Печников М. В. Новгородский святитель Нифонт, княжеская власть и Киевская митрополия (30-50-е гг. XII в.)

 

В конце 1130 г. недавно прибывший в Киев новый митрополит Михаил хиротонисал в епископа Новгородского печерского иеромонаха Нифонта, по характеристике летописца, «мужа свята и зело боящяся Бога»[1]. Нифонт занимал кафедру до 1156 г., т. е. немногим более 25 лет. Эпоха, в которую ему довелось быть владыкой в Новгороде, стала во многом переломной в истории этого севернорусского государства. Наиболее известно участие Нифонта в событиях, связанных с возведением на Киевскую митрополию Климента Смолятича Собором русских епископов в 1147 г. Менее прояснена роль Нифонта в социально-политической жизни Новгорода предшествующего периода. Д. С. Лихачев еще в 1948 г. отмечал, что «в характеристике новгородских событий середины XII в., приведших к установлению нового политического строя в Новгороде, обычно недостаточное внимание уделяется церковной политике Новгорода в это время и роли в ней Новгородского епископа Нифонта»[2].

Личности этого епископа исследователи касались главным образом при изучении церковной[3], реже – социально-политической истории[4], а также в связи с исследованием таких связанных с Новгородом XII в. памятников, как княжеские уставы, «Вопрошание Кирика» и владычная летопись[5]. Но комплексного исследования деятельности этого Новгородского владыки не проводилось[6] (на это, впрочем, не претендует и данная статья).

В научной литературе с конца XIX в. существует устойчивая тенденция определять Нифонта как грека[7] (следует заметить, что до этого преобладала точка зрения, и притом аргументированная, о русском происхождении владыки, которой придерживались классики русской церковно-исторической науки митр. Макарий (Булгаков) и Е. Е. Голубинский[8]). Иногда предполагаемое этническое происхождение новгородского святителя связывалось с его противостоянием с Климентом Смолятичем - вторым русином (восточным славянином), выдвинутым киевским князем на митрополичью кафедру. Историки признали очевидным, что русский иерарх не мог выступить против русского же претендента на митрополию (по словам А. И. Никитского, Нифонт, «как грек по происхождению… считал своею первою обязанностью защищать права Константинопольского Патриарха на назначение русских митрополитов и потому вместо приобретения от нового льгот для Новгорода он затеял только с Климентом бесполезный спор о законности его избрания»[9]). Однако в XII в., тем более в церковной среде, национальная принадлежность не играла столь определяющей роли в определении позиции по тому или другому вопросу, особенно каноническому[10].

Наиболее подробно на данном вопросе остановился М. Д. Приселков, который привел следующие аргументы в пользу точки зрения о греческом происхождении Нифонта. Во-первых, ряд ответов этого архиерея в «Вопрошании», как казалось исследователю, позволяют в нем скорее «видеть иностранца, чем русского» (имеются в виду ссылки Нифонта на греческую церковную практику (пр.? 10, 19, 37[11])). Во-вторых, «греческая позиция», которую он занял в связи с поставлением на митрополию Климента Смолятича, что «красноречивее всяких иных доказательств». В третьих, Нифонта поставил митрополит Михаил, «постоянно» ставивший греков-епископов. Далее, это нерасположение новгородцев, которое Нифонт вызвал в 1156 г., когда, как они считали, он ушел с софийской казной в Царьград[12]. Наконец, намек на греческое происхождение Нифонта исследователь видит в словах поучения, приписываемого архиепископу Новгородскому Илие-Иоанну, о «добытке», который он (в отличие от прежних владык?) не посылает в «ину землю»[13]. Пострижение Нифонта в Киево-Печерском монастыре М. Д. Приселков объясняет «унижением» обители, когда греки-митрополиты пресекли «русское направление» ее деятельности, так что со временем там появился игумен-«грек» Феодосий, и там могли находиться пришлые монахи-греки до их поставления на ту или иную русскую кафедру[14]. Однако для определения национальности поставленных Михаилом епископов, если она прямо не называется в источниках, для М. Д. Приселкова главным критерием служила позиция, занятая ими при избрании Клима Смолятича в 1147 г. (противников этого акта следователь причислил к грекам, сторонников - к русским по происхождению)[15]. При этом исследователь сам себе противоречил, считая большинство хиротонисанных в последний период святительства Михаила епископов русскими[16] - значит, поставление греков на русские кафедры не было принципиальным для митрополита, как утверждал исследователь в другом месте. Другие аргументы Приселкова относятся к категории wishfulthinking. Так, например, вовсе не является очевидным фактом, что игумен Киево-Печерского монастыря Феодосий был одним лицом с Феодосием Греком, переведшим на Руси «епистолию» папы Льва I о ереси Евтихия[17].

Ни в одном раннем источнике (летописях, патерике, «Вопрошании», актах) Нифонт не называется греком, что косвенно указывает на известное всем в то время русское происхождение новгородского епископа. Для сравнения, о единомышленнике новгородского владыки Мануиле летопись XII в. определенно говорит, что он пришел «из Грек»[18]. То, что Нифонт принял постриг в Киево-Печерском монастыре[19] и в нем же (точнее, в Ближних, Феодосиевых пещерах) нашел свое последнее пристанище в 1156 г.[20], причем был охарактеризован киевским летописцем как «поборник всеи Рускои земли, бысть бо ревнив по Божественемь»[21], с большой степенью вероятности указывает на его русское происхождение.

Не могут быть свидетельством в пользу точки зрения А. И. Никитского, М. Д. Приселкова и др. владычные буллы Нифонта с греческой надписью «Пресвятая, воззри на меня, Нифонта Новгородского»[22]. Греческие надписи есть и на епископских печатях, одну из которых В. Л. Янин атрибутирует следующему новгородскому архиерею, Аркадию[23], хотя для сомнений в его русском происхождении имеется гораздо меньше оснований; другая принадлежит новгородскому свт. Никите (1096-1109 гг.), безусловно, не греку[24]. Русские надписи утвердились в новгородской владычной сфрагистике только при епископе Илии (1165-1186 гг.)[25].

Начало архиерейского служения Нифонта пришлось на период резкого обострения вопроса о характере и объеме полномочий княжеской власти в Новгороде. Несмотря на то, что, согласно А. А. Гиппиусу, в 1132 г. летописание перешло от князя в руки владыки[26], парадоксальным образом в новгородских летописных статьях за 1132-1135 гг. (в отличие от статей за 1130-1131 гг.) Нифонт не упоминается. Между тем эти годы наполнены важными для Новгорода событиями, во время которых он не мог не занимать ту или иную позицию. Судить о восприятии святителем тех или иных явлений общественно-политической жизни мы можем, принимая гипотезу А. А. Гиппиуса, только по оценкам и тону изложения владычного летописца, поскольку трудно сомневаться в том, что его точка зрения могла существенно отличаться от епископской.

В 1132 г., после кончины в Киеве Мстислава Владимировича Великого, княживший в Новгороде с 1117 г., его сын Всеволод покинул берега Волхова ради Переяславля Южного (Русского), куда он был переведен новым киевским князем - своим дядей Ярополком Владимировичем - в качестве наследника киевского престола. Довольно быстро его оттуда изгнали Юрий и Андрей Владимировичи, младшие дети Мономаха, недовольные таким порядком престолонаследия[27]. По возвращении Всеволода в Новгород произошла «въстань велика в людех» (очевидно, из-за продемонстрированного предпочтения Новгороду Переяславля), и князь первый раз был изгнан (с участием представителей ладожан и псковичей), но вскоре, впрочем, возвращен обратно (последний факт показывает начавшееся противоборство провсеволодовой и антивсеволодовой партий в Новгороде, при отсутствии заметного преимущества одной из них на долгое время). Летописец Нифонта сдержанно порицает Всеволода Мстиславича («а целовав крест к новгородцем, яко хоцю у вас умерети»), но и не сильно осуждает – он ходил «в Русь (в узком смысле слова, принятом в то время для обозначения определенной южнорусской территории вокруг Киева.– М. П.)» не по своей воли, а «повелениемь Яропълцем» [28].

Миротворческие усилия Церкви – одна из стержневых тем новгородского летописания 30-х – начала 40-х гг. XII в. Под 1134 г. именно владычный летописец Нифонта горестно записал хрестоматийную фразу, что «раздьрася вся земля Русьская» (на этот раз, судя по контексту, имелась в виду вся, а не только южная Русь, поскольку речь идет в основном о севернорусских событиях)[29]. В той же летописной статье сообщается, что «почаша мълвити о Суждальстеи воине новъгородци»[30]; началась подготовка к походу на Ростово-Суздальскую землю (большая часть которой в том году Юрий Долгорукий обменял у киевского князя Ярополка на Переяславль Южный) с целью посадить на местный княжеский стол прибывшего в Новгород Изяслава Мстиславича, брата новгородского князя Всеволода Мстиславича. Первый предпринятый братьями поход не привел к боевым столкновениям (новгородское войско во главе со Всеволодом по непонятной причине повернуло обратно, дойдя до Дубны).

По-видимому, обеспокоенность Нифонта грядущей войной имела следствием то, что в том же году «иде Исаия игумен [с по]сълом Кыеву; приде опять с митрополитомь Михаилом Новугороду, декября в 9»[31]. Согласно старшему изводу Новгородской первой летописи (Синодальному списку) Исаия сам был послом, согласно младшему, который также, как показано А. А. Гиппиусом, восходит к общему протографу двух изводов – Новгородской владычной летописи, он сопровождал посла. Более точным воспроизведением текста Владычной летописи следует считать текст Новгородской первой летописи, поскольку оно больше соответствует информации летописной статьи в целом, где заметна коммуникация именно по церковной линии. Однако не вполне ясно, кто уполномочил Исаию быть послом - вече или епископ. Если вече, то мы имели бы первую отмеченную в летописи дипломатическую функцию духовного лица, порученную ему Новгородским государством[32]. Несмотря на то что дипломатические миссии духовных лиц в Новгороде в будущем стали в порядке вещей (в том числе осуществляемые по поручению новгородцев самим Нифонтом), в данном случае представляется гораздо более вероятным что своего посла отправил в Киев именно епископ, который пригласил митрополита посетить Новгород и, скорее всего, сообщил о готовящемся походе на Суздаль[33]. Именно митрополит-грек Михаил (1130-1145/47(?)) несколькими годами ранее поставил Нифонта на Новгородскую кафедру. Его визит в Новгород в конце 1134 г. - начале 1135 г. стал первым в истории Новгородской епископии (во всяком случае, за предшествующий период приездов митрополитов в источниках не зафиксировано). Вече же занимало в тот момент воинственную позицию и не было, как показали дальнейшие события, заинтересовано в каком-либо урегулировании конфликта.

Между тем Михаил приехал на берега Волхова, очевидно, именно с примиряющей миссией (активное миротворчество являлось характерной чертой этого митрополита и в дальнейшем): «Он мълвляше им (новгородцам.– М. П.): “Не ходите (на Суздаль.- М. П.), мене Бог послушаеть”»[34] (т. е. прислушается к его, митрополита, молитвам? - М. П.). Убедившись в бесплодности своих увещеваний, Михаил хотел уехать обратно в Киев, но новгородцы «на Суждаль идуце, не пустиша его». Вопреки воле киевского Первосвятителя, новгородское войско во главе с князем Всеволодом Мстиславичем вторглось в Ростово-Суздальскую землю и вскоре потерпело жестокое поражение в битве на Ждане-горе 26 января 1135 г. В сражении погиб новоизбранный посадник Иванко Павлович и много «добрых муж» (знатных людей). Только когда новгородцы убедились в правоте митрополита, Михаил смог покинуть Новгород: «пустиша митрополита Кыеву, месяця феурря в 10, в мясопустную неделю»[35]. Итак, Михаил, несомненно, не благословил поход на Суздаль, но новгородцы поступили вопреки его воле, руководствуясь политическим расчетом. Позиция епископа Нифонта в этих событиях напрямую не отражена, однако по косвенным данным выявляется достаточно определенно. Судя по характеру изложения Владычной летописи, он не одобрял действия новгородцев (хотя и не препятствовал им). Суздальский поход начала 1135 г. был не последним случаем, когда соображения политической прагматики взяли у новгородцев вверх над церковной дисциплиной и соображениями высшего порядка, осуждающими братоубийственную войну.

В начале 1136 г. митрополит Киевский Михаил принял деятельное участие в примирении князей - старших Мономашичей и Ольговичей, во главе соответственно с князем Киевским Ярополком Владимировичем (1132-1139 гг.) и князем Черниговским Всеволодом Ольговичем (впоследствии, в 1139-1146 гг., князь Киевский). 12 января «целоваше хрест межю собою, ходяче меж ими честьному Михаилу митрополиту со крестом, и вда Ярополк Олговичем отчину свою, чего и хотели, и тако утеши благоумныи князь Ярополк брань ту лютую»[36]. В примирении сторон принял участие и Нифонт, специально приехавший для этого в Киев с «на зиму… лучьшими мужи» (представителями новгородской знати; до этого «ходи Мирослав посадник из Новагорода мирит кыян с церниговьцы, и приде, не успев ницто же»), Епископ Новгородский успел вовремя и действовал вместе с митрополитом достаточно эффективно: он «заста кыяны с церниговьцы стояце противу собе, и множьство вои; и Божиею волею съмиришася»[37]. Еще до отъезда в Южную Русь он совместно с князем Всеволодом Мстиславичем заложил на новгородском Торгу каменную церковь во имя Пресвятой Богородицы[38]. Это показывает, что между новгородскими князем и епископом не было открытой неприязни. Тем не менее, учитывая ближайшие события и косвенную причастность к ним Нифонта, вполне вероятно, что именно во время переговоров на Юге Руси была заключена тайная договоренность о призвании в ближайшем будущем на новгородское княжение черниговского князя Святослава Ольговича; не исключено, что новгородский епископ был посвящен в планы членов новгородской делегации, но не противился им.

Следует отметить довольно важное обстоятельство. В историографии получила распространение точка зрения о стремлении новгородских епископов в 1-й половине XII в. к «автокефалии» от Киевской митрополии и даже от Константинополя (об этом писали В. Л. Янин, А. С. Хорошев, О. В. Мартышин, И. Я. Фроянов; более осторожно отнесся к данной гипотезе Я. Н. Щапов[39]). Однонаправленность и согласованность действий Михаила и Нифонта свидетельствуют достаточно убедительно о их церковно-политическом и каноническом единстве и об отсутствии намерения новгородского епископа отложиться от Киева.

Имеются основания полагать, что в данный период началась выработка новых конституирующих основ взаимоотношений не только между князем и вечевой властью Новгорода, но и между указанными политическими силами и епископией.

В начале грамоты князя Изяслава Мстиславича Пантелеймонову монастырю (в честь небесного покровителя князя св. Пантелеимона[40]) говорится: «Се аз князь великыи Изяслав Мьстиславичь, по благословению епискупа Нифонта испрошав есми у Новагорода святому Пантелеимону землю»[41]. Из приведенных слов совершенно очевидно, что соотношение княжеской власти и вечевых полномочий уже соответствуют республиканской государственности, и князь Всеволод Мстиславич не является больше верховным распорядителем недвижимых владений, тем лицом, к которому мог бы обратиться его брат для получения земли под свой монастырь. Епископ благословляет князя на получение разрешения для этой цели у собрания горожан.

Но когда была выдана эта грамота? Обычно она датировалась временем княжения Изяслава в Киеве, т. е. 1146-1154 гг., и связывалась с последствиями для княжеской власти в Новгородской земле после «революции» 1136 г.[42] В. Л. Янин, однако, передатировал акт 1134 г., когда Изяслав находился в Новгороде у своего брата Всеволода; исследователь обосновал одновременность выдачи этой грамоты с грамотой князя Всеволода Мстиславича Юрьеву монастырю, в которой Пантелеимонов монастырь упоминается как уже существующий (судя по словам особой, и, вероятнее всего, первоначальной редакции грамоты Изяслава, где князь говорит, что он «устроил есми святому Пантелемону монастырь и посадил есми в нем игумена Аркадия»[43], грамоту Изяслава следует считать учредительной)[44].

В недавнее время С. М. Каштанов, а вслед за ним В. В. Седов предприняли попытку вернуться к прежней датировке грамоты[45]; по их мнению, имеются основания датировать ее 1148 г., когда Изяслав последний раз в своей жизни посетил Новгород перед походом на Суздальского князя Юрия Владимировича[46]. Исследователи, однако, не учли того важного обстоятельства, что в ситуации 1148 г. Нифонт никак не мог благословить Изяслава, поскольку с 1147 г. пребывал в остром конфликте с ним и его протеже митрополитом Климентом Смолятичем, поддерживая при этом отношения с врагом Изяслава Юрием Долгоруким (между прочим, вполне вероятно, что во время визита Изяслава в Новгород в 1148 г. Нифонт все еще находился в Суздальской земле у Юрия Долгорукого)[47]. Довольно показателен такой факт. Когда после смерти Изяслава Мстиславича в конце 1155 г. новгородцы отказались признавать князем его малолетнего внука Давыда Ростиславича, Нифонт, до этого не отмеченный во Владычной летописи в каких-либо контактах с княжившими в Новгороде сыновьями Изяслава (прежде всего Ярославом, 1148-1154 гг.), возглавил посольство к Юрию в Киев с просьбой прислать на княжение его сына Мстислава[48].

Поэтому, как представляется, аргументы В. Л. Янина остаются в силе, и датировать грамоту Изяслава следует 1134 г. или, принимая во внимание более ранний визит Изяслава в Новгород, чуть более широко – 1133-1134 гг. Таким образом, прямое свидетельство об изменении в сфере княжеско-вечевых отношений относится уже к начальному периоду святительства Нифонта.

Важнейший и наиболее известный (можно сказать, хрестоматийный) эпизод в становлении республиканского строя в Новгороде, событие, которому Б. Д. Греков и его последователи в советской историографии склонны были придавать революционное значение, приходится на 1136 г., когда «новгородьцы призваша пльсковиче и ладожаны и сдумаша, яко изгонити князя своего Всеволода (т. е. князь в том числе псковичей и ладожан.– М. П.), и всадиша и в епископль двор, с женою и с детьми и с тещею, месяця маия в 28; и стражье стрежаху день и нощь с оружиемь, 30 мужь на день. И седе 2 месяця, и пустиша из города июля в 15, а Володимира, сына его, прияша. А се вины его творяху: 1, не блюдеть смерд; 2, «чему хотел еси сести Переяславле»; 3, «ехал еси с пълку переди всех (имеется в виду, очевидно, поведение князя в битве при Ждане-горе.– М. П.), а на то много; на початыи велев ны, рече, к Всеволод(к)у приступити (Всеволоду Ольговичу, черниговскому князю.– М. П.), а пакы отступити велить; не пустиша его, донележе ин князь приде» (князь Святослав Ольгович приехал на новгородское княжение из Чернигова 19 июля)[49].

Для нашего исследования важны не те обстоятельства, на которые обычно обращали внимания исследователи, а тот отмеченный летописцем факт, что новгородцы в 1136 г. распоряжались епископским двором, помещая туда Всеволода под охрану, составленную из вооруженных горожан. Кажется, первым и одним из немногих историков прокомментировал это обстоятельство Б. Д. Греков в известной статье 1929 г.: «Здесь интересны все подробности. Почему именно «в епископль двор» посадили князя? Как к этому отнесся сам епископ? Против ли его воли Софийский Дом превратили в тюрьму для князя, или сам владыка сочувствовал аресту князя?»[50]

Как будто намеренно применительно к столь бурным общественно-политическим событиям владычный летописец по-прежнему не упоминает Нифонта. Фигура епископа, скорее всего, бывшего в то время в Новгороде, как будто находится вне сферы его внимания. Но вместе с тем очевидно, что, если бы епископ занимал противоположную воле большинства горожан позицию, он бы сделал все возможное, чтобы не допустить вооруженных новгородцев на свой двор, что повлекло бы за собой конфликт, который, скорее всего, так или иначе отразился на страницах летописи, хотя бы в виде намека. Однако ничего подобного мы не видим. Владычный летописец (а им в указанный и ближайшие годы был, скорее всего, иеромонах Антониева монастыря Кирик, известный ученый новгородец того времени[51])новгородцев не только не осуждает, но, напротив, указывает вины князя перед ними и не пытается оправдать последнего. Из этого с большой степенью вероятности следует, что Нифонт по меньшей мере активно не возражал против антикняжеских действий вечников. Вместе с тем нельзя сказать и того, что он прямо был враждебен Всеволоду – во всяком случае, в том перечне вин, которые предъявлялись князю, трудно усмотреть что-либо, могущее вызвать серьезное недовольство высшего церковного лица. Очевидно, епископ вынужден был подчиниться силе обстоятельств и, осознав, что соотношение властных полномочий в Новгороде изменилось основательно и на долгое время, примириться с новой политической реальностью.

Именно арест князя, а не его изгнание, стал беспрецедентным событием в истории Новгорода (первым изгнанным из Новгорода князем был Глеб Святославич в 1078 г., а в 1095 г. «выгнашя» Давыда Святославича[52]). Арестовывая князя на владычном дворе, новгородцы, конечно, руководствовались прежде всего прагматическими соображениями – это была цитадель городской крепости, из которой бежать труднее, чем из любого другого места города. Кроме того, новгородцы, возможно, также стремились придать этому деянию высшую санкцию, желали видеть в своих действиях Божию волю.

Продемонстрированное право новгородцев распоряжаться на территории епископского двора (а в 1141/42 г. там вновь был заключен князь, Ростислав Юрьевич, причем даже в отсутствие Нифонта[53]), имеет, как представляется, определенную юридическую коннотацию, на которую, кажется, до этого внимания не обращалось.

«Устав великого князя Всеволода о церковных судах, людях и мерилах торговых»[54] очень редко привлекался для изучения интересующего нас периода, поскольку, по общепринятому мнению, его дошедший текст был составлен не ранее конца XIII в., так как использует возникшую в это время Синодальную редакцию Устава св. князя Владимира[55]. Однако современные исследования показывают высокую вероятность того, что первоначальное текстуальное ядро памятника было составлено уже в XII в. Если Б. Н. Флоря протограф Устава Всеволода (выявляемые следы первоначального текста) датирует 1170-1180-ми гг.[56], то в работах А. А. Гиппиуса получила обоснование гипотеза, что архетип «Устава Всеволода» восходит ко времени новгородского княжения Всеволода Мстиславича, внука Мономаха[57]. Существование «древнего первоначального ядра» памятника, восходящего к 20-30-м гг. XII в., ранее предполагали С. В. Юшков[58] и Ю. Г. Алексеев[59].

Церковный Устав Всеволода регулирует отношения княжеской власти с новгородской епископией и объединениями горожан – сотнями в лице сотских (сотни были организованы первоначально княжеской властью, но к кон. XII в. с учреждением должности тысяцкого стали фактически независимыми от княжеского административного аппарата[60]). Важным для нашей темы представляется следующее положение памятника: «А дом Святеи Софии владыкам строити с сочьскыми, а старостам и торговьцам докладываа владыкы»[61]. Слово «строити» здесь, очевидно, употреблено в значении «устраивать», «управлять», «заботиться»[62]. По всей видимости, это означало участие сотских, представителей небоярского населения Новгорода, в административно-хозяйственной жизни Владычного двора вместе с представителями епископского управления – тиуном и пр. Этот вывод подтверждают события 1228 г., когда после изгнания нареченного владыки Арсения и введения на владычный двор ранее прежнего епископа Антония, покинувшего кафедру по причине тяжелой болезни, в качестве его опекунов были поставлены представитель боярства (Якун Моисеевич) и, очевидно, сотен (Микифор Щитник)[63]. Вероятно, данная правовая норма возникла не как причина, а следствие реального участия новгорожцев в делах церковного управления. Обозначенная проблема нуждается в дальнейшем изучении.

По Б. Н. Флоре, «из рук князя и его администрации в руки сотских и владыки переходили торговый суд и надзор за мерилами (а следовательно, и доходы от их использования), а сотские кроме того приобрели право опеки над епископской кафедрой… «Сотские» становились столь серьезной и самостоятельной политической силой, что их окончательное освобождение от власти княжеского тысяцкого и создание института республиканского тысяцкого должны были последовать вскоре после проведения этих преобразований»[64]. Исследователь полагает, что «подобное установление относительно дома Святой Софии («строити с сочьскыми» Устава Всеволода.- М. П.) могло появиться лишь после того, как Новгородская кафедра освободилась от опеки со стороны княжеской власти и епископы стали выбираться на вече, что в первый раз имело место в 1156 году. Таким образом, интересующие нас установления вряд ли были составлены в первой половине XII в.»[65]. Однако первые признаки освобождения от опеки княжеской власти епископии, как было показано выше, начали проявляться раньше, уже в 30-х гг. XII в., в ту же историческую эпоху, когда Новгород приобрел вольность в князьях и выборность посадников; тогда же, когда начал складываться патронат над Софийской кафедрой новгородской общины, и епископ стал ее представителем, что довольно скоро отразилось на страницах источников.

Во 2-й половине 30-х гг. XII в. патронат новгородцев над епископской кафедрой, очевидно, находился в стадии зарождения. Об этом свидетельствует такой известный памятник, как Уставная грамота, выданная Новгородской епископии князем Святославом Ольговичем вскоре после того, как он стал местным князем - в 1136/37 г. Устав определил новый порядок получения домом Св. Софии финансирования из княжеской казны путем сбора доходов с погостов в Заволочье (Подвинье)[66]. Вместо традиционной десятины Святославом Ольговичем была установлена точная сумма выплат из княжеской казны епископу от даней, собранных княжим домажиричем в Заонежье, - 100 гривен (в случае невозможности выплаты всей суммы княжеский служилый человек - домажирич должен был выделить 80 гривен, а князь - восполнить эту сумму 20 гривнами из своей «клети»)[67].

Можно предположить, что Устав был составлен по просьбе Нифонта, который упоминается первым среди потенциально заинтересованных лиц («нужа же бяше пискупу, нужа же князю в томь, в десятои части Божии»[68]) и, таким образом, был больше заинтересован в твердо фиксированных выплатах десятины из княжеской казны («клети»), откуда прежние князья выделяли епископам десятину «от дании, и вир, и продажь, что входить в княжий двор всего»[69]. Кроме того, указание на Св. Софию (т. е. на Самого Христа) как гаранта исполения Устава («оже ли кто в которое время а то рюшить или отиметь, что я урядил князь Никола Святослав с владыкою Нифонтомь, князь ли, или ин кто сильных новогородець, а будеть Богу противен и Святеи Софии»[70]), демонстрирует, как верно отметил Д. С. Лихачев, что устав Святослава Ольговича был составлен в епископской канцелярии и «должен, очевидно, считаться одним из завоеваний епископа в перевороте 1136 г.»[71].

 

В. Л. Янин отметил, что «фиксированный Уставом доход епископа в 100 гривен новых кун сравнительно невелик… 100 гривен кун равны 25 гривнам серебра. Для сравнения отметим, что такая сумма составляет половину вступительного взноса пошлого купца в Иваньское сто… Следовательно, вопрос о материальной выгодности для Новгородской епископии рассматриваемого Устава вообще может быть сведен к обсуждению мизерной суммы, составляющей разницу между прежними и новыми поступлениями в софийскую казну десятины от вир и продаж»[72]. Между тем финансовые потребности епископии, конечно, требовали большего. Не легла ли обязанность снабжать дом Св. Софии уже в то время на новгородские сотни (например, именно сотские должны были давать десятину «из торгу», о которой в Уставе князя Святослава речи вообще не идет, хотя она предусмотрена церковным Уставом князя Владимира)?

Как пишет Б. Н. Флоря, «в Уставе Святослава Ольговича 1136/1137 гг. именно князь выступает как единоличный покровитель дома Святой Софии и “уряжает” его материальное положение вместе с епископом Нифонтом без какого-либо участия новгородцев. “Сильные новгородцы” упоминаются в нем лишь как возможные нарушители установлений князя, а о сотских вообще нет речи»[73]. По Б. Н. Флоре, таким образом, княжеский патронат над Софийским домом сохранялся, по меньшей мере, до 1156 г. Но, как представляется, конкретный способ материального снабжения епископии от судебных доходов, о котором договорились князь и Нифонт, не обязательно имел в виду прежний всецелый княжеский патронат над кафедрой. К тому же в 1136/37 г. Нифонт мог уже выступать в отношениях с князем как представитель всего Новгорода, а не только Церкви. Подтверждение этому находим в летописных записях ближайшего времени.

Рассмотрение дальнейших событий показывает, что владычный летописец полностью солидаризируется с новгородской политикой 1137-1142 гг.; со временем и сам Нифонт стал ее действующим лицом. В статье 1137 г. идет, в частности, речь о походе новгородцев в составе войска, собранного князем Святославом Ольговичем, на Псков с целью изгнания оттуда князя Всеволода Мстиславича, годом прежде лишенного новгородского стола. Войско встретило препятствие в виде сделанных псковичами засек; «и съдумавъше князь и людье на пути, въспятишася на Дубровьне, и еще рекъше: “не проливаиме кръви с своею братьею, негли Бог управит своимь промыслом”. Тъгда же преставися князь Всеволод Мьстиславиць Пльскове, и яшася пльсковици по брата его Святопълка; и не бе мира [у Новгорода] с ними, ни с суждальци, ни с смольняны, ни с полоцяны, ни с кыяны”»[74]. Следует отметить, что сожаление об отсутствии мира вполне соответствует миротворческим усилиям Михаила и Нифонта в середине 1130-х гг. Слова, приведенные в летописи, были, возможно, приписаны новгородцам задним числом[75] – ведь заявленное в них намерение можно было осуществить, не выходя из Новгорода и не начиная военных действий; вероятно, впрочем, что они действительно отражают решение походного вече, на котором нормами христианской морали была прикрыта невозможность продолжения похода на Псков.

В апреле 1138 г. новгородцы изгнали Святослава Ольговича (что было обусловлено и сложными межкняжескими отношениями, сложившимися на Руси в то время[76]). «Святослава яшя на пути смолняне и стрежахуть его на Смядине в манастыри», а его жену (с которой он, вопреки воле Нифонта, венчался годом ранее) поместили «Новегороде у святое Варвары в манастыри, жидуще оправы Яропълку (Владимировичу, киевскому князю.- М. П.) с Всеволодкомь (черниговским князем Всеволодом Ольговичем, который ранее прислал Святослава на княжение в Новгород.– М. П.)»[77]. После того как князем стал сын Юрия Долгорукого Ярослав, новгородцы «с пльсковици съмиришася»[78]; сообщая об этом, летописец тем самым как бы подчеркивает оправданность надежд новгородцев на действие Божественного промысла и в то же время отмечает искренность заявленного ранее их стремления к примирению.

Следующий заметный эпизод, связанный с Нифонтом, произошел в 1141 г., когда епископ был послан новгородцами к Киевскому князю Всеволоду Ольговичу («прислаша епископа с мужи своими»[79], «послаша епископа по сына его и много лепьших люди»[80]), который просил принять его сына на княжение. Узнав об этом, княживший в Новгороде брат киевского князя Всеволода Святослав Ольгович тайно бежал из Новгорода[81], после чего некоторые его сторонники были казнены по вечевому приговору. Но вскоре ситуация неожиданно поменялась. Придя в Чернигов на обратном пути из Киева, члены новгородской делегации заявили: «Не хочем ни сына твоего, ни брата, ни племени вашего (Ольговичей, потомков князя Олега Святославича.– М. П.), но хочем племени Володимеря (Мономашичей, потомков князя Владимира Всеволодовича Мономаха.– М. П.)»[82].

Очевидно, епископ Нифонт в тот момент разделял общее мнение с остальными членами новгородского посольства и не желал видеть на новгородском столе Ольговичей. Всеволод вернул членов новгородской делегации обратно и задержал их на несколько месяцев («посла по них, вороти епископа с ними, и удержа е со епископом… новгородци же держа у себе зиму же и лето и с епископом»[83]), а затем, видя их упорство, вынужден был согласиться с княжением в Новгороде сына Мстислава Великого князя Святополка Мстиславича (брата изгнанного в 1136 г. Всеволода)[84]. Очевидно единение членов новгородской делегации со своим епископом, который отстаивает их, а не киевские интересы.

Участники переговоров в Киеве не знали, что из Новгорода, который жил без князя уже 9 месяцев, было отправлено посольство в Суздаль ко князю Юрию Владимировичу Долгорукому, и тот прислал (по всей видимости, уже в 1142 г.) в Новгород на княжение своего сына Ростислава. Когда пришло известие, что епископ и остальные новгородцы отпущены со Святополком из Киева, новгородцы арестовали Ростислава и посадили его, как раньше Всеволода, в епископском дворе новгородского Детинца (но на этот раз в отсутствие епископа). По прибытии Святополка Мстиславича в Новгород 19 апреля 1142 г. Ростислав был отпущен к отцу[85].

В 1146 г. «въ граде» (в южной части новгородского Детинца) была освящена деревянная церковь честь святых Бориса и Глеба. Годом раньше каменную Борисоглебскую церковь заложил князь Ростислав Мстиславич под Смоленском на Смядыни – месте мученической кончины св. Глеба. Летописец Нифонта отметил оба эти события[86]. Активизация поминовения святых страстотерпцев, вероятно, была связана с миротоворческим направлением церковной политики митрополита Михаила, деятельным сотрудником и единомышленником которого являлся Новгородский епископ. Однако сам митрополит Михаил к 1146 г. уже покинул Русь.

 

* * *

Важнейшими в судьбе Нифонта стали события 2-й половины 40-х гг. XII в., определенным образом повлиявшие и на дальнейшую историю Новгородской кафедры.

В 1145 г. митрополит Михаил, которому Новгородский епископ был близок в предыдущие годы, неожиданно покинул Киев и отправился в Византию. Вероятно, в Константинополе он или скончался, или сложил с себя сан митрополита, поскольку на Русь он больше не вернулся[87].

13 августа 1146 г. великим князем Киевским стал Изяслав (Пантелеймон) Мстиславич, внук Мономаха, княживший ранее в Переяславле. Он был призван киевлянами вместо ставшего им неугодным св. князя Игоря (Георгия) Ольговича, которого по приказу Изяслава поместили в заключение в его (Изяслава) родовом Выдубицком Михайловском монастыре[88]. Об убийстве Игоря в следующем, 1147 г., сообщает Новгородская владычная летопись[89]; не исключено, что Нифонт мог лично знать Игоря Ольговича по переговорам, которые он вел в середине 1130-х гг. в Южной Руси.

В июле 1147 г. в киевском Софийском соборе на соборе русских епископов новым предстоятелем Русской Церкви был избран Клим (Климент) Смолятич, богословски образованный схимник («бе бо черноризечь скимник, и бысть книжник, и философь, так якоже в Рускои земли не бяшеть»[90]) и второй русин на Киевской кафедре. Его кандидатуру выдвинул киевский князь Изяслав Мстиславич (он «постави митрополита Клима, калугера русина, особь с шестью епископы»[91]). Сам Климент, как он позднее признавался в послании смоленскому священнику Фоме, не желал поставления в митрополиты[92].

Поставление Климента 27 июля (в день небесного покровителя князя Изяслава – св. Пантелеимона) произошло в нарушение сложившегося традиционного порядка назначения русских митрополитов, без санкции Константинопольского патриархата[93]. Суть произошедшего кратко выразила новгородская летопись: Нифонта–Климента поставил «Изяслав с епископы Русскыя области, не слав Цесарюграду»[94]. Под «Русской областью» здесь, видимо, имеется в виду «Русская земля» в узком значении, т. е. выделяемая в домонгольский период область Среднего Поднепровья с городами Киевом, Черниговом и Переяславлем[95]. Более правильным было бы сказать, что Климента поставили несколькими епископов Южной Руси (при всей неясности вопроса, кто мог быть шестым епископом, ставившим Климента, в соборе и поставлении, безусловно участвовали епископы Черниговский Онуфрий, Белгородский Феодор, Переяславский Евфимий, Юрьевский Дамиан и Владимиро-Волынский Феодор). Если Б. А. Успенский полагает, что в 1147 г. об автокефалии Изяслав не думал[96], то А. В. Назаренко в акте киевского собора, на мой взгляд, справедливо усматривает «безусловный канонический разрыв с Константинопольским патриархатом»[97]. На это прямо указывает противодействие нескольких русских епископов, поддержанных впоследствии Византией.

Со стороны некоторых участников собора, не названных в летописи (судя по дальнейшему развитию событий, это были Нифонт и Мануил, оба ставленники митрополита Михаила[98]) прозвучали возражения против задуманного киевским князем: во-первых, «не есть того в законе, яко ставити епископом митрополита без патриарха, но ставить патриарх митрополита», во-вторых, митрополит Михаил, уезжая в 1145 г. в Константинополь, оставил «рукописание», запрещавшее служить в соборе Св. Софии без митрополита[99]. Последний аргумент Нифонта и Мануила остался проигнорирован, вероятно, в том числе потому, что «рукописание» прежнего митрополита уже было нарушено 13 августа 1146 г., когда в Софийском соборе Киева произошла торжественная интронизация Изяслава Мстиславича[100], сопровождавшаяся, без сомнения, тем или иным видом богослужения.

В Ипатьевской летописи от имени Нифонта и Мануила говорится: «ве взяла» (двойственное число)[101], т. е. летописный текст надо понимать так, что только они получили «рукописание». Очевидно, оно было получено Нифонтом и Мануилом потому, что Михаил рассматривал их в качестве своих особо близких помощников (по предположению А. В. Назаренко, это произошло еще в 1142 г.[102]), учитывая тесное сотрудничество Нифонта с этим митрополитом в 30-х гг. XII в. и учреждения Михаилом Смоленской епископии во главе с Мануилом в 1136 г. Подобная парность церковного возглавления в отсутствие митрополита в Киеве наблюдалась и позднее, когда архиепископ Илья (Иоанн) Новгородский и неизвестный по имени белгородский епископ составили уставную запись о богослужебных проблемах[103].

Что же касается первого аргумента оппозиционных Клименту и Изяславу епископов, то, не углубляясь в данный специальный вопрос, замечу, что сторонники поставления Климента в Киеве с трудом могли найти аргументацию в его пользу в каноническом праве. Как замечает современный исследователь, «остается лишь догадываться, какой именно канон мог послужить основой для столь заинтересованного недоразумения»[104]. Решающим фактором, очевидно, было не каноническое обоснование, а воля киевского князя, которой и подчинились южнорусские архиереи. По мнению М. Д. Приселкова, Онуфрий, доказывая каноничность поставления Клима Собором русских епископов, оказался прав, так как канонами предусматривалось избрание митрополита Собором епископов, а за патриархом оставалось лишь право его утверждения[105]. Однако Нифонт, как отмечал еще Е. Е. Голубинский, и «не восставал против избрания кандидата в митрополиты из самих русских и самими русскими епископами, но, во-первых, против его самовольного посвящения последними без благословения патриарха, и во-вторых – против того, что посвященный митрополит не искал вступить в общение с патриархом и оставался вне союза и в расколе с ним... Патриархи Константинопольские присвоили себе право избрания митрополитов (и в том числе Русского) против правил канонических; но право посвящения митрополитов принадлежало им на основании этих правил»[106].

Некоторым оправданием действиям князя Изяслава могло бы служить то обстоятельство, что на момент избрания Климента патриарший престол в Константинополе оставался вакантным (прежний патриарх, Косма II Аттик, лишился кафедры в феврале 1147 г., а новый, Николай IV Музалон, был избран лишь в декабре того же года). Тем не менее дальнейшие события показали, что Изяслав, не отправляя Климента в Византию на поставление или благословение, как отметил А. В. Назаренко, «целенаправленно шел на конфликт с Константинополем, поддерживавшим претензии на Киев со стороны суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого, его соперника»[107].

Более важным внешнеполитическим обстоятельством, которое могло продиктовать Изяславу его решение, была система отношений, сложившаяся в Восточной Европе, а именно, сближение Изяслава с Венгрией, где королем был его родственник Геза II. Венгрия и Византия находились во враждебных отношениях, но союзниками последней являлись князья Владимирко Галицкий и Юрий Суздальский (Долгорукий)[108]. Естественно, Изяслав имел основания опасаться, что патриархия направит в Киев неудобного ему митрополита, с которым ему трудно будет выстроить отношения.

Но церковный разрыв с Константинополем таил свои потенциальные риски. Учитывая недостаточное понимание светскими властителями богословских противоречий между Римско-католической и Греческой православной Церквями[109], перспективы сближения Киева с Римом вследствие акции Изяслава представляются не таким уж нереалистичным[110]. Неизвестно, к чему автокефалия молодой Киевской митрополии могла привести в более отдаленной перспективе, например в XIII в., отмеченном экспансией Римской Церкви в различных регионах Slavia Orthodoxa[111]. Независимое существование как от одного, так и от другого центра мирового христианства, конечно, было возможно, принимая во внимание опыт, например, монофизитских Церквей. Это, однако, грозило Руси неизбежной провинциализацией, что вряд ли входило в планы Изяслава, который всегда стремился к поддержанию отношений с западными соседями[112].

Тем не менее Изяслав не спешил наладить отношения с Римом, что, по всей видимости, имел в виду Краковский епископ Матвей (1143–1165), когда писал известному вдохновителю второго крестового похода аббату Бернарду Клервоскому (+ 1153 г.), что «не желает упомянутый народ (русы.– М. П.) ни с греческой, ни с латинской церковью быть единообразным, но, отличный и от той, и от другой, таинства ни одной из них не разделяет»[113] (А. В. Назаренко обоснованно датирует послание Бернарду 1-й половиной 1148 г.[114]). В 1148 г., возвращаясь из Второго крестового похода, Киев посетил чешский князь Владислав II. Поскольку это, вполне вероятно, произошло после встречи Владислава в Константинополе с императором Мануилом I, Назаренко предполагает, что визит чешского правителя имел в том числе дипломатическую подоплеку – он явился посредником в переговорах между византийскими властями и киевским князем[115]. Переговоры эти, если они действительно имели место, вероятнее всего, велись о признании в Византии автокефального статуса Киевской митрополии, и, очевидно, закончились безрезультатно.

Ближайшим и неизбежным итогом произошедшего на Киевском соборе 1147 г. стал церковный раскол. По словам Е. Е. Голубинского, «так как он (Климент.– М. П.) не признавал власти патриарха, а патриарх не признавал его законности, то значит, что в его правление Русская Церковь находилась в схизме и расколе с церковью Греческою... Мы имеем девятилетний эпизод раскола между Русскою и Греческою Церквами»[116]. Данное мнение историка, однако, следует признать несколько преувеличенным, поскольку, во-первых, несколько русских епархий никогда не признавали Климента (включая такие крупные, как Ростовская и Новгородская), а также в этот период имелись 2 временных отрезка, когда Климент оставлял кафедру вследствие потери его покровителем Изяславом киевского стола (в 1149 и 1154 гг.). Скорее следует говорить о расколе внутри Русской Церкви[117].

Имеются все основания полагать, что спустя некоторое время после поставления Климента непризнавшие его епископы (помимо Нифонта, ими на основе привлечения различных данных считаются Мануил Смоленский, Косьма Полоцкий и Нестор Ростово-Суздальский; последние двое, скорее всего, не участвовали в Соборе 1147 г.) перешли в прямое подчинение патриарха[118]. Согласно Ипатьевской летописи, Патриарх Константинопольский (Николай IV Музалон), высоко оценив противодействие Нифонта решению Собора 1148 г., «присла к нему грамоты, блажа и причитая к святым его»[119].

Как давно показано в научной литературе, свидетельством особых отношений Новгородского владыки с патриархией является получение Нифонтом около этого времени, и, по всей видимости, впервые в истории Новгородской кафедры[120], титула архиепископа, который был зафиксирован на антиминсе 1148 г. из Николо-Дворищенского собора в Новгороде, содержащем также свидетельство его служения в Ростово-Суздальской епархии по просьбе возглавлявшего ее епископа Нестора[121].

Антиминс, несомненно, связан с поездкой Нифонта в 1148 г. в Суздаль к князю Юрию Владимировичу Долгорукому. Враждебный Изяславу ростово-суздальский князь, дядя Изяслава Мстиславича, не согласился с избранием Климента, справедливо видя в нем человека, сильно зависимого от своего противника. В результате дипломатической миссии Нифонта были освобождены пленные новгородцы, но мирный договор между Суздалем и Новгородом не был подписан[122].

По Б. А. Успенскому, «поскольку Климента не признавали в северной Руси... Нифонт, ставший архиепископом, мог рассматривать себя как первоиерарха северных епархий; в этом случае Нестор оказывался как бы в положении его суффрагана, и это давало право Нифонту освящать церковь в его епархии»[123]. По обоснованному мнению исследователя, титул архиепископа у Нифонта и последующих новгородских владык (начиная с Илии) имел разный характер. В первом случае он означал реальное подчинение патриарху, минуя митрополита (как в Византии). Во втором, поскольку титул был пожалован не патриархом, а митрополитом Киевским, он являлся номинальным (в Константинополе главы Новгородской епархии считались епископами), повышая значение местного архиерея в общерусской иерархии, но не более того[124]. Это по существу верно, но в обстоятельствах 1147–1148 гг. дело с получением Нифонтом архиепископского титула обстояло несколько иначе, на что обратил внимание А. В. Назаренко[125]. Если до Собора 1147 г. в Константинополе в качестве заместителя митрополита по управлению Киевской митрополией рассматривался архиепископ Белгородский (в рассматриваемое время Феодор), то после участия последнего в незаконном, по мнению патриархии, поставлении Климента, он должен был лишиться этого статуса. Ранее белгородские архиепископы возглавляли управление митрополией во время отсутствия митрополита на Руси; поскольку, с точки зрения Константинополя, легитимный митрополит находился в Византии (Михаил или уже поставленный Константин I), то дарование архепископского титула Нифонту означало, что теперь именно он временно возглавляет на Руси ту часть Русской Церкви, которая осталась верна Константинопольскому патриархату.

Новый статус Нифонта ставил его в очень непростую ситуацию, прежде всего в самом Новгороде. Большую часть времени церковной схизмы на Руси (1147–1154 гг.) новгородским князем оставался сын киевского князя Изяслава Мстиславича Ярослав, о шестилетнем княжении которого, как отметила Т. Л. Вилкул, в новгородском летописании, т. е. владычной летописи Нифонта, сведения практически отсутствуют[126]. Скорее всего, церковный раскол в Новгороде в годы княжения Ярослава Изяславича выражался в том, что пребывавшие на Городище и признававшие Климента князь и его окружение (а также, несомненно, значительная часть новгородцев, прежде всего, вероятно, знати) окормлялись княжеским духовенством, не находящемся в ведении Новгородского владыки, и той частью священства, которая находилась в прямой зависимости от боярских патронимий, а остальные – Нифонтом и той частью духовенства, которая предпочла остаться в его подчинении.

В конце 1148 – начале 1149 г. Киевский князь Изяслав предпринял поездку в Смоленск, где княжил его брат и союзник Ростислав, а затем в Новгород, чтобы склонить новгородцев к военному выступлению против Юрия. Новгородский летописец Нифонта сообщает о пребывании Изяслава на берегах Волхова довольно скупо и сдержанно[127], но, согласно киевскому летописцу, предложение Изяслава выступить против «суздальцев» было встречено с невиданным энтузиазмом[128]. До этого с участием князя и новгородских бояр прошло богослужение в Софийском соборе, а затем Изяслав созвал новгородцев на пир, устроенный на Городище[129]. О всех этих событиях, известных из киевского летописания, новгородский владычный летописец предпочел умолчать. Но характерно, что и киевский летописец не упоминает Нифонта и его сторонников, ничего не говорит ни об участии епископа в богослужении в Софийском соборе (не исключено, что оно было проведено без него), ни о его благословении новгородского войска.

Неприятие Нифонтом политики, проводимой Изяславом, видимо, стало во время визита последнего в Новгород очевидным. Вероятно, именно поэтому в 1149 г. Новгородский епископ был вызван Изяславом Мстиславичем и Климентом в Киев. По предположению А. В. Назаренко, Нифонт к тому времени получил известие о кончине Михаила и хотел, чтобы Климент теперь благословился у патриарха[130]. Но вместе с сообщением о кончине Михаила новгородский владыка, скорее всего, получил бы и сообщение о поставлении в Византии нового митрополита (Константина), поэтому, скорее всего, Нифонт просто намеревался еще раз попытаться переубедить Изяслава и внушить ему мысль о необходимости получения благословения патриарха.

После того как в Киеве новгородский архиепископ вновь отказался признать поставление Смолятича законным, он был насильственно удержан и определен пребывать в Печерском монастыре (который возглавлял игумен Феодосий II)[131]. По словам киевского летописца (в летописном некрологе Нифонту, помещенном в Ипатьевской летописи под 1156 г.), вероятнее всего, имевшего в виду пребывание Новгородского владыки в Киеве в 1149 г., «егоже (Нифонта.– М. П.) Клим понуживаше служити с собою, он же ему тако молвяшеть: “Неси приял благословения от Святеи Софье и от святого великого сбора и от патриарха, тем же не могу с тобою служити, ни въспоминати тебе в святеи службе, но поминаю патриарха; оному же мучащуся с ним и научащю на нь Изяслава и своя поборники, не може ему успети ничтоже”»[132]. 26 августа 1149 г. Киев был взят Юрием Долгоруким, ставшим князенм Киевским. Изяслав Мстиславич и митрополит Климент бежали во Владимир-Волынский[133]. Этот факт показывает степень зависимости Климента от Изяслава и не оставляет сомнений в том, что Юрий не признавал Смолятича в качестве Первосвятителя Русской церкви (что подтвердили и события 1155 г.).

Нифонт был освобожден и в 1150 г. вернулся в Новгород, «пущен Гюргем (Юрием.– М. П.) князем; и ради быша людье Новегороде»[134]. Последняя фраза владычного летописца несколько удивляет и заставляет предполагать, что он выдавал желаемое за действительное (учитывая сообщение источников о 1148 и 1156 гг.), но вполне вероятно, что, по крайней мере, часть новгородцев поддерживала в церковном конфликте Нифонта. К тому же им не мог не льстить тот факт, что Софийскую кафедру занимает законный, с точки зрения патриархии, временный глава Киевской митрополии.

Однако после того как в апреле 1151 г. Изяслав вернул себе киевский стол, Климент вновь оказался на митрополичьей кафедре[135]. После этого на несколько лет Нифонт сосредоточился на делах своей епархии.

В 1151 г. архиепископ поновил собор Св. Софии[136]. По гипотезе А. А. Турилова, основанной на интерпретации записи об освящении собора Св. Софии в месяцеслове псковского Апостола 1307 г. (указание на Киев и дату 952 г. исследователь считает результатом ошибок переписчиков), в 1152 г. новгородский Софийский собор после проведенных там Нифонтом ремонтных работ был переосвящен[137].

В следующем году Нифонт заложил в Ладоге храм в честь Климента, папы Римского[138]. Почему было выбрано именно это освящение – в честь святителя, глава которого была задействована в поставлении на кафедру Климента Смолятича, и который, видимо, являлся его небесным покровителем? На сегодняшний день наиболее удачное объяснение этому на первый взгляд странному факту предложил в своей книге о почитании свт. Климента Римского на Руси А. В. Назаренко. Исследователь обратил внимание, что одновременно в Спасо-Преображенском соборе основанного Нифонтом псковского Мирожского монастыря создавалась фресковая композиция, посвященная свт. Клименту: «Эти действия можно расценить и как ограниченный компромисс с линией нового митрополита на активизацию культа свт. Климента, и как меры по борьбе с митрополией за свт. Климента. Действительно, источники подталкивают к тому, что, скорее всего, именно епископу Нифонту (или кому-то из близких ему книжников) атрибутировать “Чудо свт. Климента об отрочати” – памятник явно полемически заостренный против идеологии “Слова на обновление”»[139]. Нифонт, таким образом, пытался придать почитанию Климента Римского на Руси «корректную форму»[140].

В том же 1153 г. игумен Аркадий основал под Новгородом Аркаж монастырь[141]. Между тем с 1133–1134 гг. Аркадий являлся игуменом ктиторской обители Изяслава Мстиславича, Пантелеймонова монастыря (см. выше). Основание Аркадием своего монастыря, специально отмеченное летописцем Нифонта, означало тем самым уход из монастыря Изяслава, а значит, в ситуации церковного раскола, с большой степенью вероятности – прямой переход в церковном конфликте на сторону Нифонта. Такой шаг не мог не быть высоко оценен Нифонтом[142]. Именно Аркадий через несколько лет стал его преемником на Софийской кафедре, будучи избран, что очень важно, при участии князя Мстислава Юрьевича, представителя враждебной Изяславичам, но близкой Нифонту княжеской коалиции[143].

Дальнейшие события благоприятствовали Нифонту, однако близок был закат его жизни. После кончины Изяслава Мстиславича 13 (или 14) ноября 1154 г. Климент Смолятич вновь бежал из Киева на Волынь вместе с его сыном Мстиславом. Киевским князем стал Ростислав Мстиславич, покинувший Новгород, где княжил некоторое время в этом году, однако уже очень скоро, через неделю после вокняжения в Киеве, его сместил Изяслав Давыдович, князь Черниговский[144]. Нифонту новгородцы доверили возглавить посольство в Суздаль. Новым новгородским князем в начале 1155 г. стал сын Юрия Долгорукого Мстислав[145]. В изменившихся политических обстоятельствах вновь, таким образом, наблюдается единство городской общины с епископом, как во 2-й половине 1130-х – 1-й половине 1140-х гг. В марте того же года «на вьрбницю») Юрий Владимирович вновь занял Киев, изгнав с княжеского стола Изяслава Давыдовича, «и бысть тишина в Русьстеи земли»[146].

Наметилось и долгожданное примирение с Константинополем. В первые месяцы 1156 г. (не позднее апреля) архиепископ Нифонт покинул Новгород (как оказалось, навсегда) и отправился в Киев, куда должен был прибыть поставленный на митрополию Руси митрополит Константин I[147] (Нифонт пошел «противу митрополиту», что, безусловно должно означать в данном контексте «навстречу»[148]). Но увидеть его Новгородскому владыке оказалось не суждено: в Киеве 21 апреля 1156 г. Нифонт скончался и был там похоронен[149].

Прощание святителя с Новгородом оказалось не лишенным драматических нот. По словам владычного летописца, после его отбытия в Новгороде «инии же мнози глаголаху, яко, полупив Святую Софию, пошьл Цесарюграду; и много глаголаху на нь, нъ собе на грех»[150]. Данное сообщение обычно понимается так, что Нифонт, уезжая из Новгорода, забрал с собой значительные средства. Согласно М. Д. Приселкову, архиепископ отправился навстречу митрополиту с собранными с епархии податями за несколько лет, так как «епископы часть своей десятины отсылали митрополиту»[151]. По гипотезе Я. Н. Щапова, он «сам у условиях отсутствия признанного Константинополем митрополита в Киеве мог рассчитывать на то, чтобы быть поставленным на Киевскую кафедру в Константинополе. Для этого акта ему действительно нужны требовались большие средства. Однако он задержался в Киеве, скорее всего, получив известие о том, что еще осенью 1155 г. новый митрополит Константин уже был поставлен, и умер в апреле 1156 г. Если это так, то мы могли бы в лице Нифонта Новгородского видеть еще одного русского кандидата на митрополичью кафедру»[152]. Эта гипотеза была бы правдоподобна, если бы не летописные сведения, которые возможно понимать только так, что Нифонт узнал о поставлении Константина еще в Новгороде. По мнению Т. В. Кругловой, «упреки новгородцев, о которых говорится в летописной статье 1156 г., касались расходов Софийской владычной казны». Исследовательница склонна полагать, что «за счет этих средств были произведены строительные работы в Новгороде, Пскове и Ладоге»[153].

Как представляется, ключевое слово для понимания интересующего нас летописного фрагмента – «полупив» (или «лупив» НПЛмл.). Действительно, «полупити» могло означать в нескольких отмечаемых словарями случаях «ограбить (сняв одежду, украшения)»[154]. Однако в данном случае такой перевод представляется неподходящим, тем более что глаголы «побить» и «полупить» могли находиться в одном синонимичном ряду, относящемуся к побоям, избиениям, например: «И бояр многых побиле и полупили, а Ивана Борисова Лихинина до смерти убили»[155]. В этой связи следует обратить внимание, что под 1151 г. тот же владычный летописец сообщает, что Нифонт обил собор Св. Софии (ее купола?) свинцом: «архиепископ Нифонт поби Святую Софию свиньцемь всю прямь, извистию маза всю около»[156]. В статье 1156 г. летописец как бы оправдывает Нифонта за «полупление» Св. Софии, когда после приведения обвинений пишет о заботе Нифонта о кафедральном храме, о его украшении: «О семь бы разумети комуждо нас: которыи епископ тако украси Святую Софию, притворы испьса (об этом также говорится во владычной летописи ранее, под 1144 г.[157]М. П.) кивот створи и всю извъну украси»[158]. Не следует ли понимать летописные сведения, приводящие инвективы в адрес владыки так, что некоторые новгородцы подозревали Нифонта в том, что он произвел излишние траты из софийской казны (считавшейся общегосударственной[159]), проведя ремонт кафедрального собора несколькими годами ранее? Или же они обвиняли его в том, что в последние годы своей деятельности он уделял больше внимания внешнему церковному обустройству, а не единению с новгородцами в решении важных для них политических задач, как было некогда раньше? В любом случае, статья 1156 г., как представляется, не имеет отношения к тематике церковных податей и даров митрополиту.

Из сообщения владычной летописи следует, что новгородцам хорошо был известен факт прямого подчинения Нифонта Константинопольскому патриарху, от которого он принял титул архиепископа («пошел Цесарюграду»). В то же время в нем заметно явное недовольство части горожан действиями архиепископа. Они не знали истинной причины отъезда владыки. Это значит, что Нифонт, скорее всего, не счел нужным известить их о причинах своего отъезда, опасаясь, вероятно, противодействия политических противников, которые еще недавно с воодушевлением вели вооруженную борьбу с Юрием Долгоруким, и, возможно, продолжали не признавать полномочий Нифонта как главы Новгородской епархии.

Как говорилось выше, в историографии, особенно позднесоветского периода, приобрела определенную популярность точка зрения о стремлении новгородской кафедры при Нифонте к автокефалии, фактической независимости от Киева. Важная часть аргументации в пользу данной гипотезы связана с событиями 1147 г., после которого указанное стремление, как считается, только усилилось. Так, Д. С. Лихачев писал, что «распрями византийской и антивизантийской партий решили воспользоваться новгородцы, во главе с Нифонтом, чтобы добиться независимости от киевского митрополита»[160]. По мнению А. С. Хорошева, «с республиканскими преобразованиями Новгорода, освободившими княжеский стол от коллизий борьбы за Киев, тесным образом сплетаются автокефальные устремления софийской кафедры от киевской митрополии. Дискуссию 1147 г. Нифонт умело использовал для достижения своей цели», при этом «учитывал без сомнения участь своего предшественника на софийской кафедре»[161], т. е. Иоанна «Попьяна», с которым, по мысли исследователя, Нифонт имел общие стремления. А. С. Хорошев даже сравнивает взаимоотношения Нифонта с митрополией при Клименте Смолятича с усилиями кн. Андрея Юрьевича Боголюбского, направленные в 60-х гг. XII в. на организацию особой, отдельной от Киева Владимирской митрополии[162]. Гипотеза о стремлении Новгорода к церковной независимости не подтвердилась применительно к эпохе предшественника Нифонта на кафедре Иоанна «Попьяна»[163] и к 30-м гг. XII в. (см. выше). Правомерно ли рассматривать деятельность Нифонта как направленную на достижение этой цели, воспользовавшись ситуацией сложившейся в 1147 г.? Думается, что какой-либо твердой почвы в источниках для такого вывода не имеется, более того, ряд имеющихся летописных сообщений ему противоречит. Смысл действий Нифонта в 1147–1156 г. заключался в восстановлении прежней нормы поставления митрополитов Киевских, но никак не в отделении своей епархии от Русской Церкви.

После смерти Нифонта его преемником стал епископ Аркадий, избранный по новой процедуре, которая предусматривала участие в выборе кандидатур на владычество всех полноправных горожан и решение вопроса жребием на престоле собора Св. Софии. По этой причине новый (архи)епископ именовался новгородцами, как правило, «богоизбранным»[164]. Такой порядок избрания, не меняясь в течение веков за исключением некоторых нюансов, продержался до конца новгородской независимости.

По мнению дореволюционного историка Церкви П. П. Соколова, инициатором нового порядка выбора новгородского владыки стал Нифонт, который руководствовался при этом византийским Типиконом, предусматривавшим избрание игумена из трех кандидатов[165]. Решающую роль Нифонта в установлении нового порядка избрания новгородского владыки усматривали также Д. С. Лихачев (связывавший это, правда, с якобы достигнутой при Нифонте церковной независимостью от Киева)[166] и А. С. Хорошев (как и Лихачев, он сопоставлял учреждение выборности посадников и выборности владык, а также отмечал, что преобразования государственного управления в Новгороде и церковная реформа привели к демократизации культуры и обмирщению новгородской церкви[167].

Б. А. Успенский, не связывая напрямую с Нифонтом новый порядок избрания местного архиерея в самом Новгороде, тем не менее утверждает, что «существование данной традиции в Новгороде, несомненно, связано с тем, что новгородские владыки носили титул архиепископа – постольку, поскольку этот титул в принципе предполагает относительную независимость от митрополита». Впрочем, тут же замечает исследователь, Аркадий, первый владыка, избранный в самом Новгороде, «не именовался архиепископом, однако характер его избрания предвосхищает закрепление данного титула за Новгородской кафедрой»[168]. Однако, как было показано выше, сам характер архиепископства Нифонта и последующих новгородских владык был различен: независимости от митрополита последние не имели (первые попытки добиться таковой в сфере пошлин и суда относятся к концу XIV в., к эпохе митрополита Киприана). Хиротония Аркадия с титулом епископа, напротив, подчеркивала как его зависимость от митрополита Константина I, так и восстановление в правах митрополичьего викария (архи)епископа Белгородского.

На проблеме «инвеституры мирян» (Lay Investiture) довольно подробно остановился в своей статье американский исследователь Майкл Пол, который, однако, склонен объяснять прецедент с новым способом избрания епископа в 1156 г. вакантностью митрополичьей кафедры[169], т. е. довольно случайным обстоятельством. С этим трудно согласиться, поскольку по крайней мере сотрудники почившего в Киеве Нифонта (тот же владычный летописец), безусловно знали о поставлении в Константинополе нового митрополита и его прибытии на Русь в ближайшее время. То, что Аркадий был послан на поставление только в 1158 г.[170], не связано с тем, что его некому было хиротонисать.

Следует признать, что пока для вынесения суждения о том, сам ли Нифонт установил новый порядок избрания новгородских владык, достаточных оснований не имеется. Выдвижение трех кандидатур и ограниченное участие мирян в избрании епископов имело каноническую основу[171], а применение жребия позволяло избежать канонического запрещения прямого избрания епископа народным собранием (13-е правило Лаодикийского собора)[172]. Однако вряд ли можно однозначно утверждать, что указать на эти канонические нормы новгородцам мог только Нифонт, несмотря на его репутацию знатока церковного права.

Но к концу его архиерейства сформировались 2 фактора, которые, очевидно, повлияли на новгородскую церковную реформу. Во-первых, это стремление новгородцев к превращению Софийской кафедры в институт государственного управления (процесс этот наметился в первые годы архиерейства Нифонта и в целом завершился к концу XII столетия[173]). Во-вторых, Нифонт к концу жизни в силу обстоятельств выступал как представитель одной из политических партий. В дальнейшем новгородцы, стремившиеся видеть во владыке арбитра в политических спорах и непререкаемый духовный авторитет, стремились этого избежать; отсюда введение процедуры жребия, который должен был указать Божественную волю и поставить «богоизбранного владыку» выше всех политических сил[174].

Избрание епископа на месте его будущего служения и послание его на хиротонию к митрополиту, конечно, не являлось новацией, установившейся именно в Новгороде после кончины Нифонта. Летописные сообщения дают основание полагать, что в XII в. во многих княжествах утвердилась такая практика, что князья посылали на поставление к митрополиту выбранного ими (князьями) кандидата. Как отмечает Б. Н. Флоря, «из записей в Лаврентьевской летописи, где приводятся систематические сведения о смене на епископских столах в Северо-Восточной Руси в XII-XIII вв., видно, что кандидатом на епископскую кафедру становился обычно духовник князя или игумен близкого ему монастыря. Об этом же говорят и отдельные записи Ипатьевской летописи… Для 2-й половины XII в. известны попытки митрополита предлагать своих кандидатов на вакантные кафедры, но, если они расходились с волей князя-правителя соответствующего княжества, они оканчивались неудачей»[175]. При этом маловероятно, что за основу князья брали практику, появившуюся в Новгороде. Скорее, это было общее для всей Руси явление, коренящееся в факте зависимости (усилившегося в условиях фактического распада единого государства) правящего архиерея от местных светских властей, будь то князь или вече.

Изменение соотношения политической значимости и властных полномочий князя и веча в Новгороде после 20–30-х гг. XII в. привело к тому, что на берегах Волхова была прочно усвоена практика местного избрания архиерея, но не князем или его наместником (хотя они также могли принимать участие в обсуждении кандидатур), а народным собранием, которое, однако, не принимало окончательного решения, а предоставляло его воле Божией.

 

Итак, в политических действиях Новгородского святителя и первого архиепископа этой епархии Нифонта можно выделить 3 этапа. До 1136 г., когда Нифонт прежде всего сообразовывал свои действия с поставившим его митрополитом Михаилом и держал себя достаточно независимо по отношению как к Всеволоду Мстиславичу, так и к новгородцам (руководимому боярством вечу). Это демонстрируют записи новгородской владычной летописи, отражающей, очевидно, взгляды владыки. В 1134–1136 гг. вместе с митрополитом Михаилом (в его лице глава Русской Церкви впервые посетил Новгород) Нифонт предпринимал миротворческие усилия с целью прекращения междоусобицы между киевским князем Ярополком Владимировичем и черниговскими князьями, а также недопущения инициированного князем Всеволодом Мстиславичем и поддержанного новгородцами военного конфликта с Суздалем, приведшего в итоге к разгрому новгородского войска на Ждане-горе в январе 1135 г.

К 1136–1147 гг. можно отнести начало процесса превращения епископии в новгородский политический институт. Действия горожан, занявших в 1136 г. епископский двор и посадивших в нем под арест князя Всеволода Мстиславича, не осуждаются владычным летописцем. О них повествуется по меньшей мере нейтрально. Право новгородцев распоряжаться на территории епископского двора, вероятно, было им даровано зародившейся примерно в то время нормой, нашедшей отражение в тексте «Устава Всеволода о церковных судах, людях и мерилах торговых». В этот период начавшейся «вольности в князьях» Нифонт разделял позицию большинства новгородцев, несмотря на смену симпатий горожан от Мстиславичей к Ольговичам и обратно (о чем свидетельствует его твердая поддержка новгородцев в 1141–1142 гг., несмотря даже на принудительное задержание в Киеве князем Всеволодом Ольговичем), а новгородцы, вероятно, впервые обрели право некоторого участия в делах церковного управления (а вместе с тем, вероятно, стали обязаны участвовать в материальном снабжении кафедры).

Как особый этап политической деятельности Нифонта выделяются 1147–1154 гг., когда приверженность новгородского владыки личности митрополита Михаила и своей трактовке канонического права пришло в противоречие с политической волей большинства новгородцев, желавших видеть на княжеском столе сыновей киевского князя Изяслава Мстиславича, и, очевидно, не разделявших позицию Нифонта по отношению к занявшему митрополичью кафедру протеже Изяслава Клименту Смолятичу. Кризис епископской кафедры как становящегося республиканского института был преодолен после кончины Нифонта, с введением процедуры избрания в Новгороде нареченного владыки с участием веча.

 


© Печников М. В., 2017

 

[1] Новгородская первая летопись (далее – НПЛ) // Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 3, СПб., 1841,С. 22, 207. О начале служения Нифонта на Новгородской кафедре см.: Печников М. В. Новгородская епископия в конце XI – 1-й трети XII в.: Печерские постриженики на Севере Руси и начало эпохи политических преобразований // Вестник церковной истории. 2016. № 3/4(43/44). С. 165–213.

[2] Лихачев Д. С. «Софийский временник» и новгородский политический переворот 1136 г. // Лихачев Д. С. Исследования по древнерусской литературе. Л., 1986. С. 159 (впервые статья опубликована в 1948 г.).

[3] Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. 2. М., 1995. С. 290–299; Беляев И. История Новгорода Великого с древнейших времен до падения. М., 1866. С. 106–109 (Рассказы из русской истории. Кн. 2); Голубинский Е. Е . История Русской Церкви. Т. 1. Пол. 1. М., 1901. С. 306–316; Никитский А. И. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде. СПб., 1879. С. 26–31; Соколов П. П. Русский архиерей из Византии и право его назначения до начала XV в. Киев, 1913. С. 55–88; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 23–25, 27–33, 95, 147, 174; Щапов Я. Н. Государство и Церковь в Древней Руси X–XIII вв. М., 1989. С. 62, 63, 65–69, 106, 167–169, 195–197, 207; Успенский Б. А. Царь и патриарх: Харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. С. 33, 260–262, 276–283, 386; Мусин А. Е.Церковь и горожане средневекового Пскова: историко-археологическое исследование. СПб., 2010. С. 83, 88, 260, 262, 265, 275; Мусин А. Е. Загадки Дома Св. Софии: Церковь Великого Новгорода в X–XVI вв. СПб., 2016. С. 14, 29, 36, 59–60, 74, 76–79, 162; Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви», или К истории почитания святителя Климента Римского в Древней Руси. М.; Брюссель, 2013. С. 82–101, 117, 122–130; Назаренко А. В. Архиепископы в Русской Церкви домонгольского времени // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 4(62). С. 67–76.

[4] Греков Б. Д.Революция в Новгороде Великом в XII в. // Ученые записки Института истории. Т. 4. М., 1929. С. 13–21; Лихачев Д. С. «Софийский временник»... С. 154-166; Вилкул Т. Л. Люди и князь в древнерусских летописях середины XI-XIII вв. М., 2009. С. 107, 195, 220, 293, 295, 316-317.

[5] Смирнов С. И. Древнерусский духовник: Исследование по истории церковного быта. М., 1913; Лихачев Д. С. «Софийский временник»... С. 166–184; Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси, XI–XIV вв. М., 1972; Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237). СПб., 1996 (см. там же указание на литературу до середины 90-х гг. XX в.); Мильков В. В., Симонов Р. А. Кирик Новгородец: Ученый и мыслитель. М., 2011; Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения: Средневековый Новгород. М., 1977. С. 50–90; Гиппиус А. А.Новгородская владычная летопись XII–XIV вв. и ее авторы: (История и структура текста в лингвистическом освещении) // Лингвистическое источниковедение и история русского языка, 2004–2205. М., 2006. С. 210–215; Гимон Т. В. Как велась новгородская погодная летопись в XII в.? // Древнейшие государства Восточной Европы (далее – ДГВЕ), 2003. М., 2005. С. 330–336; и др.

[6] Исключение составляют энциклопедические статьи: Творогов О. В. Нифонт // Словарь книжников и книжности Древней Руси (далее – СККДР). Вып. 1. Л., 1987. С. 281–282; Хорошев А. С.Нифонт // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 352; Карпов А. Ю. Русская Церковь X–XIII вв.: Биографический словарь. М., 2016. С. 337–342.

[7] Никитский А. И. Указ. соч. С. 29–30; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. СПб., 2003 (Изд. 1 – СПб., 1913). С. 189–191, 207; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 27. (Макарий (Булгаков), митр. Указ. соч. Кн. 2. С. 291; Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 306–307).

[8] Макарий (Булгаков), митр. Указ. соч. Кн. 2. С. 291; Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 306–307.

[9] Никитский А. И. Указ. соч. С. 29–30.

[10] По словам митрополита Макария (Булгакова), Нифонт «мог действовать по убеждению... и по приязни к грекам, которую мог приобресть во время своего пребывания в Греции, и особенно в Константинополе, о чем дают повод догадываться некоторые его ответы Кирику» (Макарий (Булгаков), митр. Указ. соч. Кн. 2. С. 291–292). Схожее мнение высказывал и Е. Е. Голубинский: «Если нет оснований предполагать личных интересов (Нифонта.– М. П.), то остается предполагать искреннее убеждение и особые взгляды... Такой компетентный судья лучшего и худшего, как Нифонт, был решительно за старый порядок... Нифонт восставал не против того, что считают русскими интересами, а только против одного поступка русских или точнее поступка Изяслава с половиною русских епископов» (Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 308).

[11] См.: Русская историческая библиотека. Т. 6. № 2 СПб., 1908. Стб. 27, 29, 32.

[12] Так полагал уже А. И. Никитский: «Новгородцы считали Нифонта Греком, иначе они не приписали бы ему намерения идти перед смертью в Царьград» (Никитский А. И. Указ. соч. С. 17, 29–30). В настоящее время А. В. Назаренко также склоняется к мнению о греческом происхождении Нифонта: «в целом точка зрения Приселкова убеждает» (Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 130).

[13] Приселков М. Д. Указ. соч. С. 189–190.

[14] Там же. С. 190–191.

[15] См.: Там же. С. 196–197.

[16] Там же. С. 197.

[17] Буланина Т. В. Феодосий Грек // СККДР. Вып. 1. Л., 1987. С. 459–461.

[18] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 300.

[19] Патерик Киевского Печерского монастыря. СПб., 1911. С. 72; Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерик. Волоколамский патерик / Изд. подгот. Л. А. Ольшевская, С. Н. Травников. М., 1999. С. 22. Об этом косвенно свидетельствует и киевский летописный текст под 1156 г., повествующий о предсмертном видении Нифонтом прп. Феодосия Печерского (ПСРЛ. Т. 2. С. 483–484).

[20] НПЛ. С. 29, 216. В печерской обители сложилась традиция почитания Нифонта, получившего общерусскую канонизацию, предположительно, при митрополите Московском Макарии в 1549 г. Около 1558 г. псковский священник Василий (в иночестве Варлаам) составил его Житие (Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушелевым-Безбородко. Вып. 4. СПб., 1862. С. 1-9; См.: Дмитриева Р. П. Василий (в иноках Варлаам) // СККДР. Л., 1988. Вып. 2. Ч. 1. С. 114; Охотникова В. И. Житие Нифонта епископа // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 179). Оно носит компилятивный характер – в нем были использованы летописные известия XII в., Слово о Нифонте 2-й Кассиановской редакции Киево-Печерского патерика (1462 г.), а также содержатся отдельные уникальные сведения неопределенного происхождения, достоверность которых сомнительна. Так, агиограф сообщает мирское имя Нифонта – Никита, ранним источникам неизвестное. Следует заметить, что в XII в. еще не сложился обычай присвоения монашеского имени по первой букве мирского, и вообще смена имени при пострижении не являлась обязательной (см.: Успенский Б. А., Успенский Ф. Б. Иноческие имена на Руси. М., 2017. С. 82–115), в XVI в. и то, и другое уже стало общепринятым правилом.

[21] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 483–484.

[22] Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. 1. М., 1970. С. 53–54, 176–177; Янин В. Л., Гайдуков П. Г. Актовые печати Древней Руси X–XV вв. Т. 3. М., 1998. С. 29, 119.

[23] Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси… Т. 1. С. 54–55.

[24] Янин В. Л., Гайдуков П. Г. Древнейшая новгородская владычная печать // Византийские очерки. СПб., 2006. С. 230–234; Янин В. Л., Гайдуков П. Г.Древнерусские вислые печати, зарегистрированные в 2006 г. // Новгород и Новгородская земля: История и археология. Вып. 21. Великий Новгород, 2007. С. 146, 148. Рис. 12. № 53а.

[25] Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси… Т. 1. С. 55.

[26] Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. Вып. 6(16). СПб., 1997. С. 40–42.

[27] НПЛ. С. 22, 207; см.: Назаренко А. В. Владимир Мономах и киевское столонаследие: Традиция и попытка реформы // ДГВЕ, 2004. М., 2006. С. 279–290 (особенно С. 285–288).

[28] НПЛ. С. 22–23, 27.

[29] Там же. С. 23, 208.

[30] Там же. С. 23, 207.

[31] Там же. С. 23, 28. В квадратных скобках более полный вариант НПЛмл.

[32] См.: Приселков М. Д. Указ. соч. С. 192.

[33] В митропроличьей Никоновской летописи (20-е гг. XVI в.) говорится, что митрополит Михаил наложил «запрещение на весь Новгород», что и послужило причиной посольства Исаии (ПСРЛ. Т. 9. С. 158). Еще Н. М. Карамзин расценил данное сообщение этого позднейшего источника как не заслуживающее доверия, «сказку» (Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 2, 3. М., 1991. С. 293–294, примеч. 261).

[34] НПЛ. С. 23, 208.

[35] Там же.

[36] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 298-300; ср.: Там же. Т. 1. Стб. 303–304. По мнению А. Поппэ, «авторитет митрополита подрывался его усилиями в поддержку провизантийской политики одной из коалиций русских князей (в первую очередь, Галицких и Суздальских)»(Поппе А. ВМитрополиты и князья Киевской Руси // Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). СПб., 1996. С. 454). Применительно к 30-м гг. XII в. это вряд ли так. Ни одну из сторон еще нельзя было назвать «провизантийской», и миротворческие усилия Михаила оставались еще относительно успешны.

[37] НПЛ. С. 23–24, 208–209. Как отметил Б. Н. Флоря, такое активное неприятие междоусобиц и желание как можно скорее помирить враждующие стороны были вызваны тем, что военные столкновения произошли впервые после довольно длительного периода мирной жизни (Флоря Б. Н. Представления об отношениях власти и общества в Древней Руси (XII – начало XIII в.) // Власть и общество в литературных текстах Древней Руси и других славянских стран. М., 2012. С. 78).

[38] НПЛ. С. 23, 208.

[39] Янин В. Л. Печать новгородского епископа Ивана Попьяна (1110–1130) // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 9. Л., 1978. С. 53–56; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 26–27; Мартышин О. В. Вольный Новгород: Общественно-политический строй и право феодальной республики. М., 1992. С. 211; Фроянов И. Я. Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 311; Щапов Я. Н. Государство и Церковь... С. 66–69.

[40] См.: Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси… С. 103–104; Кучкин В. А. Чудо св. Пантелеимона и семейные дела Владимира Мономаха // Россия в средние века и новое время: Сборник статей к 70-летию Л. В. Милова. М., 1999. С. 50–82; Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М., 2001. С. 585–616.

[41] Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949 (далее – ГВНП). № 82. С. 141; Корецкий В. И. Новый список грамоты великого князя Изяслава Мстиславича Новгородскому Пантелеймонову монастырю // Исторический архив. 1955. № 5. С. 204; Семенов А. И. Неизвестный новгородский список грамоты князя Изяслава, данной Пантелеймонову монастырю // Новгородский исторический сборник. Вып. 9. Новгород, 1959. С. 247.

[42] См., например: Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом… С. 19–20; Черепнин Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв. Ч. 2. М.; Л., 1951. С. 115 (исследователь датировал грамоту 1148 г.).

[43] Корецкий В. И. Указ. соч. С. 204; Семенов А. И. Указ. соч. С. 247.

[44] Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения… С. 60–79; Янин В. Л. Новгородские акты XII–XV вв.: Хронологический комментарий. М., 1991. С. 136–138. Датировку, предложенную В. Л. Яниным, поддержал А. В. Назаренко: Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях... С. 595–596.

[45] Каштанов С. М. Жалованные акты на Руси XII–XIV // Средневековая Русь. Вып. 2. М., 1999. С. 21–32; Каштанов С. М., Столярова Л. В. Книга в Древней Руси (XI–XVI вв.). М.. 2010. С. 245–267; Каштанов С. М. Исследования по истории княжеских канцелярий средневековой Руси. М., 2014. С. 86–93; Седов В. В. О ранней истории новгородского Пантелеймонова монастыря // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2011. № 4(46). С. 13–31.

[46] НПЛ. С. 28, 214.

[47] Придерживавшийся той же позднейшей датировки В. И. Корецкий писал, что «назначая игуменом Пантелеймонова монастыря Аркадия, Изяслав Мстиславич, очевидно, хотел создать в его лице противовес Нифонту» (Корецкий В. И. Указ. соч. С. 207), однако это мнение входит в противоречие с фактом благословения основания монастыря епископом, который, конечно, не хотел создания себе никаких «противовесов».

[48] НПЛ. С. 29, 216.

[49] НПЛ. С. 24, 209.

[50] Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом… С. 16, 18.

[51] Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 184–185; Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник. Вып. 6(16). СПб., 1997. С. 40–41; Ср.: Гимон Т. В. Как велась новгородская владычная летопись в XII в.? // ДГВЕ, 2003. М., 2005. С. 331.

[52] НПЛ. С. 470.

[53] Там же. С. 26, 211–212. Кроме того, в 1210 г. присланного вел. князем Всеволодом Юрьевичем его сына Святослава новгородцы «посадища в владыцьни дворе», который занимал в то время Митрофан, «и с мужи его, донеле будеть управа с отцемь» (Там же. С. 51, 249). Учитывая произошедшее вскоре резкое осложнение отношений между архиепископом Митрофаном и князем Мстиславом Мстилавичем, в интересах которого заточили Святослава (епископ был де-факто сведен с кафедры), это произошло без сочувственного отношения архиепископа, тем не менее он не смог воспротивиться намерению новгородцев и нового князя.

[54] Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. / Изд. подгот. Я. Н. Щапов. М., 1976. С. 154–158.

[55] Щапов Я. Н. Княжеские уставы и церковь в Древней Руси. М., 1972. С. 165–177.

[56] Флоря Б. Н. К изучению церковного устава Всеволода // Россия в средние века и Новое время: Сборник статей к 70-летию чл.-корр. РАН Л. В. Милова. М., 1999. С. 83–96. Исследователь предполагает, что «Всеволод» Устава – это Всеволод Большое Гнездо, державший своих ставленников на новгородском столе и с которым новгородцы стремились улаживать дела напрямую. Упоминаемого в Уставе «бирича» он определяет как Мирошку Несдинича, бывшего с 1189 г. посадником, следовательно, Устав составлен между 1176 и 1189 гг. Вполне вероятной Б. Н. Флоре представляется датировка памятника 1182 г., при посажении на новгородский стол ставленника Всеволода Ярослава Владимировича (Там же. С. 92–94).

[57] Гиппиус А. А. К истории текста церковного Устава Всеволода // Новгород и Новгородская земля: История и археология. Вып. 17. Великий Новгород, 2003. С. 163–173; Гипиус А. А. История и структура оригинального древнерусского текста: XI–XIV вв.: Комплексный анализ и реконструкция (АДД). М., 2006. С. 33–36.

[58] Юшков С. В. Устав князя Всеволода // Ювiлейный збiрник на пошану акад. Д. I. Багалiя. Киив, 1927; Юшков С. В. Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 216–221.

[59] Алексеев Ю. Г. «Черные люди» Новгорода и Пскова (К вопросу о социальной эволюции древнерусской городской общины) // Исторические записки. Вып. 103. М., 1979. С. 259–260.

[60] См.: Буров В. А. О сотнях средневекового города Новгорода // Буров В. А. Очерки истории и археологии средневекового Новгорода. М., 1994. С. 101–113; Флоря Б. Н. «Сотни» и «купцы» в Новгороде XII-XIII вв. // Средневековая Русь. Вып. 6. М., 2006. С. 66-79.

[61] ДКУ. С. 155.

[62] Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 3. СПб., 1912. Стб. 554–555.

[63] НПЛ. С. 67, 273. См. также: Флоря Б. Н. «Сотни» и «купцы»... С. 73–75.

[64] Флоря Б. Н. К изучению церковного устава... С. 91. См. также: Флоря Б. Н. «Сотни» и «купцы» в Новгороде XII-XIII вв. // Средневековая Русь. Вып. 6. М., 2006. С. 71–72.

[65] Флоря Б. Н. К изучению церковного устава... С. 89.

[66] В этом отношении представляет интерес берестяная грамота № 739 (Троицкий раскоп, 20-е – середина 50-х гг. XII в., вероятно, 1137–1138 гг.): «От Глебъка к волочаном. Въдаите сему диаку 5 и гривну цьркъвную стреже…» (Новгородские грамоты на бересте. Вып. 10. М., 2000. С. 37). Речь, по всей видимости, идет о взимании церковной пошлины с жителей Заволочья. По предположению А. А. Зализняка и В. Л. Янина, Глебок – брат Святослава Ольговича, прибывший в Новгород в 1137 г. и умерший в 1138 г. (Там же; НПЛ. С. 25, 210; ПСРЛ. Т. 1. Вып. 2. Стб. 306).

[67] ДКУ. С. 147–148.

[68] Там же. С. 148.

[69] Там же. С. 147. Разные толкования вызвало употребление слова «днии» во фразе: «Толико от вир и продаж десятины зърел, колико днии в руце княжий в клеть его» (ДКУ. С. 148). По мнению одних историков, это сокращенное «дьнии» (дней) (см.: Тихомиров М. Н., Щепкина М. В. Два памятника новгородской письменности. М., 1952. С. 19–20; Фроянов И. Я.Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С. 83–84; Платонова Н. И. Древнерусские погосты – новая старая проблема // ДГВЕ, 2010. М., 2012. С. 365), по мнению других – сокращение слова «дании», даней, в данном случае - от вир и продаж(Щапов Я. Н. Княжеские уставы... С. 157; Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения... С. 81). Последняя точка зрения представляется более вероятной.

[70] ДКУ. С. 148.

[71] Лихачев Д. С. «Софийский временник»... С. 159. Ср.: Никитский А. И. Указ. соч. С. 25–27; Стефанович П. С.Княжеские доходы и церковная десятина по грамотам XII в. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 3(61). С. 155–156; Иное мнение принадлежит Б. Д. Грекову, который считал инициатором издания Устава и основным выгодополучателем не епископа, а князя: «Десятина в Новгороде, по мнению князя Святослава, была больших размеров, чем в других частях Руси… Князю, очевидно, нужны были деньги, а натянутые отношения с владыкой Нифонтом облегчили ему щекотливую задачу сократить непредвиденно выросшие доходы архиерейской кафедры (Греков Б. Д. Новгородский дом Святой Софии (Опыт изучения организации и внутренних отношений крупной церковной вотчины // Греков Б. Д. Избранные труды. Т. 4. М., 1960. С. 144; ср.: Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом... С. 18 («может быть, эта реформа была одной из причин оппозиции владыки Нифонта по отношению к князю Святославу»). Однако непрочность положения князя в Новгороде, проявившаяся в событиях нескольких лет, предшествующих изданию Устава, противоречит мнению о том, что он мог диктовать свою волю в таких вопросах, как финансирование владычной кафедры. К тому же тезис о не сложившихся отношениях Нифонта и Святослава трудно подтвердить на основе наличных источников.

[72] Янин В. Л. Очерки комплексного источниковедения… С. 83–84.

[73] Флоря Б. Н. К изучению церковного устава... С. 89.

[74] НПЛ. С. 25, 210.

[75] Как отмечает Е. Л. Конявская, «здесь (в статье 6645/1137 г. – М. П.) есть все признаки развития сюжета: интродукция о вести Всеволоду, рассказ о конфликтующих сторонах в Новгороде, военный поход, смерть Всеволода и, наконец, подведение печального итога рассказчиком об отсутствии мира у Новгорода не только со Псковом, но и с другими землями и княжествами. Как и во многих других летописных повествованиях, прямая речь «условно коллективная», передающая смысл позиции, и едва ли претендует на точность передачи каких-то конкретных высказываний» (Конявская Е. Л. Сюжетное повествование в Новгородской I летописи (первая половина XII в.) // Историография и источниковедение отечественной истории. Вып. 7. Историческое повествование в средневековой России: К 450-летию Степенной книги: Материалы всероссийской научной конференции. М.; СПб., 2014. С. 77).

[76] См. об этом: Вилкул Т. Л. Люди и князь... С. 286–289 (там же указание на историографию вопроса).

[77] НПЛ. С. 25, 210–211. Ранее, в конце1136 – начале 1137 г. Нифонт запретил духовенству епархии венчать князя Святослава Ольговича: «В то же лето оженися Святослав Олговиц Новегороде, и веньцяся своими попы у святого Николы; а Нифонт его не веньця, ни попом на сватбу, ни цернцем дасть (ср.: «ни попом, ни чернцем не да на свадбу ити» - Комиссионный список НПЛмл.), глаголя: «не достоить [ти – Ком.] ея пояти»» (НПЛ. С. 24, 209). Однако это воспрещение было вызвано не каким-то недовольством епископа князем, не осложнением отношений между ними, как предполагали нередко исследователи (см., например: Греков Б. Д. Революция в Новгороде Великом... С. 17), а, как недавно обосновали А. Ф. Литвина и Ф. Б. Успенский, с церковно-дисциплинарным нарушением – предполагаемый брак, по всей видимости, допускал не разрешенную церковными канонами близкую степень родства (Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. «Не достоить ея пояти»: почему Новгородский епископ Нифонт не хотел венчать Святослава Ольговича? // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 3(53). С. 79–80; Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б.Случалось ли князьям домонгольского времени брать в жены близких свойственниц? Политические выгоды, церковные запреты, прецедент // Факты и знаки: Исследования по семиотике истории / Под ред.: Б. А. Успенского и Ф. Б. Успенского. М.; Вып. 3. СПб., 2014. С. 94). После этого князю оставалось только отдать распоряжение обвенчать его с невестой «своим попам», т. е. штату княжеского духовенства, очевидно, не находившемуся в непосредственном подчинении у епископа той епархии, где находился в тот или иной период времени их князь (венчание произошло на Ярославовом дворе в княжеском Никольском соборе, который совсем незадолго до этого, 5 декабря 1136 г., был освящен в честь святого покровителя князя, в крещении Николая (НПЛ. С. 24, 209).

[78] НПЛ. С. 25, 211.

[79] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 308.

[80] НПЛ. С. 26, 211.

[81] Согласно Ипатьевской летописи, он жаловался брату Всеволоду на то, что ему «тягота... в людех сих» и просил прислать вместо него другого князя (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 307).

[82] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 308.

[83] ПСРЛ? Т. 2. Стб. 307–308; ср.: Там же. Т. 1. Стб. 308.

[84] «Епископ и купьце и слы новгородъскыя не пущаху из Руси, и они не хотяху иного князя, разве Святопълка; и въда (Всеволод Ольгович.– М. П.) им Святопълка и свою руку» (НПЛ. С. 26, 212).

[85] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 308–309; Т. 2. Стб. 307–310; НПЛ. С. 26, 211–212.

[86] НПЛ. С. 27, 213–214.

[87] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 312; Поппе А. В. Митрополиты и князья... С. 454–455. О причинах отъезда митрополита источники умалчивают. А. В. Назаренко считает, что отъезд Михаила явился следствием «жесткого конфликта» между митрополитом и киевским князем Всеволодом Ольговичем (по предположению исследователя, митрополит не хотел благословить организованное Всеволодом крестоцелование Игорю Ольговичу как своему преемнику на киевском столе (Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви», или К истории почитания святителя Климента Римского в Древней Руси. М.; Брюссель, 2013. С. 89–91, 177). Непосредственной причиной конфликта, по гипотезе исследователя, стало возобновление в 1140/41 г. Переяславской кафедры явно в княжеских интересах и вопреки воле Михаила, который ранее упразднил эту епископию в 1136 г. при создании Смоленской епархии (Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»… С. 94-96). Назаренко, однако, полагает, что Михаил был жив до 1149 г., пребывая в Византии и не слагая с себя митрополичьего звания (Там же. С. 87, 99, 102).

[88] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 313–314; Т. 2. Стб. 322–327.

[89] НПЛ. С. 28, 214.

[90] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 340. Обозначение Климента как «философа», а также анализ его послания смоленскому пресвитеру Фоме (Понырко Н. В. Эпистолярное наследие Древней Руси XI–XIII вв.: Исследования, тексты, переводы. СПб., 1992. С. 124–136) дают основание для вывода, что в свое время будущий митрополит окончил одну из византийских грамматико-риторических школ, где изучались в том числе произведения античных авторов (См.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Траектории традиции: Главы из истории династии и Церкви на Руси конца XI – начала XIII в. М., 2010. С. 56–74).

[91] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 315.

[92] «Молихся, да бых избавился власти» (Понырко Н. В. Эпистолярное наследие Древней Руси: ХI–ХШ вв.: Исследование, тексты, переводы. СПб., 1992. С. 125).

[93] При этом, по предложению Черниговского епископа Онуфрия, использовались мощи свт. Климента Римского, привезенные из Корсуни (Херсонеса) при князе Владимире Святославиче и хранившиеся в Десятинной церкви («а глава у нас есть святого Климента, якоже ставять греци рукою святого Ивана; и тако сгадавше епископи главою святого Климента поставиша митрополитом» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 341). Между тем рукой св. Иоанна Предтечи в Константинополе поставляли византийских императоров, а не церковных иерархов (см.: Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 262–270; Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 113–115).

[94] НПЛ. С. 28, 214 (под 1149 г.).

[95] Кучкин В. А. «Русская земля» по летописным данным XI – 1-й трети XIII в. // ДГВЕ, 1992–1993 гг. М., 1995. С. 74–100.

[96] Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 268, примеч. 18; см. также: Толочко П. П. Страсти по митрополитам Киевским // Αντίδωπον: К 75-летию Г. Г. Литаврина. СПб., 2003. С. 113.

[97] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»… С. 113, 177. «Идеологическим манифестом» Изяслава и Климента А. В. Назаренко считает составленное в 1148 г. в связи с окончанием в Киеве ремонта Десятинного собора «Слово на обновление Десятинной церкви» (авторство которого, предположительно, принадлежит близкому Изяславу печерскому игумену Феодосию Греку), а свт. Климента Римского – «небесным охранителем самостоятельной Русской Церкви» (Там же. С. 177–178).

[98] М. Д. Приселков и А. В. Назаренко полагают, что Нифонт и Мануил, как и Нестор Ростовский и Козьма Полоцкий, не участвовали в соборе лично, ограничившись присылкой заявлений (Приселков М. Д. Указ. соч. С. 206–207; Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 91), однако текст Ипататьевской летописи не дает достаточных оснований для этого, в то время как приведенное выше краткое сообщение Новгородской летописи под 1149 г., в связи с очередной поездкой Нифонта в Киев, содержит, скорее всего, свидетельство о присутствии Новгородского владыки на соборе, но неучастии в поставлении новоизбранного митрополита, в отличие от епископов «Русскыя области».

[99] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 341. По мнению ряда исследователей (Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 301–302; Приселков М. Д. Указ. соч. С. 203; Щапов Я. Н. Государство и церковь... С. 187; Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 85), Михаил при отъезде из Киева наложил интердикт. Возражая против этой точки зрения. Б. А. Успенский отметил, что это была обычная практика до поставления нового Первосвятителя (известна константинопольская практика закрытия собора Св. Софии после смерти патриарха до избрания ему преемника: Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 260–261, примеч. 1); А. В. Назаренко, тем не менее, убедительно показал, что запрет Михаила был разовым актом, не имевшим прецедентов (подобная практика в константинопольской Софии фиксируется только в XV в., к тому же непонятно, зачем давать «рукописание» в подтверждение существовавшего обычая (Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 86).

[100] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 327.

[101] Там же. Стб. 341.

[102] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 89, 92. Митрополит Михаил «был деятельным помощником киевских князей Мстислава (1125–1132), а затем Ярополка (1132–1139) Владимировичей. Результатом такого соработничества стало в частности учреждение в 1136 г. Смоленской епископии, которое было одним из звеньев в задуманной еще киевским князем Владимиром Мономахом… династической реформе, призванной обеспечить киевский стол за потомством его старшего сына Мстислава» (Там же. С. 93). Однако категоричности суждения о том, что Михаил выступал на стороне старших Мономашичей, противоречит явно посредническая роль митрополита между князьями в 1130-х гг., к которой он привлекал и Нифонта, который, как говорилось выше, отнюдь не был безусловным сторонником старшего сына Мстислава Всеволода и не поддержал его в критический момент в 1136 г.

[103] РИБ. Т. 6. Изд. 2. СПб., 1908. № 4. Стб. 75–78.

[104] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 102, 103. См. также: Соколов П. Указ. соч. С. 70–71; Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 262–263, примеч. 5.

[105] Приселков М. Д. Указ. соч. С. 205; ср.: Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 272–276; Соколов П. П. Указ. соч. С. 70–71; Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 262–263, примеч. 5; Толочко П. П. Страсти по митрополитам... С. 112.

[106] Голубинский Е. Е. Указ. Ссч. Т. 1. Пол. 1. С. 309.

[107] Назаренко А. В. Русская Церковь в X – 1-й трети XV в. // Православная энциклопедия. Т. Русская Православная Церковь. М., 2000. С. 45.

[108] Юрасов М. К. Походы войска Гезы II на Русь в 1148–1152 гг. // Средневековая Русь. Вып. 11. М., 2014. С. 13–104.

[109] Имеется достаточно обоснованная гипотеза, что именно Изяславу Мстиславичу, а не Изяславу Ярославичу было адресовано послание печерского игумена Феодосия II (середина XII в.) о заблуждениях «латинян» (см., например: Подскальски Г. Христианство и богословская литература... С. 295–301).

[110] Б. А. Успенский, однако, выразил скептическое мнение по поводу проримского характера акции Изяслава (Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 267–268). Несомненно, открыто намерение сближения с Римом не декларировалось и первоначально, вполне вероятно, и не замышлялось, другое дело, каковы могли быть последствия разрыва с Константинополем, более или менее отдаленные.

[111] См.: Флоря Б. Н. У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII в.). СПб., 2004.

[112] Западные родственные, культурные и политические связи Изяслава исследовал А. В. Назаренко (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях… С. 593–616). Г. Подскальски утверждал, что «Изяслав Мстиславич был дружески настроен в отношении Рима» (Подскальски Г. Христианство и богословская литература... С. 297, примеч. 779). Следует отметить, что св. Климент Римский, культ которого поднялся на новый уровень в киевское княжение Изяслава, не пользовался особым почитанием в Византии, в отличие от Рима, куда его мощи были переданы в 867 г. св. Константином (Кириллом) Философом по поручению императора Василия I с целью установления союзных отношений с папской властью (см.: Уханова Е. В. Обретение мощей св. Климента, папы Римского, в контексте внешней и внутренней политики Византии середины в. // Византийский временник. Т. 59(84). М., 2000. С. 127–128). Следует добавить, что летом 1147 г., в год поставления Климента Смолятича, Изяслав Мстиславич направил военный контингент в помощь польскому королю Болеславу IV, предпринявшему крестовый поход на пруссов(см. соответствующую интерпретацию сообщения «Магдебургских анналов»: Головко А. Б. Древняя Русь и Польша в политических взаимоотношениях X–XIII вв. Киев, 1988. С. 78; Головко А. Б. Славяне Восточной Европы и крестовые походы (XI – первая половина XIII в.) // Rossica Antiqua: Исследования и материалы. 2006. СПб., 2006. С. 318).

[113] Щавелева Н. И. Послание епископа Краковского Матвея Бернарду Клервоскому об «обращении русских» // Древнейшие государства на территории СССР, 1975 г. М., 1976. С. 115.

[114] Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне. М., 2009. С. 408–409. В конце 40-х – начале 50-х гг. XII в. папа Евгений III замышлял отправить на Русь посольство (см.: Назаренко А. В. Несостоявшееся посольство папы Евгения III (1145–1153 гг.) на Русь // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 3(37). С. 81–82).

[115] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 111–113.

[116] Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 309, 311.

[117] В связи с ситуацией церковного раскола на Руси представляет интерес недавно обнаруженное древнерусское граффити XII вв. в Софийском соборе Константинополя–Стамбула: «[А]же кото придете семо, аже не молитеся митрополиту, а горь ему [п]олу(ч)[и](ти)» (Артамонов Ю. А., Гиппиус А. А., Зайцев И. В. Древнерусские надписи-граффити Константинопольской Софии: Предварительные итоги исследования // 1150 лет российской государственности и культуры. М., 2012. С. 287; Артамонов Ю. А., Гиппиус А. А. Древнерусские надписи Софии Константинопольской // Славянский альманах 2011. М., 2012. С. 48). Издатели граффити предполагают, что надпись сделал кто-то из митрополичьих клириков и интерпретируют ее как призыв молиться за митрополита («форму дательного падежа, здесь нужно, по-видимому, понимать в значении молитвы за митрополита)» (Артамонов Ю. А., Гиппиус А. А. Древнерусские надписи... С. 48). Представляется весьма вероятным, что стамбульское граффито отсылает к ситуации раскола 1147–1155 гг. Неясно лишь, за какого митрополита призывал молиться автор записи – за Климента Смолятича или за признаваемого в Константинополе законного Киевского архиерея, которым, вероятно, уже с конца 1140-х гг. был Константин I.

[118] Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 310.

[119] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 484. Известный по позднейшему летописанию текст грамоты Патриарха Николая Музалона Нифонту, является, вероятнее всего, позднейшей реконструкцией, несмотря на то, что многие историки считали его подлинным (см., например: Макарий (Булгаков), митр. Указ. соч. Кн. 2. С. 414, 581 (публикация); Лихачев Д. С. «Софийский временник»… С. 163; Голубинский Е. Е. Указ. соч. Т. 1. Пол. 1. С. 310; Соколов П. П. Указ. соч. С. 85 (датирует послание 1153 г.); Щапов Я. Н. Государство и Церковь... С. 66, 69. А. С. Павлов, однако, не включил данное произведение в свое издание «Памятники древнерусского канонического права» (РИБ. Т. 6. СПб., 1880), а В. Н. Бенешевич – во 2-е издание этого свода (СПб., 1908). Б. А. Успенский справедливо сомневается в подлинности этого памятника (Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 278–279). Действительно, в этом кратком тексте находится не более чем пересказ летописных сведений XII в. о Нифонте и его отношениях с Климентом.

[120] Мнение В. Л. Янина, поддержанное А. С. Хорошевым и Я. Н. Щаповым, что такой титул носил уже Иоанн «Попьян» (Янин В. Л. Печать новгородского епископа Ивана Попьяна (1110–1130) // Вспомогательные исторические дисциплины. Т. 9. Л., 1978. С. 47–56), представляется необоснованным. В качестве доказательства, помимо своеобразной трактовки летописных сообщений о деятельности этого владыки, привлекается только необычная новгородская святительская печать, атрибутируемая Иоанну, но и в надписи на ней такой титул отсутствует. См. также: Янин В. Л., Гайдуков П. Г. Актовые печати древней Руси X–XV вв. Т. 3. М., 1998. С. 28–29, 119, 261–262). Ср.: Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 276, примеч. 29.

[121] См.: Орлов А. С. Библиография русских надписей XI–XV вв. М.; Л., 1952. С. 25–26; Рыбаков Б. А. Русские датированные надписи XI–XIV вв. М., 1964. С. 28–32. № 25. См. также: Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 277; Мусин А. Е. О некоторых особенностях древнерусского богослужения XI–XIII вв. (Церковь Преображения Господня на Нередицком холме в литургическом контексте эпохи) // Новгородский исторический сборник. Вып. 8(18). СПб., 2000. С. 217–219.

[122] «Ходи архиепископ Нифонт Суждалю, мира деля, к Гюргеви; и прият и с любъвью Гюрги, и церковь святи святеи Богородици великымь священиемь, и новотржьце все выправи и гость всь цел, и посла с цьстию Новугороду; нъ мира не дасть» (НПЛ. С. 28, 214).

[123] Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 279, примеч. 34.

[124] Там же. С. 282–283; ср.: Щапов Я. Н. Государство и церковь... С. 62.

[125] Назаренко А. В. Архиепископы в Русской Церкви домонгольского периода // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2015. № 4(62).С. 72–73.

[126] Вилкул Т. Л. Люди и князь... С. 195. Исследовательница, сводя все перипетии общественно-политической жизни того времени к взаимоотношениям князей, объясняет это тем, что новгородский летописец являлся сторонником Юрия Долгорукого. Это действительно так, но лишь потому, что летописец отражал точку зрения своего владыки, которым был Нифонт, занимавший одну сторону с Юрием по вопросу о замещении кафедры Климентом.

[127] «Тои же зиме приде Изяслав Новугороду, сын Мьстиславль, ис Кыева, идя на Гюргя Ростову с новгородьци; и мъного воеваша людье Гюргево, и по Волзе взяша 6 городък, оли до Ярославля попуст(ош)иша, а голов възяша 7000, и воротишася роспутия деля» (НПЛ. С. 28, 214).

[128]Киевский князь созвал вече на Ярославле дворе, куда собрались новгородцы и псковичи, которые «рекоша: "Ты нашь князь, ты нашь Володимир, ты наш Мьстислав, ради с тобою идем своих деля обид… И пакы рекоша новгородци: “княже, ать же поидем и всяка душа, аче и дьяк, а гуменце ему прострижено, а не поставлен будет [в Хлебниковскои и Погодинском списках: “и тъи поидет, а кто поставлен”], а тъ Бога молит"”. И тако поидоша Новгородци с Изяславом всими силами своими, и Плесковице, и Корела» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 370). В киевском рассказе подчеркивается, что воодушевление новгородцев было столь велико, что оружие взяли даже те из горожан, кто, видимо, традиционно в военных походах не участвовал – определенный разряд служителей Церкви, называемый дьяками (позднее дьячками), часть которых не проходила через епископскую хиротесию (руковозложение), которое переводило бы их в разряд собственно церковнослужителей. О них свидетельствует, в частности, 6-е правило Владимирского собора 1273 г., где говорится, что в Новгородской епархии «неции неосвящении освящають приносимая к церкви плодоносия, рекше крупы или кутья за мертвыя, повелеваем от сего времени таковому не быти… Въ всех церквах ни Апостола чисти, ни прокимена пети, ни в олтарь входити неосвященому» (Русская историческая библиотека. Изд. 2. Т. 6. СПб., 1908. № 6. Стб. 98–99). См. также о многочисленных граффити дьяков 2-й половины XI в. в алтаре Софийского собора: Гиппиус А. А., Михеев С. М. О подготовке Свода надписей-граффити Новгородского Софийского собора // Письменность, литература, фольклор славянских народов. История славистики. XV международный съезд славистов: Доклады российской делегации. М., 2013. С. 154–156, 158–162, 164–165.

[129] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 369–370.

[130] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 101.

[131] НПЛ. С. 28, 214.

[132] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 484.

[133] Там же. Т. 1. Стб. 322–323; Т. 2. Стб. 383–384; НПЛ. С. 28, 214–215.

[134] НПЛ. С. 28, 215. Д. С. Лихачев полагал, что «политика Печерского монастыря, пытавшегося приобрести положение в Русской Церкви, аналогичное положению Афонского монастыря в византийской, очевидно, и навела Нифонта, постриженика Печерского монастыря, на мысль о необходимости для новгородской церкви добиться непосредственного подчинения патриарху через голову киевского митрополита», и что, «вероятно, ко времени осовбождения Нифонта Юрием следует отнести получение Нифонтом из Константинополя титула архиепископа, переводившего его из подчинения киевскому митрополиту-схизматику в непосредственное ведение патриарха» (Лихачев Д. С. «Софийский временник»... С. 162, 163; ср.: Приселков М. Д. Указ. соч. С. 211). Установление правильной датировки антиминса (1148 вместо 1149 г.) позволяет отвести эти гипотезы и утверждать, что принятие новгородским владыкой нового титула произошло в самое ближайшее время после его выступления против акта избрания Климента. А. В. Карташев относил дарование нового титула Нифонта к еще более позднему времени – к 1155 г., о чем ему якобы сообщил прибывший на Русь митрополит Константин (Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1. Париж, 1959. С. 185). Но это уже является явным анахронизмом, поскольку Нифонт умер до прибытия митрополита в Киев (не в 1155, а в 1156 г.).

[135] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 329–330; Т. 2. Стб. 416, 441.

[136] НПЛ. С. 29, 215.

[137] Турилов А. А. Два византийско-русских историко-архитектурных сюжетца // ΣΟΦΙΑ: Сборник статей по искусству Византии и Древней Руси в честь А. И. Комеча. М., 2006. С. 455–457.

[138] НПЛ. С. 29, 215.

[139] Назаренко А. В. «Слово на обновление Десятинной церкви»... С. 179. О предполагаемом авторстве Нифонта текста «Чуда об отрочати» см. также: Там же. С. 122–130.

[140] Там же. С. 124.

[141] «В то же лето съруби Аркад игумен церковь святыя Богородиця Успение и състави собе манастырь; и бысть крестьяном прибежище, ангелом радость, а дьяволу пагуба» (НПЛ. С. 29, 215).

[142] В то время, в 1153 г. положение Изяслава Мстиславича на киевском престоле (и, соответственно, Климента в митрополии) казалось как никогда прочным. Союз Святослава Ольговича и Юрия Долгорукого был успещно разрушен; походы этих князей против киевского правителя окончились неудачей (см.: Кучкин В. А. Юрий Долгорукий // Вопросы истории. 1996. № 10. С. 50).

[143] НПЛ. С. 29–30, 216. Неизвестно, в какой период жизни Аркадий упоминается в «Вопрошании» в качестве одного из собеседников Нифонта – в бытность свою пантелеймоновским игуменом или главой основанного им самим монастыря; в словах «а творяшеся и епископа» (РИБ. Т. 6. № 2. Стб. 34) можно усмотреть намек на то, что Аркадий готовился занять епископскую кафедру (см. также: Там же. Стб. 62).

[144] НПЛ. С. 29, 215–216; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 341–342; Т. 2. Стб. 468–477.

[145] «Послаша владыку Нифонта с передьними мужи к Гюргеви по сын, и въведоша Мьстислава, сына Гюргева, генваря 30» (НПЛ. С. 29, 216).

[146] НПЛ. С. 29, 216; ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 344–345; Т. 2. Стб. 478.

[147] Поставлен Константин I был не позднее начала 1156 г. В январе этого года он участвовал в Константинопольском соборе по вопросу о евхаристической жертве как митрополит Руси (см. его речь «О жертвоприношении нераздельной Троице во время евхаристии»: Migne J.-P. Patrologiae cursus completus: Series graeca. Т. 140. Col. 148–153). Как полагает большинство исследователей, он был прислан на Русь по просьбе занявшего киевский стол Юрия Долгорукого (патриархом в то время являлся Константин IV Хлиарин (1154–1157 гг.)).

[148] Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. СПб., 1902. Стб. 1593.

[149] НПЛ. С. 29, 216; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 347. Согласно Слову о Нифонте, включенному в Киево-Печерский патерик около середины XV в., Нифонт, узнав, «яко от Вселенскаго Патриарха в Русию иде Костянтин Митрополит, радости же духовныя исполнився, помысли в себе, яко да обое съвръшит: в дому Пречистыя будет и преподобным поклонится, и от Святителя благословение примет, и таковые ради вины прииде к граду Киеву в лето 6664»(Абрамович Д. Киево-Печерский Патерик. Киiв, 1991. С. 97; Повесть о Нифонте, епископе Новгородском // Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко. Вып. 4. СПб., 1862. С. 4).

[150] НПЛ. С. 29, 216.

[151] Приселков М. Д. Указ. соч. С. 34, 190.

[152] Щапов Я. Н. Государство и Церковь... С. 168.

[153] Круглова Т. В. К истории создания первых монастырей в Пскове // Древнерусское искусство: Художественная жизнь Пскова и искусство поздневизантийской эпохи: К 1100-летию Пскова. М., 2008. С. 33.

[154] Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 16. М., 1990. С. 271; Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. 2. СПб., 1902. Стб. 1140–1141.

[155] НПЛ. С. 366.

[156] Там же. С. 29, 215.

[157] НПЛ. С. 27, 213.

[158] Там же. С. 29, 216.

[159] См.: Греков Б. Д. Новгородский Дом Святой Софии… С. 146–150.

[160] Лихачев Д. С. «Софийский временник»… С. 161.

[161] Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе... С. 28, 29.

[162] Там же. С. 29–30.

[163] См.: Печников М. В. Новгородская епископия... С. 178–188.

[164] НПЛ. С. 29–30, 216. См. также: Печников М. В. Новгородцы и кафедра Св. Софии… С. 11–14.

[165] Соколов П. П. Указ. соч. С. 323–325.

[166] Лихачев Д. С. «Софийский временник»... С. 164–166.

[167] Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе... С. 31–32.

[168] Успенский Б. А. Царь и патриарх... С. 286.

[169] Michael S. Paul. Episcopal Election in Novgorod, Russia, 1156–1478 // Church History. 2003. Vol. 72. N 2. P. 259–260.

[170] ПСРЛ. Т. 2. Стб. 498.

[171] См.: Michael S. Paul. Episcopal Election... P. 253-258; Лукин П. В. Новгородское вече... М.. 2014. С. 354–358; Мусин А. Е. Загадки дома Св. Софии... С. 83–96. Так, некоторое участие народа при избрании архиерея предусматривает 61-е правило Карфагенского собора: «Аще когда приступим к избранию епископа и возникнет некое прекословие… дерзновенно будет трем токмо собратися для оправдания имеющего рукоположитися, но к вышереченому числу да присоединится один или два епископа, и при народе, к которому избираемый имеет быти поставлен, во-первых да будет исследование о лицах прекословящих, потом да присовокупится к исследованию объявленное ими, и когда явится чистым пред лицом народа,тогда уже рукоположится (курсив мой.– М. П.)» (Правила святых поместных соборов с толкованиями. М., 1880. С. 423–424).

[172] Правила святых Поместных соборов... С. 223.

[173] Печников М. В. Новгородцы и кафедра. Св. Софии... C. 18–23.

[174] Как пишет П. В. Лукин, «в Новгороде сакральный «символический капитал»… использовался владыками при улаживании внутриполитических конфликтов, которые не могли быть разрешены жесткой административной властью, не существовавшей там» (Лукин П. В. Новгородское вече... С. 357).

[175] Флоря Б. Н. Отношения государства и Церкви у восточных и западных славян (эпоха средневековья) // Исследования по истории Церкви: Древнерусское и славянское средневековье: Сборник. М., 2007. С. 50.

Последние публикации раздела
Форумы