православными князьями и панами в Великом княжестве Литовском, прежде всего с князем Константином Острожским[43], на поддержку которых можно было рассчитывать при контактах с королем[44]. Одновременно в новом XVI столетии положение мещан-«русинов» в рамках городской общины Львова ухудшилось. Русские «мещане» переставали входить в состав рады, быть «старшими» цехов, утратили возможность иметь дома на рынке. В магистрате исчезла должность «русского писаря»[45]. Так закладывались предпосылки вспыхнувших в 20-х гг. XVI в. конфликтов.
К королю в 1521 г. с жалобами на действия городских властей обратились от имени сообщества купцы Илья, Игнатий и Макар, стоявшие, по-видимому, во главе его. Само это сообщество определяется в королевской грамоте, как сообщество приверженцев «греческого обряда». В жалобах затрагивались вопросы, касавшиеся разных сторон конфессиональных отношений в жизни Львова. На первом месте стоял вопрос о принесении русинами присяги. Для этого русина направляют в православный храм, а затем его присяга «coram iure et iudicio civili» (перед гражданским судом) не принимается. Некоторый комментарий к этому заявлению дает спор 1497 г. перемышльских русинов с городскими властями, когда официально констатировалось, что «testimonia Ruthenorum in causis christianorum non esse admittenda» (показания русских не должны приниматься в делах, касающихся христиан), т. е. свидетельство православного русина не принимается в делах, касающихся «христиан», т. е. католиков[46]. Тем самым православное мещанство в отношениях с городской католической общиной не обладало важной частью гражданских прав.
Другие жалобы касались запретов православным священникам совершать процессии со свечами «per plateas et forum civitatis» (по городским улицам и площади), т. е. по территории города за пределами Русской улицы и сопровождать умерших в церковных облачениях в свои храмы. Такие запреты подчеркивали приниженное, неравноправное положение православного духовенства и отражали стремление ограничить его возможное воздействие на общество. Наконец, речь шла о том, что городские власти, используя свое право патроната над городскими храмами, требовали немалых подношений («рукавичное») при передаче городских православных храмов новым священникам[47]. Таким образом, не только архиепископская кафедра, но и городские власти Львова обладали определенными возможностями воздействия на православное духовенство.
Эти жалобы показывают конкретное воздействие конфронтационной модели межконфессиональных отношений на сосуществование православных и католиков в крупном городе со смешанным составом населения. Какова же была реакция власти на вспыхнувший во Львове конфликт? Ряд важных данных на этот счет содержится в грамоте Сигизмунда I 1521 г. Какого-либо порицания действий «русских» мещан в грамоте нет. Напротив, в ней отмечается, что, не желая возникновения в городе раздоров, король поручил разбор жалоб группе сенаторов во главе с его главными советниками К. Шидловецким и П. Томицким. Им было поручено «iustitiam facere aut concordare» (вершить правосудие и мирить).
После проведенного расследования несколько важных пожеланий православных мещан Львова были удовлетворены48. Так комиссия решительно подтвердила правомочность их традиционной присяги, которая должна признаваться «tam in civitate, quаm extra eam» (как в городе, так и за его пределами). Большой интерес представляет мотивировка такого решения. Правда, в грамоте констатируется, что эта традиционная присяга - «contra canones et formam iuris theutonici»(против канонов и формы немецкого права), регулирующих жизнь городской общины, но такую присягу приносит «nobilitas ruthena» (русская знать), ее присяга признается правомочной, а члены этой «nobilitas» не только являются полноправными гражданами, но и занимают различные должности. Очевидно уравнение в правах шляхты разных конфессий в Галиции 1-й половины XV в. в конечном итоге не позволило последовательно ограничить права «схизматиков» на территории города, хотя к этому явно стремился немецко-польский патрициат Львова.
Другое важное решение комиссии касалось патроната городских властей над православными храмами Львова. Право это за магистратом сохранялось, но при этом отмечалось, что новыми священниками должны быть люди добродетельной жизни и знающие Господний Закон. При этом следовало принимать во внимание представления сообщества русинов. Комиссия отменила «рукавичное», заменив его уплату взносом в 12 польских грошей, что означало серьезное уменьшение размеров такого взноса[49]. Наконец, священникам разрешалось ходить в процессиях по городу и провожать умерших в церковных облачениях, но без свечей и пения. И то, и другое допускалось только на Русской улице.
Рассмотрение принятых решений позволяет определить характер политики власти в условиях сложившейся во Львове ситуации. Сохраняя традиционную модель отношений, сенаторы стремились устранить наиболее острые проявления религиозного антагонизма, чтобы не допустить усиления «раздоров». Полученный результат имеет смысл сопоставить с исходом нового столкновения, произошедшего несколько лет спустя. В 1524 г. во время пребывания Сигизмунда I во Львове жители города «ritus Ruthenici» (русского обряда) снова обратились к королю с жалобами на действия городских властей, серьезно ограничивающих их хозяйственную деятельность. В жалобах говорилось, что, хотя они несут «onera civilian» (гражданские повинности), как и другие горожане, им запрещают покупать дома за пределами определенного участка вокруг Русской улицы, запрещают торговать вином, пивом и другими алкогольными напитками, запрещают розничную продажу сукна, им запрещается доступ в цехи[50].
Рассмотрение жалоб король перенес на сейм, где рассматривал их вместе со своими советниками. К сожалению, об этом разбирательстве в грамоте говорился предельно сжато. Отмечено, что городские власти привели «legitimas causas et validas rationes» (законные основания и веские причины) для своих решений, но их содержание не раскрывается. Во вступительной части грамоты отмечено, что предшественники короля не принимали никаких решений в интересах православных горожан Львова. В соответствии с этим в принятом решении предписывалось соблюдать «antiquas consuetudines et prohibitiones» (древние обычаи и запреты). Вместе с тем львовским католикам рекомендовалось привлекать русинов «charitate et benevolentia» (любовью и доброжелательностью) ради установления мира и согласия[51]. Таким образом, и здесь можно наблюдать определенные проявления линии, направленной на смягчение конфликтов при общем сохранении традиционного порядка.
В этой связи необходимо отметить эпизод, имевший место в 1518 г. В это время обнаружилась незаконная связь между армянином Иваном и его служанкой-католичкой Софией. Городской суд квалифицировал это как «sacrilegium» (святотатство), и они были сожжены. В дальнейшем, однако, по декрету Сигизмунда I городским властям пришлось выплатить крупные штрафы и наследникам сожженного, и армянской общине города[52]. Очевидно и стремление городских властей жестко отставать традиционные порядки и желание власти избежать конфликта с влиятельной армянской общиной города.
При усиливавшейся активности православных мещан Львова, не желавших мириться со своим подчиненным, неравноправным положением, ряд конфликтов возник в условиях принадлежности приверженцев разных конфессий к одним и тем же объединениям. Цех или купеческая организация были объединением не только купцов или ремесленников определенной специальности, но и приверженцев определенного вероисповедания, совместно участвующих в разного рода обрядах и церемониях. Возникавшие при этом в многоконфессиональной среде трудности решали во Львове по-разному. Так, в более бедных цехах – кожевников или портных – «русины» могли работать беспрепятственно. В уставе цеха скорняков 1470 г. отмечено, что русины могут в нем работать, но «kejnen Russen weder keinen unkristen» (никакой русский или некрещеный) [53]. В уставе львовских золотых дел мастеров указывалось, что они не должны принимать в свою среду ни еретика, ни схизматика[54]. Предпринятая в 1525 г. попытка снять барьеры закончилась неудачей. Сходные проблемы существовали и в рамках купеческой организации. Так, в 1529 г. купцы «римской веры» пожаловались магистрату, что купцы «греческого обряда» не хотят ходить в костел на похоронные службы, заявляя, что они не принадлежат к «римскому присуду». Были заслушаны показания свидетелей, утверждавших, что ранее русины ходили на такие богослужения. Перед нами еще одно свидетельство борьбы православных мещан Львова за свое равноправное положение. Рада обязала «русских» купцов, купивших свои лавки у католиков, посещать в костеле «цеховые» богослужения с уплатой штрафа в случае неявки[55].
К 20-м гг. XVI в. относится и ряд свидетельств об организации управления православным духовенством на территории Львовской епархии. К сожалению, они достаточно кратки, исходят главным образом от власти и многие аспекты происходивших событий остаются неясными. Важные решения были приняты, когда Сигизмунд I в начале 20-х гг. XVI в. находился в Великом княжестве Литовском. 21 марта 1521 г. православный шляхтич Яцко Гдашицкий, подвоевода львовский[56], был назначен «наместником», который должен управлять православным духовенством на всей территории Галицкой митрополии. В грамоте отмечено, что решение принято «de consensu» (с согласия) львовского архиепископа Бернарда и одновременно благодаря ходатайству некоторых советников короля[57]. Если упоминание архиепископа вполне понятно после решения 1509 г., то упоминание «советников», находившихся с королем в Литве, позволяет предполагать действия православных князей и панов о влиянии которых на судьбу православной Львовской епархии имеются прямые свидетельства 30-х гг. XVI в. Как верно отметил М. С. Грушевский, перед нами первый известный документ о назначении наместника такого ранга, компетенция которого распространялась на всю территорию епархии, и он не содержит никаких упоминаний о православном киевском митрополите, в ведении которого должна была находиться вакантная епархия[58].
Следующий шаг, которому власть придавала важное значение, был предпринят осенью 1522 г. В грамоте, выданной 1 сентября 1522 г., Гдашицкий выступает уже как архимандрит (очевидно, монастыря св. Георгия во Львове). При этом в грамоте подчеркивалось, что ему передаются все те права, которые принадлежали на переданной ему в управление территории Галицкому митрополиту[59]. Через некоторое время после этого, 19 ноября 1522 г. последовало обращение Сигизмунда I к православному населению епархии с сообщением о назначении Гдашицкого[60]. Все эти данные говорят о намерении короля дать православному духовенству Львовской епархии авторитетного руководителя. Все это вполне вписывалось в рамки политики Сигизмунда I в первых десятилетиях XVI в., содействовавшего наведению порядка в церковной жизни Киевской митрополии. Вместе с тем речь шла о наведении порядка в традиционном устройстве, которое менять не собирались. 19 ноября того же года датирован декрет королевской канцелярии, освобождавший новопоставленного архимандрита от юрисдикции Киевского митрополита и каких-либо других духовных лиц[61]. Во всем этом остается много неясного. Непонятно, кто выдвинул кандидатуру Гдашицкого и какова была роль в происходивших событиях местного духовенства и светских православных епархии.
Остается неясной и роль при этом главных представителей светской власти во Львове: Отто из Ходча, воеводы русского и его брата Станислава, львовского старосты. О принятых решениях король уведомил их сначала 22 марта 1522 г., а затем 19 ноября 1522 г. (одновременно с обращением к населению)[62]. Король рекомендовал им помочь Я. Гдашицкому в исполнении его обязанностей. Возможно, такие грамоты были частью обычной процедуры, но исследователи справедливо обратили внимание, что Отто из Ходча являлся тем лицом, у которого король отобрал право назначения наместников, передав его львовскому архиепископу. Отсюда предположение, что он получил свой пост при поддержке панов с Ходча и опирался на их поддержку[63]. Это, однако, пока предположение, которое нельзя ни подкрепить, ни опровергнуть.
Сохранившиеся свидетельства о деятельности Гдашицкого рисуют противоречивую картину, и эти противоречия пока нет возможности объяснить. Так, известно о грамоте Сигизмунда I от 16 декабря 1523 г., где с беспокойством констатировалось, что Гдашицкий стал действовать «in opprobrium et detrimentum nostrae Romanae fidei» (на поругание и в ущерб нашей римской вере), так что многие под его воздействием вернулись к «греческой схизме». В связи с этим архиепископу и братьям с Ходча предписывалось не оказывать ему поддержки[64].
В таких условиях должен был бы встать вопрос об установлении связи между православными Галицкой земли и Киевской митрополией, но известно, что Гдашицкий выступал против установления такой связи. Так, он добивался, чтобы Львовское братство вернуло отданные им на сохранение грамоты, по которым он освобождался от подчинения киевскому митрополиту, но представитель братства Макарий Тучапский заявил, что таких грамот на хранение наместник не передавал65. Но и это не совсем ясное свидетельство показывает, что вопрос о связи с Киевской митрополией снова стал актуальным и русины-мещане Львова явно не поддерживали его желание не подчиняться митрополиту.
Поведение Я. Гдашицкого привело его к конфликту с митрополитом. В грамоте митрополита Иосифа III 1526 г. (об этом документе речь пойдет ниже) говорилось о его гневе на Гдашицкого, а читающиеся в ней слова «разрешили есмо» позволяют предполагать, что на него были наложены и какие-то церковные санкции. Так митрополит активно вмешался в события, происходившие в Галицкой земле. В отличие от самого хода событий их финал известен. Грамотой от 9 февраля 1526 г. митрополит известил население епархии, что Исаакия Гдашицкого «благословили есмо и раздрешили», и он назначен наместником «водлуг воли и листов господаря». Грамота заканчивалась словами: «вас благословляем и прощаем»[66].
Такой финал, очевидно, стал возможен благодаря поддержке местного населения, так как какими-либо средствами воздействия на Гдашицкого помимо церковных санкций митрополит не располагал. Тем самым была установлена та связь между Киевской митрополией и Галицкой землей, которой правительство Польского королевства хотело избежать. Как и следовало ожидать, такое положение дел вызвало вмешательство враждебных сил, заинтересованных в сохранении традиционного порядка. И Гдашицкий, который по оценке Сигизмунда I «вел себя не совсем похвально», был смещен с должности и не мог выполнять свои обязанности[67].
Сведения о последующих событиях содержатся в источниках разного происхождения, что позволяет составить более полное представление о происходящем. Преемником Исаакия Гдашицкого стал Яцко Сикора[68]. О деятельности Сикоры сохранился ряд сообщений в челобитных галичан митрополиту Макарию II 30-х гг. XVI в. Сикора был ставленником Львовского архиепископа и «ся ему был у моц подал», разорвав установившуюся связь с митрополией (проявил «непослушенство к вашему святительству»). Отмечены также с его стороны «сильный неряд и тяжкость»[69]. Последние черты в деятельности Сикоры, возможно, были связаны с тем, что православное население отказалось признать его своим «справцем». Упоминавшиеся выше челобитные галичан Макарию исходили от духовенства, шляхты и мещан «земль Русских и Подольских», т. е. Сикора столкнулся с солидарным сопротивлением всего православного общества.
Важно отметить, что в челобитных Сикора неоднократно называется «новым еретиком». Некоторое объяснение этому содержит запись о недатированном письме Сигизмунда I архиепископу Бернарду, в котором король предлагал не поддерживать Сикору «wyklêtego przez duchownych greckiego obrzêdy» (проклятого духовенством греческого обряда)[70]. Очевидно, митрополит отлучил Сикору от церкви. В соответствии с этим православные отказались от общения с ним, и вся его деятельность была парализована. Перед королем возникла перспектива опасного конфликта с солидарным православным населением Львовской епархии. Письмо Сигизмунда I было отправлено архиепископу из Вильно, где король находился с сентября 1535 до начала 1533 г. Очевидно, к этому времени определился полный провал деятельности Сикоры.
Некоторые дополнительные подробности содержит письмо канцлера Яна Хоенского архиепископу Бернарду от 7 марта 1537 г. В нем говорилось о постоянных жалобах русинов на этого человека, который вызывает конфликты, публично демонстрируя пренебрежение к их религии и направленным против него «мандатам» духовных лиц[71]. Так возникал острый конфликт, которого власть хотела бы избежать. Встал вопрос об организации церковного управления православным населением Галицкой земли и на этот счет была достигнута договоренность между королем и митрополитом Макарием II. Решение было достигнуто в Вильно, вероятно, при участии православных князей и панов Великого княжества. 9 апреля 1535 г. король известил архиепископа Бернарда, что митрополит направил во Львов Иосифа, «архимандрита леополитанского», «ко навеженью, и ко опатренью, и теж ко осяженью людеи и костелов веры своеи». Хотя в грамоте архимандрит Иосиф не назван наместником, но фактически речь шла об устранении Сикоры и передаче управления людьми православной веры другому высокопоставленному духовному лицу. Архиепископу предписывалось, чтобы он не допустил архимандриту «жадныи кривды, и жадного засмучения, и жадного нагабанья»[72]. Эти особенности документа показывают, какое сильное впечатление оказал на королевский двор конфликт православного общества с Сикорой. В грамоте отмечено, что по ходатайству митрополита король разрешил, чтобы архимандрит «мел бы то выполняти с костелными парсунами веры своей», т. е. давалось понять, что ограничения для православного богослужения во Львове должны быть ослаблены. Таким образом, государственная власть готова была серьезно отступить от традиционной модели межконфессиональных отношений ради сохранения в государстве политической стабильности. Такой поворот, как представляется, стал возможен, когда определилась солидарная позиция разных слоев православного общества (шляхты, мещанства, духовенства).
Упомянутого в грамоте архимандрита Иосифа исследователи отождествляют с выходцем из среды местного населения — «попом Гошовским», которого митрополит Макарий сделал своим наместником на территории Галицкой епархии[73]. Как выясняется из челобитной галичан Макарию, они просили передать их под опеку перемышльского епископа Лаврентия, но митрополит предложил иное решение. Оно, однако, вызвало недовольство галичан, мнение которых во внимание не принималось. Как представляется, уже эпопея с Сикорой показала, что без поддержки общества управление им невозможно. Неслучайно поэтому, направляя своего наместника во Львов, митрополит предложил им, чтобы они этого наместника не «прыимали», если он им «нелюбыи». Констатировав, что архимандрита Иосифа галичане «не слали и не обирали» и они не желают ему подчиняться, они предложили митрополиту сделать своим наместником хорошо известного ему львовского горожанина Макария Тучапского[74].
Макарий Тучапский, как отмечалось выше, уже в 20-х гг. XVI в. руководил содружеством православных мещан во время споров с городскими властями. В 1530 г. он был избран мещанами, как один из опекунов Успенской церкви[75]. Выдвижение такого кандидата на пост митрополичьего наместника — явное свидетельство о видной роли православного мещанства Львова в борьбе за религиозное равноправие православных на территории Львовской епархии. С этой борьбой за равноправие, очевидно, связаны и контакты Макария Тучапского с митрополитом, упомянутые в челобитной. Вместе с тем в обращении к митрополиту уже в самом начале перечислялись все общности людей, участвовавшие в составлении челобитной — «все духовные, и панове шляхта, и мещане, и все поспольство», но кроме того ее скрепили своими подписями и печатями 16 шляхтичей. Один из этих шляхтичей — Марк Балобан, как упоминалось в челобитной — ездил ранее послом к митрополиту с просьбой о передаче галичан под опеку перемышльского епископа Лаврентия. Вероятно, и в данном случае к митрополиту был направлен с челобитной один из этих шляхтичей. Участие в обращении православной шляхты «земель Русских и Подольских» — полноправных участников политической жизни Польского королевства — должно было побудить митрополита согласиться на сделанные ему предложения.
Как видно из нового обращения галичан к митрополиту[76], Макарий не только дал предложенному кандидату «святительское благословение», но и стал добиваться вместе «с князми и паны» соответствующего королевского решения. Такие решения были приняты в августе 1535 г. В грамоте от 1 августа 1535 г.[77] Сигизмунд I указывал, что принял решение о назначении Макария Тучапского наместником по ходатайству советников и «ad petitionem quam nobilium tam ecclesiasticorum ordinis et religionis Ruthenicae» (по прошению как знати, так и клириков русской религии). Выражения документа ясно показывают, кто повлиял на принятие решения. Характерно, что в этом обращении к населению как предшественник Макария Тучапского упоминается только Яцко Гдашицкий, которого после его смерти Макарий должен был сменить на посту архимандрита монастыря св. Георгия, а существование Сикоры обойдено молчанием, вероятно, потому что православные не признавали его своим законным руководителем.
Иначе обстоит дело в грамоте Сигизмунда I от 5 августа 1535 г. перемышльскому епископу Лаврентию и дворянину Андрею Рагозинскому, которым предписывалось ввести Макария Тучапского в должность[78]. Здесь как предшественник Макария фигурировал Яцко Сикора смещенный «для его выступов и противного здоровья». Назначение главой православного духовенства на территории Львовской епархии по рекомендации и с «благословением» Киевского митрополита стало серьезным отклонением от установившейся здесь модели межконфессиональных отношений и одновременно нарушением прерогатив, признанных за львовским католическим архиепископом самим Сигизмундом I в 1509 г. Поэтому следовало ожидать, что это назначение столкнется с сопротивлением католического духовенства, готового отстаивать традиционные порядки.
Важный материал о последующих событиях содержат челобитные галичан митрополиту Макарию. Изданные еще в середине XIX в., они широко использовались исследователями. Но следует иметь ввиду, что, ярко показывая восприятие галичанами происходивших событий и их представления о происходящем, их сообщения охватывают далеко не все аспекты происходящего.
В челобитной галичан, написанной 8 ноября 1536 г.[79], события описываются следующим образом. Макарий Тучапский, приехав во Львов, «всуды был горазд, почал рядити и наредих», но затем под воздействием Сикоры львовский архиепископ «выправил коммисию на наместника нашего», «дал его позывати листы королевскими к праву комисарскому». Поддерживая своего наместника, галичане «великую тяжкость мели» и обратились с апелляцией к королю и сейму. Они направили Макария Тучапского к митрополиту, выражая надежду, что последний, действуя совместно «с князми и паны их милостию христианскими», сумеет их защитить[80]. Сложность положения состояла в том, что митрополиту было трудно выполнять эти пожелания. Православные князья и паны могли воздействовать на Сигизмунда I, когда он находился в Вильно во время войны с Россией, а ко времени созыва сейма король, конечно, находился уже в Польше. Определенные шаги, однако, были предприняты. Кроме того митрополит направил на сейм своего представителя боярина Раецкого.
В новой челобитной галичан митрополиту Макарию[81] положение Макария Тучапского и его сторонников на сейме характеризовалось как тяжелое, были приняты неблагоприятные для них решения. Король, как говорилось в челобитной, «нас был выдал... на вальном сейме арцибискупу и бископом у росказованье и моц» и приказал «привилей на нас написати». Очевидно, речь шла о торжественном подтверждении распоряжений 1509 г. о передаче Львовскому архиепископу права назначения наместников, управляющих православным духовенством. Макария Тучапского предполагалось заключить в тюрьму в Тынецком монастыре под Краковом.
Сообщения галичан находят подтверждение в донесении, отправленном львовскому архиепископу его представителем на сейме. Соответствующий декрет был «napisany na pargaminie i sygnetem królewskim zapieczêtowany» (написан на пергамене и запечатан королевской печатью)[82]. В этом положении галицким представителям удалось вступить в контакт с королевой Боной, которой было обещано 200 волов в виде взятки. После чего посланец короля, придя к канцлеру, «тому привилью печать урвал и самого на штукы подрал»[83]. Представитель архиепископа, видимо, не знавший о взятке, также сообщал своему патрону об аннулировании декрета и что королева Бона запретила выдавать такой документ[84]. 26 февраля 1537 г. датирована запись о передаче Макарию «в управление» храма св. Георгия (что означало, что он будет исполнять и далее обязанности наместника), а решение возникшего спора откладывалось до следующего сейма[85]. В марте о положении дел информировал архиепископа Бернарда коронный канцлер Ян Хоенский[86].
Письма Петра Хоенского и представителя архиепископа, а также королевский декрет от 19 января 1537 г. позволяют пролить свет на некоторые аспекты событий, не затронутые в челобитной галичан. В ней перемены в действиях властей постоянно мотивируются взятками, размеры которых точно не указываются. По-видимому, челобитная писалась львовскими мещанами Они как торговцы волами (торговал волами и Макарий Тучапский), предлагавшимися в виде взяток, очевидно, и несли соответствующие расходы и придавали им главное значение. Не отрицая роли такого фактора, хотелось бы отметить и другие важные обстоятельства, позволившие галичанам избежать неблагоприятного решения.
Как показывает текст королевского декрета от 19 января 1537 г., выданный в связи с процессом, возбужденным архиепископом Бернардом, Макарий Тучапский оказался не единственным ответчиком. Спор происходил между архиепископом и «шляхтою русского обряда земель Руси и Подолья» во главе с Макарием[87]. Представитель архиепископа также писал о споре своего патрона «z Makarym i szlacht¹ rusk¹» (с Макарием и русской шляхтой). И это обстоятельство заставляло власти подходить к делу со всей серьезностью. Уже в грамоте 1535 г. назначение Макария Тучапского связывалось с «петициями» православной шляхты. В 1536 г. позиция этой шляхты приобрела для Сигизмунда I, его жены и советников еще более серьезное значение.
На сейме, начавшем свою работу в ноябре 1536 г., шляхетские послы выступили с программой реформ, направленных на расширение привилегий шляхты за счет определенного уменьшения доходов и власти монархии[88]. Серьезное беспокойство вызывали попытки королевы Боны формировать свой домен за счет дворянской собственности, нарушая существующие нормы. Существенную часть такой оппозиции образовывала «русская» шляхта[89]. В таких условиях уступки за счет интересов львовского архиепископа этой шляхте могли быть важным и полезным шагом.
Характерно, что, сообщая о назначении Макария, канцлер одновременно ставил архиепископа в известность об отстранении Сикоры, против которого в течение долгого времени выступали «русины», и его деятельность вызвала конфликты. Хотя грамота заканчивалась словами, что все это не наносит ущерба правам и привилегиям архиепископа, по существу это было определенное отклонение его претензий. И это сделал канцлер, являвшийся одновременно высоким духовным лицом — епископом Полоцким. В данном случае он явно выступал как член правительства, добивавшегося установления порядка путем прекращения конфликтов. Очевидно, галичане ошибались, полагаясь, что архиепископ опирается на солидарную поддержку католического епископата. Как видно из донесения архиепископу его представителя, последний обсуждал положение дел с епископами, которые участвовали в составлении декрета, а затем подавали ему советы. Но речи о какой-либо их солидарной попытке воздействовать на короля или королеву в интересах сохранения традиционной модели межконфессиональных отношений в Львовской епархии не шло.
Сведения о последующих событиях содержит челобитная галичан. Король обещал после доставки всех обещанных волов выдать привилей, с тем Макарий и уехал во Львов. Когда летом 1537 г. был объявлен сбор дворянского ополчения в связи с угрозой войны с Молдавией, во Львов приехал Сигизмунд I и здесь столкнулся с проявлениями недовольства собравшейся шляхты. Как сообщается в челобитной галичан, король, получив очередные подношения, предложил Макарию Тучапскому приехать «до Кракова по привилей», а перед отъездом из Львова встретился с архиепископом «и опять нас был подал у его моц»[90].
Эта грамота от 8 октября 1537 г. сохранилась[91]. В ней указывается, что, ознакомившись со своим решением 1509 г. о споре Станислава с Ходча с архиепископом, король предписал львовскому старосте не препятствовать действиям архиепископа, если тот в случае нужды будет вызывать наместников «ritus ruthenici» (русского обряда) и давать им указания, так как они поручены архиепископу «tanquam prelato et patrono suo» (как их прелату и патрону). Хотя в грамоте не говорилось о назначении наместников, над теми, которые имелись, устанавливался снова надзор и контроль со стороны архиепископа.
Cведения о последующих событиях содержатся в челобитной галичан. Макарий Тучапский направился в Краков, где пробыл «без мала рок» и в итоге «и привилеи и инши листы... от короля принес», но что это за листы из челобитной узнать нельзя. Макарий вернулся во Львов в декабре 1538 г. Из его деятельности в польской столице отмечена лишь одна деталь: король и королева «не казали отцу Макарию пред ся ходити, аж ся бискупи розъихали»[92].
Как представляется, сохранился один из «листов», полученных Макарием Тучапским - грамота Сигизмунда I от 23 августа местным властям[93]. Документ является ответом на обращение митрополита Макария о том, что власти не препятствуют непорядкам в церковной жизни от чего происходит «multa mala» (многое зло). В связи с этим Сигизмунд I предлагает митрополиту направить «vice regentes spirituals» (духовных наместников) для исправления таких недостатков и не следует мешать их деятельности. Налицо существование живой связи между галичанами, Макарием Тучапским и Киевским митрополитом Макарием; признается право митрополита направлять своих наместников для управления священниками и другими членами клира. Тем самым четко обозначилось окончание традиционной модели межконфессиональных отношений, которую еще пыталась сохранить грамота 1537 г. Объяснение успеха следует искать в развитии общеполитической ситуации, когда после имевших место волнений на сеймах принимались конституции, удовлетворявшие целый ряд пожеланий шляхты. В этих условиях по прежнему важно было искать пути ослабления конфликтов. В Великом княжестве Литовском Сигизмунд I активно содействовал попыткам духовной иерархии установить порядок в церковной жизни, неудивительно, что инициатива митрополита по отношению к «русским» землям Короны встретила у него благоприятный отклик.
Когда Макарий Тучапский с полученными документами прибыл во Львов, архиепископ потребовал, чтобы он явился к нему «и с привилейми», но Макарий «сам до него не ходил и привилеев ему не указал». Тем самым он ясно дал понять, что является самостоятельным лицом и не подчиняется власти архиепископа. Далее в челобитной галичан говорится, что архиепископ стал советоваться «с шляхтою закону римского». В имеющихся текстах это единственное упоминание об обращении иерарха к католической шляхте с просьбой о поддержке. О результатах такого обращения в челобитной ничего не говорится, а решение архиепископа вызвать Макария на сеймовый суд могло бы быть принято и без совещания со шляхтой. В этих условиях было принято решение направить Макария Тучапского к митрополиту «поставити и посвятити» в епископский сан и тогда «арцибискуп и все бискупы тому учинить не будут мочи ничего». Фактическая независимость православной церковной организации была уже признана Сигизмундом I. Речь шла теперь о том, чтобы ее окончательно оформить.
Важность этого обращения от 13 декабря 1538 г.[94] от имени духовенства и шляхты подчеркивается наличием на документе 33 дворянских печатей95. К сожалению, о последовавших событиях сведений очень мало. Так, неизвестно, когда Макарий Тучапский стал епископом и какие затем были предприняты шаги. Пришлось, очевидно, снова преодолевать какие-то трудности, так как королевская грамота на епископство датирована 23 октября 1539 г.96 Характерно, что грамота является ответом не на обращение митрополита (что ожидаемо), а «ad humilem supplicationem» (на нижайшее прошение) шляхты русских земель «ritus et fidei graeciae» (греческих обряда и веры). Очевидно, имело место публичное обращение православной «русской» шляхты не только к митрополиту Макарию, но и к королю. И это обращение привело к успеху. Грамота начиналась с констатации того какие неудобства создает для православных жителей Львовской епархии отсутствие архиерея. Священники для посвящения вынуждены ездить в Молдавию и «alia loca externa» (в другие иноземные места), возникают трудности при совершении разводов и освящении церквей. Далее констатировалось, что назначенный митрополитом наместник Макарий Тучапский не мог разрешить эти трудности. Уже в этой части грамоты мы имеет четкую констатацию, что власть митрополита распространяется на православное население на территории Галицкого архиепископства. Далее в ответ на прошение дается согласие короля на то, чтобы митрополит киевский посвятил Макария Тучапского в епископы. Под его власть передаются попы, церкви, монастыри и синагоги. Таким образом, даже в документе о восстановлении православной епархии священнослужители называются «попами», а православный храм — и церковь (экклесией), и синагогой. Ему передаются бывшая резиденция Галицких митрополитов — «Крилос» и Уневский монастырь. Наконец, епископу Макарию было предоставлено право взимать со священников «куничное», а также исправлять и устранять ошибки и отступления, совершенные священниками («errores et excessus corriget et emendabit»). При этом не говорится о каком-либо надзоре или контроле со стороны Львовского архиепископа. В этом плане с воссозданием на территории Галицкой митрополии православной епархии установившаяся модель межконфессиональных отношений на территории Львовской епархии была серьезно пересмотрена и православное духовенство во главе с епископом получило право на самостоятельную деятельность.
Свидетелями при выдаче этой грамоты стали Краковский епископ Петр Гамрат, человек близкий королеве Боне и один из главных руководителей правительства Сигизмунда I в эти годы, референдарь коронный Себастьян Браницкий, номинант на Познанскую кафедру, и вице-канцлер Самуэль Мацейовский, номинант на Холмскую кафедру. Таким образом, грамоту скрепили высокопоставленные католические духовные лица, тесно связанные с деятельностью правительства и готовые проводить политику, направленную на ограничение и ослабление конфликтов, которые могли бы ослабить позиции монархии. Характерно, что в челобитной галичан митрополиту Макарию Браницкий упоминается в числе коронных политиков, помогавших Макарию Тучапскому в его хлопотах.
Важная особенность документов, выходивших из королевской канцелярии,— подчеркивание решающей роли монарха в улаживании церковных дел. В грамоте от 23 октября 1539 г. говорилось о согласии короля на посвящение Макария Тучапского в епископский сан, а затем 31 марта 1540 г. король подтвердил полномочия Макария, получив доказательства, что он митрополитом «confirmatus est» (утвержден)[97]. Все эти детали говорят за то, что предложенный в челобитной галичан план самовольной хиротонии Макария, чтобы тем самым повлиять на королевское решение, вероятно, остался не осуществлен, и главную роль сыграло, как отмечено в грамоте от 23 октября 1539 г., коллективное обращение православной шляхты к королю.
Как ясно следует из приведенных выше фактов, православная шляхта и львовские мещане сыграли главную роль в восстановлении православной епархии, и это наложило отпечаток на ее устройство. Еще до окончательного утверждения его полномочий Сигизмундом I 16 ноября 1539 г. Макарий Тучапский, созвав священников православных храмов Львова, принял меры для формирования «клироса» — главного органа управления епархией, который должен был помогать епископу в исполнении его обязанностей. В документе, определявшем статус данного органа, указывалось, что, если «владыка умрет, клирошане мають держати рок целый у своея моци епископию с паны земляне закону нашего греческого и с паны мещаны лвовскими»]98[.
Если практика передачи имущества кафедры во временное управление клироса выглядела вполне понятной, хотя не везде признававшейся государственной администрацией, то его соучастие в этом деле с представителями светских сословий, несомненно, связано с той ролью, которую они сыграли при восстановлении епархии. И они продолжали поддерживать своего епископа. Когда в 1540 г. епископ Макарий был обвинен в грабежах и насилиях по отношению к монахам Уневского монастыря, в его защиту выступили православные шляхтичи во главе с Марком Балабаном и «славетные панове мещане лвовскии закону греческого»[99]. Как справедливо отмечает современный исследователь, восстановление православной епархии не означало ее равноправного положения с католической. Хотя было хорошо известно и галичане в своей челобитной митрополиту Макарию писали, что «которые были места и села к Галичу, то все отобрали» уже в XIV в.[100] При восстановлении Львовской кафедры ктитор-король не наделил ее земельными владениями[101].
Однако следует признать, что кафедра установила свою связь с Киевской митрополией и у нее сложилась самостоятельная сфера деятельности. Как известно, в этой деятельности епископ Макарий столкнулся с рядом трудностей. Так, уже 31 марта 1540 г. Сигизмунд I запретил старостам мешать епископу Макарию совершать богослужение «по греческому обряду»[102]. 4 февраля 1542 г. последовало еще одно предписание местным властям защищать Макария от различных «кривд»[103]. В 1544 г. епископ Макарий обратился к королю с жалобой, что некоторые священники отказываются посещать созываемые им ежегодно «синоды» и выплачивать архиерею «куничное» и находят при этом защиту у своих светских патронов. В связи с этим король предписывал местным властям таких людей усмирять и задерживать. 22 августа 1546 г. Сигизмунд I отправил еще одну грамоту «nobilibus et capitaneis» (знатным людям и предводителям) Русской и Подольской земель. В ней упоминаются многократные жалобы Макария, что он не может привлечь к ответственности за дурные поступки священников и монахов. В связи с этим король направляет комиссаров, которые должны выяснить, кто из шляхтичей или старост мешает епископу осуществлять свою власть[104]. 23 августа последовало обращение короля к «venerandis et honorandis prelatis et cuiusvis ordinis praesbiteris religionis grecae» (уважаемым и почтенным прелатам и пресвитерам греческой религии всякого чина) с предложением выполнять обязанности по отношению к епископу и являться к комиссарам по их вызову[105].
Возникновение таких трудностей вполне понятно в условиях восстановления института епископской власти после долгого отсутствия. В борьбе с трудностями Макарий (Тучапский) искал поддержки у власти и такую поддержку получал. В документах его времени отсутствуют уничижительные определения по отношению к православным, их священнослужителям и храмам. Можно отметить еще одну особенность. В документах Владислава Ягелло и Витовта настойчиво подчеркивалось, что цель политики состоит в том, чтобы радовались (gaudeant) люди «римской веры», а в грамоте Сигизмунда I 1538 г. выражалось желание, чтобы «unusquisque jure et jurisdictione sua gaudet» (каждый пользовался своим правом и юрисдикцией)[106].
Проделанное исследование дает возможность найти ответ на вопрос, благодаря действию каких факторов оказалось возможным восстановление православной епархии на территории Русского воеводства и Подолии. Как представляется, одним из этих факторов стала организация и рост активности в общественной жизни сословных групп в сословном обществе Польского королевства. Роль их была, судя по всему, различной. Православное мещанство, чьи интересы непосредственно затрагивали разного рода ограничения, связанные с конфессиональной принадлежностью, очевидно, выступало, как наиболее активный элемент борьбы, побудивший к действиям достаточно многочисленный слой православной шляхты. Действия и предложения шляхтичей — полноправных участников политической жизни — правительство не могло игнорировать, особенно в условиях существования более общего конфликта между шляхтой и монархией. Меньше всего имеется данных о действиях духовенства, но ясно, что без его активного участия о каком-либо успехе данного движения вряд ли можно было бы говорить. Именно солидарная позиция шляхты, мещанства и духовенства сделала движение серьезной силой.
Однако активность солидарно действующих сословных групп это лишь часть дела. Важно, что предложения шляхты после некоторых колебаний приняли король Сигизмунд I и его окружением, чьи взгляды уже существенно отличались от взглядов власти раннего XV в. Польская монархия в 1-й половине XVI в. стремилась сохранить существующий и выгодный для нее баланс сил, опиравшийся на традиционные порядки, и это диктовало политику поддержания мира и порядка с ослаблением конфликтов, способных эти порядки нарушить. Этой общей цели в определенной мере подчинялись конфессиональные пристрастия. Восстановление Львовской епархии позволяло ослабить возможные конфликты, получить дополнительную опору в лице православной шляхты и установить устойчивый традиционный порядок в сфере отношений, касавшихся православного общества на территории Польского королевства. Такой порядок тем более воспринимался как традиционный в условиях распространения протестантских учений. Дополнительным благоприятным фактором стало содействие православной знати Великого княжества Литовского, но решающего значения оно не имело.
Наконец, важным обстоятельством стало отсутствие в стране могущественных сил, готовых помешать планам сторонников восстановления православного епископства в Галиции. Предложенные перемены затрагивали права и привилегии такой важной и влиятельной фигуры, как львовский католический архиепископ, которому неоднократно удавалось помешать планам противников. Как показывают челобитные галичан митрополиту, выросшие в ситуации напряженного религиозного противостояния, они опасались солидарного выступления против них всего польского католического епископата. Такого выступления, однако, не произошло. Целый ряд иерархов пришли на свои кафедры через службу в коронной канцелярии и были советниками Сигизмунда I разделявшими основные принципы его политики. Вместе с тем галичане явно не опасались ни выступлений местного духовенства, ни светских католиков. Важно упоминание в одной из челобитных, что в конфликте с архиепископом наместник Макарий искал защиты у Яна Тарновского — знатного католического магната и одного из первых лиц в государстве, обратившись к нему «яко до опекуна». Правда, на заключительном этапе борьбы архиепископ советовался во Львове «с шляхтою закону Римского», и галичане опасались, что какой-либо «лядский пан» может напасть на Макария во время его путешествия к митрополиту, но ничего подобного не случилось.
Не имели места и какие-либо выступления католического духовенства Львова против православных. Очевидно, никакого конфессионального противостояния в связи с созданием православной Львовской кафедры на территории Галиции не произошло. Архиепископ львовский, как представляется, не получил поддержки в разных кругах католического общества, так как они не видели в создании Львовского православного епископства какой-либо опасности для себя.
Новая модель межконфессиональных отношений не предполагала равноправия православной и католической церквей. Такое равноправие и не провозглашалось целью государственной политики. Католическая Церковь в этой системе отношений должна была, как и ранее, сохранять особое, привилегированное положение. Новое состояло в том, что государство отказывалось от провозглашения политики, специально направленной против «схизматиков». За православными признавалось право на существование своей автономной сферы деятельности, свободной от надзора и контроля со стороны католической Церкви, и государственная власть в определенной мере брала на себя обязанность содействовать православному иерарху в поддержании порядка в сфере его действия.
В последующем предстоит проследить, как функционировала эта модель в меняющихся исторических условиях середины — 2-й половины XVI в. и какие тенденции развития находили свое выражение в происходивших событиях.
 

1 Грушевський М. С. Iсторiя України-Руси. Т. 6. Київ, 1995. С. 235–243; Orzechowski J. Okcydentalizacja Rusi Koronnej w XIV, XV i XVI w. // Pañstwo, naród, stany w œwiadomości wieków œrednich. Warszawa, 1990. S. 225–226.

2 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. Київ, 1994. С. 73–89.

3 Грушевський М. С. Указ. соч. Т. 6. С. 242.

4 Orzechowski J.Указ. соч. S. 219–220.

5 Abraham W. Powstanie organizacji Kóscio³a ³acinskiego na Rusi. Lwów, 1904. S. 235.

6 Abraham W. Za³o¿enie biskupstwa ³aciñskiego w Kameñcu Podolskim // Ksiêga pami¹tkowa ku 250-rocznicy za³o¿enia uniwersytetu Lwówskiego przez krola Jana Kazimierza w r. 1661. T. 1. Lwów, 1912.

7 Abraham W.Powstanie organizacji... S. 318.

8 Akta gródzkie i ziemskie z czasów Rzeczypospolitej Polskiej z Archiwum tzw. bernardyñskiego we Lwowie(далее — AGZ). T. 10. Lwów, 1884. N 45, 48.

9 AGZ. T. 7. Lwów, 1878. N 26.

10 Statuty synodalne wieluñsko-kaliskie Mikolaja Tr¹by 1420 r. Kraków, 1951. S. 96.

11 Крип’якевич I. Львiвська Русь в першiй половинiXVI вiку // Записки Наукового товариства iм. Шевченка. Т. 79. Львiв, 1907. С. 10.

12 «Sive Ruthenus vel Christianus» в грамоте католического епископа Холма Стефана // Zbiór dokumentów malopolskich. T. 4. Wróc³aw, 1969. N 1165.

13 Sawicki J. «Rebaptizacio Ruthenorum» w świetle polskiego ustawodawstwa synodalnego w XV i XVI w. // Pastori et magistro: Praca zbiorowa wydana dla uczozenia jubileuszu 50-lecia kaplañstwa jego Ekselencji ksiêdza biskupa Piotra Kalwy. Lublin, 1966.

14 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. Киев, 1904. № 1.

15 Акты, относящиеся к истории Западной России(далее — АЗР). Т. 2. СПб., 1848. № 198. С. 359.

16 AGZ. T. 8. Lwów, 1880. N 33. S. 53.

17 Zbiór dokumentów malopolskich(далееZDM). Cz. 4. Warszawa; Kraków, 1969. N 1094; Cz. 5. Warszawa; Kraków, 1972. N 1165, 1312.

18 AGZ. Т. 3. Lwów, 1872. N 100.

19 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С 443; D¹bkowski P. Stosunki koœcielne ziemi Sanockiej w XV stuleciu. Przemyœl, 1922. S. 42.

20ZDM. T. 4. N 1043; T. 6. Warszawa; Kraków, 1974. N 1529; T. 8. Warszawa; Kraków, 1978. N 2539.

21 Флоря Б. Н. Исследования по истории Церкви: Древнерусское и славянское средневековье. М., 2017. С. 410–412.

22 Русская историческая библиотека. Т. 6. СПб., 1880. № 35. Стб. 231–232.

23 Скочиляс J. Галицька (Львiвська) епархiя XII–XVIII ст.: Органiзацiйна структура та правовий статус. Львiв, 2010. С. 215, 345, 540–541.

24 AGZ. T. 7. Lwów, 1878. N LI. S. 94–95.

25 О характере отношений, отразившихся в документе 1458 г., см.: Скочиляс J. Указ. соч. С. 343–344.

26 Флоря Б. Н.Указ. соч. С. 55.

27 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. № 5. С. 8.

28Там же. № 3. С. 7.

29 АЗР. Т. 2. № 198. С. 359.

30 Крип’якевич I. Указ. соч. С. 15; Скочиляс J.Указ. соч. С. 541.

31 Скочиляс J.Указ. соч. С. 343–345, 347.

32 Monumenta Poloniae Historica. Lwów, 1888. N. 5. S. 189.

33 АЗР. Т. 2. № 198. С. 359.

34 Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. 5. М., 1996. С. 125–126, 392.

35 Площанский В. М. Прошлое Холмской Руси по архивным документам XV–XVIII вв. и другим источникам. Ч. 1. Вильна, 1899. С. 108.

36 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. № 1. С. 1–2.

37 Дополнения к Актам историческим, относящимся к России. СПб., 1848. N L. S. 137.

38 АЗР. Т. 2. № 198. С. 359.

39 Об этой семье, поселившейся в городе в 1449 г., см.: Зубрицкий Д. Хронiка мiста Львова. Львiв, 2002. С. 109.

40 Acta Tomiciana. T. 1. Posnanie, 1852. S. 146–147.

41 О торговле одного из них — Макария Тучапского см.: Крип’якевич I. Указ. соч. С. 31–32.

42Там же.С. 20–22.

43 О контактах львовских мещан с Константином Острожским см.: Там же. С. 34–35.

44 См. в челобитной галичан митрополиту Макарию о том, что князь Константин «с князи, и паны, и с нашими предки» добивался восстановления Галицкой кафедры.

45 Крип’якевич I. Указ. соч. С. 11.

46 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. С. 10–11; Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 242.

47 О таких подношениях см.: Зубрицкий Д.Указ. соч. С. 111, 124.

48 Записи решений см.: Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. С. 14–15.

49 Крип’якевич I.Указ. соч. С. 26.

50 Краткое изложение жалоб см.: Дополнения к актам историческим... N CLXVII. С. 457.

51 Там же. С. 458

52 Зубрицкий Д.Указ. соч. С. 127.

53 Крип’якевич I.Указ. соч. С. 7–8.

54 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 6. Киïв, 1995.С. 125.

55 Крип’якевич I.Указ. соч. С. 8–9.

56 Там же. С. 29. В 1519 г. под его опеку был передан монастырь cв. Георгия во Львове (Кметь В. Юрисдикцийний статус та органiзацiйна структура Галицькоï (Львiвськоï) епархiï (XII — сер. XVI столiття) // Ковчег. Науковий зборник церковноï iсторiï. № 3. Львiв, 2001. С. 142.

57 Дополнения к актам историческим... N LI. С. 138.

58 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 434.

59 Дополнения к актам историческим... N LII. С. 139.

60 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. № 7. С. 16.

61 Кметь В.Указ. соч. С. 142.

62 AGZ. T. 10. N 329, 335. S. 21, 22; Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. № 8. С. 17.

63 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 435.

64 Зубрицкий Д.Указ. соч. С. 146–147.

65 Крип’якевич I.Указ. соч. С. 31.

66 АЗР. Т. 2. № 141. С. 168–169.

67 См. об этом в грамоте Сигизмунда I 1535 г. (Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. N LIII. С. 140).

68 См. об этом в грамоте Сигизмунда I от 5 августа 1535 г. (АЗР. Т. 2. № 185. С. 338).

69 АЗР. Т. 2. № 193. С. 349; № 197. С. 358; № 198. С. 359.

70 AGZ... T. 10. N 542. S. 37.

71 Дополнения к актам историческим... N LV. С. 141.

72 АЗР. Т. 2. № 182.

73 Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 436.

74 АЗР. Т. 2. № 193. С. 349.

75 Крип’якевич I.Указ. соч. С. 31–32; Iсаевич Я. Д. Братства та iх роль в розвитку украïнськоi культури XVI–XVIII ст. Киïв, 1966. С. 25.

76 АЗР. Т. 2. № 197. С. 358.

77 Дополнения к актам  историческим... N LIII. С. 140.

78 АЗР. Т. 2. № 185. С. 338.

79 О датировке текста см.: Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 438.

80 АЗР. Т. 2. № 197. С. 358.

81Там же. № 198. С. 359–360.

82 Дополнения к актам историческим... N LVI. С. 144.

83 АЗР. Т. 2. № 198. С. 360.

84 Дополнения к актам историческим... N LVI. С. 144.

85 Кметь В.Указ. соч. С. 146.

86 Дополнения к актам историчксим... N LIV. С. 141.

87 Кметь В.Указ. соч. С. 146.

88 Dworzaczek W. Hetman Jan Tarnowski. Warszawa, 1985. S. 80.

89 Sucheni-Grabowska A. Odbudowa domeny królewskiej w Polsce. 1504–1548. Wroc³aw etc, 1967. S. 134–135.

90 АЗР. Т. 2. № 198. С. 360.

91 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. N CLXIV. С. 423.

92 АЗР. Т. 2. № 198. С. 360.

93 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. N X. С. 20–21.

94 О дате см.: Грушевський М. С.Указ. соч. Т. 5. С. 438.

95 АЗР. Т. 2. № 198. С. 360–361.

96 Дополнения к актам историческим... N LV. С. 142.

97 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. N XI. С. 21.

98 Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. Т. 1. СПб., 1863. № 103. С. 106. Подтверждая в 1549 г. этот документ, митрополит Макарий отметил, что они могут держать имущество кафедры «до воли господарской» (Там же. № 124).

99 АЗР. Т. 2. № 205.

100 Там же. № 198. С. 359.

101 Скочиляс J.Указ. соч. С. 180.

102 AGZ. T. X. N 610. S. 41.

103Ibid. N 645. S. 43.

104 Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. N XIV. С. 25.

105 Там же. N XV. С. 26.

106 Там же. N X. С. 21.

Форумы