Крапивин М. Ю., Корнева Н. М. Архивные источники по истории Синодального архива (1918–1929 гг.). Часть 2[1]

 

№ 16

 

27 марта 1929 г.– Протокол допроса Н. В. Туберозова,

произведенного сотрудниками СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО[2]

 

Ленинград, 27 марта 1929 г. Протокол №…допроса, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО ст[аршим] уполном[оченным] III Отд[еления] СО СОУ по делу за №…

Я, нижеподписавшийсядопрошен… в качестве обвиняемого/свидетеля показываю: 1. Фамилия: Туберозов. 2. Имя, отчество: Николай Васильевич… 9. Партийность: б[ес]п[артийный] и никогда ни в каких партиях не состоял. 10. Политические убеждения: на платформе признания сов[етской] власти…

Будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний… по существу дела показываю. Учиться я начал с детства и окончательно закончил образование в 1909 г. Служебная моя деятельность имеет начало с 1896 г., когда я поступил работать в архив Синода. В архиве Синода я работал до 1926 г. В 1926 г. 1/VI был уволен по сокращению штата. В том же 1926 г. я поступил архивариусом Областкома Союза химиков и проработал до дня ареста. Мой отец Василий Туберозов был священником в Ст[аро]русском уезде и умер в 1904 г…

За границей родственников нет. Есть некоторые знакомые, живущие за границей, а именно: Глубоковский Николай Никанорович, б[ывший] профессор Духовной академии и член Академии наук. Знаю его по Центрархиву, где он служил. Где он сейчас находится, я не знаю. Кроме того, б[ывший] профессор Духовной академии Рождественский Александр Петрович[3]. Кроме того протоиерей Шавельский, живущий в Сербии[4]… Ни с кем из выше переименованных лиц я никакой переписки не вел и не веду. С Глубоковским ведет переписку, вернее вел после его отъезда, Здравомыслов, через которого он, Глубоковский, передавал мне приветы, а я взаимно ему.

В отношении недостачи в Синодальном архиве в б[ывшем] т[ак] назыв[аемом] секретном некоторых документов, могу сказать следующее.

1. Письма Антония (Храповицкого), хранившиеся в секретном шкафу, действительно были взяты мною без ведома администрации и, в частности, Здравомыслова самовольно. Они были заперты в секретном шкафу, ключ от коего находился в письменном столе Здравомыслова. Письменный стол Здравомыслова не закрывался и я, пользуясь этим, взял оттуда ключ, отпер шкаф и изъял эти документы. Эти документы мною были переданы Паозерскому, каковой в то время уже не служил в архиве, для напечатания в гос[ударственном] издательстве. Изъял я эти письма, имея обещание Паозерского вместе издать их и, следовательно, разделить заработок. Обратно он эти документы мне не возвратил, а когда я после моего увольнения зашел к нему, то он обещал возвратить их в архив самостоятельно. Брал я эти документы в 1926 г.

Об исчезнувших буллах могу сказать следующее. В 1925 г. я получил распоряжение от Здравомыслова упаковать и перевезти из I отд[еления] Ист[орико]-к[ультурной] секции (Екатерингофский пр[оспект]) во II отд[еление] той же секции на Сенатской пл[ощади] архивные документы (фонды), находившиеся в распоряжении Аннинского. Срок перевозки 7–8 дней. Мне Аннинским были указаны подлежавшие перевозке документы, а так же и описи к ним, хранившиеся в особом шкафу.

Указанные материалы и к ним описи мною были упакованы и благополучно доставлены в архив. По доставке упакованных материалов в архив таковые были переданы в упакованном виде переданы[5] Здравомыслову, а также были переданы и упакованные описи. Распаковывали и размещали эти материалы и описи сотрудники архива под наблюдением Здравомыслова. Я к распаковке и размещению этих материалов никакого отношения не имел. Сверки материалов с описями перед упаковкой мною произведено не было. Так же не было этой проверки и при приеме и размещении Здравомысловым на Сенатской площади. Проверка была произведена позже, общими силами, но без моего участия. При этой проверке, насколько я помню, недостач обнаружено не было. Таким образом, ни о какой пропаже булл по окончании проверки вопросов не возникало.

В числе перевозимых материалов была одна папка с буллами, количества не знаю, не просчитывал. Описи на эту папку мне переданы не были и, если таковая опись была, то она должна была быть вместе с разными материалами, не систематизирован[ными], не оформлен[ными] так наз[ываемыми] концами фондов. Эту папку впоследствии я видел в общей канцелярии на красном диване, привлекая всеобщее внимание приходивших в канцелярию других сотрудников и некоторые их них даже вскрывали эту папку и рассматривали. В тот момент я не знал, что кроме перевезенных мною булл были еще и другие. В 1928 г. в декабре или январе 1929 г. в вечерней «Кр[асной] газете» была опубликована находка булл в здании Губархива на Екатерингофском пр[оспек]те, при переезде этого архива [в] другое помещение. Так как в настоящее время обнаружена недостача еще булл, то я полагаю, что таковые так же могли остаться там, ибо при перевозке ни одного упакованного места утеряно не было. Остаться же они там могли, т[ак] к[ак] в это время (т. е. моей упаковки) в этих же комнатах происходил прием новых материалов сотрудниками Екатерин[гофского] архива (I отд[еление]) и, возможно, получилась передвижка материалов и таковые упакованы не были, а вошли в массу принимаемых I отд[елением] материалов. Принимал я в I этаже Екатер[ингофского] архив[а] и частично во II этаже. Обнаружены же буллы были в III этаже, причем, по словам Аннинского, не за шкафами, а прислоненными или лежащими около какой-то конторки. Где находятся остальные недостающие буллы, я не знаю. Нужно сказать, что сама перевозка на подводах происходила под моим и моих сотр[удников] наблюдением…

В части недостающих материалов, переименованных в акте Комиссии ЛЦИА от 14 марта, могу показать следующее… Я не имею никакого понятия… не знаю местонахождения… сказать ничего не могу… не имею никакого представления. В части обнаруженных у меня при обыске могу сказать следующее. № 1 и 2, 3–4 принадлежат мне и куплены мною до революции на Александровском рынке. [№] 5 – «Летописец келейный… Димитрия, архиепископа Ростовского»[6], подарен мне моим зятем Александром Ивановичем Соболевым до революции, в период службы его в Ревеле в Акцизном ведомстве. Документ (рукопись) этот он купил в Ревеле вместе с разными документами и книгами. № 6 – куплена мною до революции у букиниста. № 7 – принадлежит мне и перешла по наследству от моего отца и деда. № 8 – куплен у букиниста мною. № 9 – это не старопечатная книга, а лубочная и приобретена мною. № 10 – [то же]. № 11 – взят в библиотеке… и до сих пор не возвращен. № 12 – мне было дано [в] 1890-х годах архивом Синода на память. Их было очень много и они уничтожались. № 13 – это копия, снятая Ильей Дьяконовым, б[ывшим] архивариусом Синодального архива, ныне умершим[7]. № 14 – приобретено у букинистов. № 15 – я, член Библейского Палестинского о[бщест]ва[8]. Председат[елем] этого о[бщест]ва состоит академ[ик] Крачковский[9].

Настоящее подтв[ерждаю] подписью. Н. Туберозов.

Ст[арший] уполном[оченный] Мудров

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 121–125 об.Рукописный подлинник. Запись текста протокола допроса сделана Мудровым. Подписи Мудрова и Туберозова – автографы. На типографском бланке. День, месяц, последняя цифра года, должность сотрудника ОГПУ, снимавшего допрос, вписаны от руки.

 

№ 17

 

2 апреля 1929 г. – Рапорт архивариуса ЛЦИА З. И. Гурской на имя заместителя Уполномоченного Ленинградского отделения Центрального исторического архива о результатах осмотра рабочего шкафа К. Я. Здравомыслова

 

Уполномоченному ЛЦИА от архивариуса З. И. Гурской

Рапорт.

25 марта при просмотре шкафа № 55 против стола Здравомыслова мною были найдены ниже поименованные документы. I. 1) Стихи «Сумашедший»[10], 2) без заглавия, по содержанию контрреволюцио[нное], 3) четырехстишье, без заглавия, 4) «Церковь», 5) «Призраки» (в двух экз[емплярах]). II. 6) Письма к Здравомыслову от Бобронева от 15 дек[абря] 1913 г., 7) к Здравомыслову 13 марта 1918 г., 8) то же от Бобронева 14 октября 1918 г., 9) Георгию Ивановичу от протопресвитера Георгия Шовель[11]. III. 10) Заявление Здравомыслова в правление жилтоварищества 4/XII–24 г. IV. 11) Грамота о награждении Владимир[ом] 3-й степени действительного статского советника Здравомыслова (1913 г.), 12) грамота о награждении Здравомыслова Владим[иром] 4-й степ[ени] (1907 г.), 13) грамота о награждении Здравомыслова Станислав[ом] 2-й ст[епени] (1903 г.), 14) грамота о награждении Здравомыслова Стан[иславом] 3-й ст[епени] (1899 г.), 15) извещение из кан[целярии] обер-прокурора Здравомыслова о награждении Станис[лавом] 2-й ст[епени]. V. 6) записка Здравомыслова, где высказано его мнение о «новой церкви» и патр[иархе] Тихоне, 17) копия из обращения председателя группы ЦК «Живой церкви» к патр[иарху] Тихону (19 мая 1924 года) [12], 18) постановление Синода и смешанного Совета Константинопольской Церкви от 11–24 апреля 1923 г. по вопросу о суде над патр[иархом] Тихоном[13] (в двух экз[емплярах], 19) документы о «живой» и «мертвой» церкви (1922 года), 20) послание заместителя патр[иарха] Тихона, митрополита Ярославского Агафангела[14] к архипастырям и всем чадам прав[ославной] церкви, 21) речь Введенского[15] «Гибель церкви», 22) воззвание патр[иарха] Тихона о помощи голодающим[16], 23) автобиография Здравомыслова К. Я, 24) то же, 25) воз[з]вание патриарха Тихона к чадам церкви 15 июля 1923 г. [17], 26) воз[з]вание сторонников патр[иарха] Тихона ко всему православию, 27) воз[з]вание патриар[ха] Тихона, июнь 15 дня 1923 г.[18], 28) письмо Здравомыслова к Тихону, 29) визитная карточка Тихона.

Архивариус [Гурская[19]] 2/IV–29 г.

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 24–24 об. Рукописный подлинник. Текст и подпись – автографы;

л. 25–25 об. Незаверенная машинописная копия (фиолетовая копирка), имеются отличия (не принципиального характера) от текста подлинника, в частности, копийный текст адресован «Зам[естителю] уполномоченного Ленинградского отделения Центрального исторического архива».

 

№ 18

После 8 апреля 1929 г. [20] – Рапорт архивиста А. С. Николаева на имя А. К. Дрезена о нездоровой обстановке во вверенном его руководству Историко-культурном отделе ЛЦИА/ЛОЦИА

 

Заведующему ЛЦИА тов[арищу] Дрезену архивиста А. С. Николаева

Рапорт.

Согласно предложению Вашему от 8/IV сообщаю.

По возвращении из отпуска в первой половине октября 1928 года, согласно приказу по ЛЦИА, вступил в руководство работой по фондам бывшего Синода (2-е отделение историко-культурной секции). Работа моя сразу оказалась в трудной обстановке: тов[арищ] Здравомыслов, замкнувшись в себя, ограничивался со мной лишь ответами на конкретно ставимые ему служебные вопросы. Для налаживания работы (в состав отдела была введена новая работница по работе над синодскими фондами тов[арищ] Гурская) мною созываемы были из работников отдела (Плотвин, Чуракова, Гурская, Здравомыслов) совещания, на которых по моему предложению в первую голову решено было составить: а) опись архивных описей и б) топографический указатель. Этих основных источников по архивной работе по заявлению Здравомыслова не имелось.

Здравомыслов составлял указатель к учебному отделу[21], выполнял текущие справки, удовлетворял читальный зал, получал через меня особые задания от тов[арища] Дрезена. Выполняя поручения, он обыкновенно меня игнорировал, непосредственно сносясь со столом справок, читальным залом и непосредственно отправлял материалы к тов[арищу] Дрезену. Чтобы быть в курсе дела, мне лично пришлось дважды обращаться в стол справок с просьбой, [чтобы] помимо меня справки и требования на справки не шли. С этого времени на вступавших в отдел требованиях я стал делать свой значок. Тов[арищу] Гурской мною неоднократно делаемо б[ыло] указание, чтобы она непременно принимала участие в работах по справкам, овладевая постепенно справочно-ориентирующим аппаратом.

Лично с тов[арищем] Здравомысловым незадолго до отстранения его от исполнения обязанностей у меня вышло некоторое столкновение: я отказался подписать справку о Петровском, ибо в этой справке тов[арищем] Здравомысловым было указано, «кем Петровский не был». Справку о Петровском я сделал сам.

Составление топографического указателя, когда мною предложено было Гурской и Плотвину осмотреть все закоулки, шкафы, верхи шкафов и т. д., обнаружило хаотическое состояние архива: например, найдены были вещи музейно-религиозного типа, иконы и даже чай.

Архивист А. Николаев.

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 2–2 об.Недатированный рукописный подлинник (черные чернила). Текст и подпись – автографы. Внизу рукописная помета красными чернилами: «Предметы культа были обнаружены т[оварищем] Гурской. Д[резен]».

 

№ 19

 

После 8 апреля 1929 г. [22]– Характеристика на архивиста К. Я. Здравомыслова за подписью заместителя уполномоченного ЦАУ РСФСР в Ленинграде А. К. Дрезена

 

Характеризуя работу архивиста Здравомыслова в Ленингр[адском] отд[елении] Це[н]тральн[ого] истор[ического] арх[и]ва, можно ее определить как явно вредительскую. После слияния 1-го и 2-го Историко-культурн[ых] отд[елов] в один ар[хиви]ст Здравомыслов К. Я. самым открытым образом игнорировал ар[хиви]ста Николаева как ответственного руководителя отдела (самостоятельное сношение со столом справок, с читальным залом и т. п.), таким образом создавая нездоровую рабочую обстановку в отделе, что в конечном итоге сказывалось на качестве архивной работы[23].

Придавая большое историческое и политическое значение б[ывшему] Синодскому архиву, которым ведал Здравомыслов, я лично обратил внимание на этот архив, в частности о том, имеется ли картотека на материал означенного архива, на что Здравомыслов ответил, что таковой нет. Между тем во время работ комиссии по обследованию данного архива, я, зайдя туда, случайно поднял картонку с ящика, в котором и оказалась картотека.

В процессе обследования выяснилось, что значащийся в описи б[ывшего] Синодского арх[ива] материал обер-прокурора в наличии не оказался. Когда Здравомыслову был задан вопрос, где находится этот материал, то он ответил, что его нет, тогда как при вторичном этом же вопросе, поставленном ему в ДПЗ[24] т[оварищем] Николаевым[25], он указал, где находится означенный материал. На некоторую часть материала не было описей, часть же совершенно отсутствовала. Как потом оказалось, он находился у Здравомыслова на дому, которым он пользовался для своих нужд. При поверке стола Здравомыслова в ящиках был обнаружен материал в виде писем ему и от него разным лицам, а также несколько стихотворений (одно из них явно контрреволюционного характера)[26].

Методы работы Здравомыслова: чиновничьи чисто казенного характера, в результате чего архив пришел в хаотическое состояние. Как пример можно привести инцидент с материалом Пекинского миссионерства. При запросе этого материала в читальный зал для занятий Здравомыслов о[т]казал в выдаче ссылаясь на то, что его якобы не существует, а в процессе работы материал был обнаружен. Этот факт может быть охарактеризован как явно злостное укрывательство материала с определенной целью. На мой вопрос, нет ли в хранилище предметов постороннего характера, Здравомыслов ответил, что нет, а при осмотре шкафов оказались предметы религиозного культа, музе[й]ного значения и даже чай.

Общая оценка Здравомыслова К. Я. ясна: старый антисоветски настроенный чиновник. Создавшейся в Здравомыслове энциклопидичностью[27] [по] Синодскому архиву в значительной степени он обязан тому, что не был уволен. Вся работа Здравомыслова сводилась к вредительству архива, использованию архив[ных] матер[иалов] в своих классовых целях против советской власти (выдача материала, без разрешения, патр[иарху] Тихону, справка о Петравском[28].

Зам[еститель] уполномоченного ЦАУ РСФСР в Ленинграде (Дрезен).

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 1а.Не датированная и не заверенная машинописная копия.На типографском бланке ЛЦИА. Без делопроизводственных помет.

 

№ 20

 

25 апреля 1929 г.– Рапорт архивиста А. С. Николаева заведующему ЛОЦИА А. К. Дрезену о пропаже рукописи Духовного регламента[29]

 

Заведующему ЛОЦИА тов[арищу] Дрезену архивиста А. С. Николаева

Рапорт.

[В ходе][30] выполнения требования 20/IV читального зала тов[арищ] Гурская обнаружила, что значащийся в описании рукописей т. II, вып. 2, стр. № 2021 экземпляр Духовного регламента среди рукописей отсутствует[31]. В книге для записи архивных материалов, отправленных в читальный зал, [под] 18/I 1928 года рукою тов[арища] Здравомыслова записано: «Для Воскресенского. Беловой и черновой экземпляры Духовного регламента». Против записи имеется подпись «А. Стокальдер[32]».

Архивист А. Николаев. 19 25/IV 29 года.

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 6. Рукописный подлинник (черные чернила). Текст и подпись – автографы. В левом верхнем углу листа рукописная резолюция (красными чернилами): «[т.] Полищук переслать т. Мудрову и просить выяснить

у Здравомыслова, где может находиться “регламент”. Др[езен] 25/IV».

 

№ 21

 

26 апреля 1929 г.– Отношение заместителя Уполномоченного ЦАУ РСФСР в Ленинграде А. К. Дрезена в СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО с просьбой задать арестованному, бывшему служащему ЛЦИА К. Я. Здравомыслову, вопрос о местонахождении рукописи Духовного регламента

 

АП-2. Секретно. 26 апреля 1929 г. № 97/с

РСФСР. ВЦИК. Центрархив. Ленинградский центральный исторический архив. Секр[етная] часть. Ленинград, набережная Красного Флота, 4. Телеф[он]: 2-14-57. В СОУ-ОГПУ т[оварищу] Мудрову.

Посылая при этом рапорт ар[хиви]ста Николаева А. С., просим выяснить у Здравомыслова, где может находиться упомянутый в рапорте регламент[33]…

Зам[еститель] уполномоченного ЦАУ РСФСР в Ленинграде (Дрезен). За зав[едующего] Секрет[ной] частью [подпись] (Полищук).

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 3. Заверенная машинописная копия (отпуск). Первая подпись – отсутствует. Вторая подпись – автограф. На типографском бланке ЛЦИА, заполненном машинописным способом. День месяца и делопроизводственный номер вписаны от руки. Рядом со строчкой бланка «Секр[етная] часть» рукою дописано: «7/с».

 

№ 22

 

29 апреля 1929 г.– Препроводительное письмо из ЛЦИА к пересылаемым в СОУ ОГПУ в ЛВО бумажным материалам, обнаруженным в рабочем столе К. Я. Здравомыслова[34]

 

АП-2. Секретно. 29 апреля 1929 г. № 100/с.

РСФСР. ВЦИК. Центрархив. Ленинградский Центральный исторический архив, Секр[етная] часть. Ленинград, набережная Красного Флота, 4. Телеф[он]: 2-14-57. В СОУ ОГПУ т[оварищу] Мудрову.

В дополнение к ранее пересланному Вам рапорту ар[хиви]ста Гурской[35] по распоряжению зам[естителя] уполномоченного т[оварища] Дрезена. При этом высылаю Вам разный материал, относящийся к К. Я. Здравомыслову, обнаруженный у него в столе.

Приложение: Переписка на сорока трех листах.

Зам[еститель] зав[едующего] секр[етной] частью (Полищук).

РГИА, ф. 6900, оп. 21, д. 71, л. 4. Незаверенная машинописная копия (отпуск). На типографском бланке ЛЦИА, заполненном машинописным способом. Рядом со строчкой бланка «Секр. часть» рукою дописано: «7/с».

 

№ 23

 

26 июня 1929 г.– Протокол допроса М. Ф. Паозерского,

произведенного сотрудниками СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО

 

Протокол № 1 допроса, произведенного в ПП ОГПУ в ЛВО ст[аршим] уполном[оченным] III отд[еления] СО Мудров[ым] по делу за №…

Я, нижеподписавшийся, допрошен в качестве обвиняемого / свидетеля. Показываю: 1. Фамилия: Паозерский. 2. Имя, отчество: Михаил Федорович. Будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний… по существу дела показываю. Настоящим имею показать следующее: М. Паозерский. В 1922 г. я напечатал в Г[осударственном] из[дательстве] книгу под заглавием: «Русские святые пред судом истории»[36]. Книжка эта имела большой успех, и заведующий тогда Г[осударственным] из[дательством] И. И. Ионов[37] предложил мне написать еще несколько таких же работ. Я сказал, что подобных тем можно найти немало, если б поработать в б[ывшем] Синодском архиве, но, к сожалению, архив этот для публики закрыт. Тогда Ионов посоветовал мне попытаться проникнуть в этот архив с мандатом от Г[осударственного] из[дательства].

Совет оказался очень хорошим: представив мандат, я тотчас же был допущен к занятиям, хотя мое появление было, видимо, очень неприятно служащим в архиве, состоявшим исключительно из старых синодских чиновников, профессоров духовной академии и т. п. Заведующий архивом К. Я. Здравомыслов насмешливо посмотрел на меня и сказал: «Да, что ж у нас есть интересного для вас? Разве бракоразводные дела, или награды по духовному ведомству?» – «Поищу чего-нибудь,– сказал я.– А не найду, так прекращу работы».

В дореволюционное время, когда кто-либо допускался к занятию в Синодском архиве, все архивисты друг перед другом старались помочь его работе: указывали соответствующие архивные фонды, разыскивали дела, иногда даже прямо направляли научные изыскания и т. п. [О]днако прибыв с мандатом Ионова, я не встретил ни малейшей предупредительности. Мне отвели только место за столом, где бы я мог писать, и тем все и ограничилось. Не знаю, хотелось ли современным архивистам, чтобы я обратился к ним с просьбой о помощи или вообще желалось меня выкурить, но только ни одна живая душа не поинтересовалась моей работой. Я со своей стороны кланяться не стал, так как, занимаясь литературным трудом уже свыше 25 лет, не видел больших затруднений в разыскивании архивных материалов, а потому сел на указанное место и попросил дать мне описи архива за нужные годы. Все служащие переглянулись между собою, как бы удивляясь, откуда я могу знать технику архивного дела. Описи тотчас же мне были принесены, и я занялся работой. Я уже надеялся, что занятия мои потекут мирно и успешно, но, как оказалось, я жестоко ошибался.

Прежде всего зав[едующий] архивом Здравомыслов предупредил меня, что по правилам Центрархива я могу получать только 5 дел в день. Я сначала не обратил особенного внимания на это правило, но потом увидел, что это, в сущности, представляет собою особого рода маневр, чтобы помешать работе. Дело в том, что размер дел крайне разнообразен. Есть дела в нескольких томах, на 1000 и более страницах, и есть дела, законченные на одной странице. И вот, если мне попадались дела последней категории, то через полчаса мне нечего уже было делать, и волей-неволей я должен был уходить домой. Я пробовал просить, чтобы мне давали более 5 дел, но Здравомыслов мне отказал, ссылаясь на инструкцию.

Вскоре я, однако, заметил, что правила эти были обязательными далеко не для всех. Были избранники по преимуществу из лиц, бывших прежде близкими к синоду, для которых все эти правила охотно нарушались. У б[ывшего] профессора С[анкт-]П[етер]б[ургской] дух[овной] академии Б. В. Титлинова месяцами лежало более сотни дел. Почти такое же количество дел было и у проф[ессора] Московской дух[овной] ак[адемии] И. Д. Андреева. Такие же завалы дел были и на столе, отведенном профессору Глубоковскому и др. Должен отметить, что приставленный к архиву вахтер Н. М. Блинов, на котором лежала обязанность извлекать требуемые дела из шкафов, изъявлял готовность разыскивать и для меня любое количество дел, но на это не последовало разрешения заведующего Здравомыслова.

Начав работать в синодском архиве изо дня в день, я невольно должен был познакомиться со всеми служащими, а также и с занимающимися научными работами. В главе архива стоял б[ывший] начальник его К. Я. Здравомыслов, типичный чиновник дореволюционного времени. По внешности исполнительнейший службист, в душе он не сочувствовал соввласти и это сказывалось тысячью мелких черточек. Он, например, весьма равнодушно относился к новым архивам, собираемым в синодском здании; лично почти не участвовал в разборе их, ссылаясь на свою обязанность заниматься бесчисленными мелкими делами по отчетности и пр[оч]., скептически смотря на желания некоторых новых служащих получше изучить архивное дело и т. п. «Ну, пусть они попробуют!»,– говорил он, отделяя себя и старых своих сослуживцев от нынешних представителей соввласти.

От общественной работы (которую также ядовито высмеивал), он уклонялся с ловкостью старого консисторского подьячего. Когда шел вопрос о требовании машинисток для работы в отделениях, то он со своей стороны не заявил о желании также иметь у себя переписчицу, и в его отделении такой не было назначено. Тогда он сам стал переписывать бумаги и заявлял, что у него больше ни на что времени нет. В виду этого его и освобождали от общественной работы, над чем он по обычаю только посмеивался. Отношение Здравомыслова к распоряжениям соввласти было таково, чтобы не только не оказать ей помощи своей многолетней опытностью, а как-нибудь спихнуть дело с рук, если уж нельзя его испортить. Как-то из Центрархива была прислана какая-то бумага. Здравомыслов прочитал ее, напечатал на машинке ответ и предложил своим помощникам – Туберозову и Жуковичу – ознакомиться с ним и подписаться. «Да ведь мы можем разъяснить…»,– начал было Жукович, но Здравомыслов, передразнив его, перебил: «Разъяснить! разъяснить! А нас спрашивают об этом?». Жукович должен был замолчать.

В отношении своих служебных обязанностей Здравомыслов как изворотливый, старорежимный делец действовал очень ловко. С формальной стороны он был вполне исправен: справки наводил очень быстро, ответы на бумаги не задерживал, дела разыскивал скоро. Но эта исполнительность была только кажущаяся. Это было видно лучше всего из следующих примеров. Приходит, напр[имер], бывшая учительница церковно-приходской школы с просьбой выдать ей справку о прежней службе. Дела Училищного совета при синоде еще не разобраны и архивариусы говорят, что разыскать эту справку возможно будет разве через полгода или даже год. Тогда Здравомыслов заявляет, что у него есть печатная брошюра с указанием всех церковно-приходских школ епархии и учащих в них и предлагает дать справку по этой книжке, хотя она и не носит официального характера. В тоже самое время в справке о каком-то раввине отказывается, под тем предлогом, что архив б[ывшего] департамента духовных дел еще не разобран. Но если бы применить тот же метод, как и к справке об учительнице, то что-нибудь, может быть, и можно было бы отыскать.

Мне сначала казалось странным, почему Здравомыслов, прослужив свыше 35 лет и имея взрослых уже детей, так цепко держится за советскую службу, хотя она, видимо, и не по душе ему. Но скоро я понял из отрывков разговоров его с сослуживцами и посетителями архива (разговоры при моем появлении мгновенно прекращались), что Здравомыслов имеет от кого-то поручение охранять архив «до лучших времен», и особенно скрывать тщательно то, что набрасывает тень на духовенство. Как-то, напр[имер], он проболтался мне, что в архиве Синода хранится дневник известного мракобеса Ионна Кронштадтского[38]. Я, разумеется, стал просить его, чтобы он дал ознакомиться с этим произведением. Но он спохватился и тотчас же начал говорить, что это собственно не дневник, а так, «отдельные тетрадочки», и что большая часть их уже напечатана наследниками еще до революции. Точно также, услышав однажды разговор его с кем-то из посетителей, что в Синодском архиве хранятся дневники петербургских митрополитов Исидора (Никольского) и Антония (Вадковского)[39], я стал просить и эти дневники для прочтения, но он сказал, что в них ничего интересного нет, и уклонился от исполнения моей просьбы.

Мне не пришлось присутствовать при том, как приезжали из Москвы за документами, имеющими крупное значение для антирелигиозной пропаганды, но я вполне определенно могу сказать, что большая часть этих документов была скрыта. Причем дело было поставлено так, что Здравомыслова прямо никак нельзя было бы обвинить в сокрытии этих материалов. Как я слышал много уже позднее, приехавшие из Москвы даже понятия не имели о том, какие материалы будут им полезны. Они просили дела об открытии мощей Серафима и Феодосия Углицкого и, кажется, об отлучении Льва Толстого от церкви. Им выдали это, но не сказали, что есть дела более интересные для антирелигиозной пропаганды.

Когда я сам занялся впоследствии вопросом о последних чудотворцах, то оказалось, напр[имер], в архиве Синода хранится огромное дело, чуть ли не на 300 листах, об открытии мощей Анны Кашинской, чрез 30 лет снова закрытых по политическим соображениям. В б[ывшем] секретном архиве сохранялись пикантнейшие акты осмотра мощей Иоасафа Белгородского, Питирима Тамбовского,Софрония Иркутского и др. Все это, конечно, Здравомысловым было припрятано по обычной его манере: «не спрашивают, так не надо и предлагать». В результате Москва получила такой ничтожный материал, что с трудом могла составить из него одну книжку (Горев. «Последний святой» [40]).

Но этим сокрытием нужных материалов вредительская деятельность Здравомыслова не ограничивается. В делах Синода есть намеки на то, что некоторые документы прямо уничтожались по тем или иным соображениям. В том же, так называемом «секретном» архиве Синода, сейчас ничего уже в себе секретного не содержащем, имеется любопытнейший дневник бывшего начальника Синодского архива А. Н. Львова, которого заместил Здравомыслов. Дневник этот состоит из двух тетрадок, переплетенных в клеенку. Во второй тетрадке последние страницы вырваны, и рукою Здравомыслова написано: «Эти страницы уничтожены по желанию вдовы А. Н. Львова». Странно, что пометка эта сделана не самою Львовой, а Здравомысловым!

Отношение Здравомыслова к православному духовенству было двоякое: к «тихоновцам» самое благожелательное, к «обновленцам» наоборот. В Синодский архив в числе других посетителей заходил иногда «обновленческий» настоятель Исакиевского собора Дм[итрий] Феоф[анович] Стефанович[41], бравший из синодской библиотеки книги. Пока Стефанович не отделился от Тихона, Здравомыслов охотно снабжал его книгами, но как только произошло отделение, выдача книг Стефановичу была прекращена. Зато для «тихоновского» духовенства при Здравомыслове двери были всегда открыты.

Выше я рассказывал, как предупредительно относился Здравомыслов к просьбам учителей и учительниц церковно-приходских школ. С такой же предупредительностью отнесся он и к просьбе б[ывшего] секретаря Палестинского общества Юмашева, пожелавшего однажды получить справку о каком-то служащем этого общества, оставшемся в Иерусалиме. Справка эта была буквально сочинена. Приходившие в Синодский архив «тихоновские» священники (напр[имер], б[ывший] член Гос[ударственной] думы Филоненко, б[ывший] профессор Петербургской дух[овной] академии Верюжский и многие другие, фамилий которых я не знаю), не только совершенно свободно получали нужные им справки, но могли читать все документы, находящиеся на столах, а в случае надобности моментально получить и другие.

Непосредственной связи с Тихоном (насколько мне известно) Здравомыслов не имел, да и в этом и надобности не было, так как он мог удобно сноситься через других. В начале деятельности Тихона долго жил в Москве в качестве члена собора ближайший помощник Здравомыслова Ник. Вас. Туберозов, который бывал в Петрограде, мог привозить от патриарха соответствующие инструкции, а возвращаясь в Москву, делать последнему нужные доклады.Потом между Синодским архивом и Москвою установилась связь через некоего Степ. Алексеевича Родосского, сына библиотекаря С[анкт]-П[етер]б[ургской] дух[овной] академии[42].

Ст. Родосский представляется личностью весьма темною. В последний год перед революцией он служил в автомобильной роте, был вхож к митрополиту Питириму и вместе с секретарем последнего Осипенко[43] и Распутиным обделывал какие-то, по-видимому, не безвыгодные дела. После революции он тотчас же перекрасился в красный цвет, чуть ли не вступил даже в партию, и начал свои рейсы между Петроградом и Москвою, служа интересам духовенства (главным образом, конечно, «тихоновского»). Родосский довольно часто бывал в Синодском архиве. Когда я начал работать в этом архиве, Родосский, приехав ко мне в первый раз и предположив (вероятно, по моему возрасту), что я – тоже противник советской власти, стал рассказывать патриаршеские новости, но Здравомыслов крякнул, выразительно взглянул на него, и он моментально переменил разговор.

В следующие посещения свои Родосский, поговорив о разных пустяках, переглядывался со Здравомысловым и вместе с ним вышли в соседнюю комнату, где они долго о чем-то разговаривали. Обыкновенно вслед за ними уходили через некоторое время и Туберозов, а также и некоторые из посетителей и занимающихся в архиве (вроде проф[ессора] Н. Н. Глубоковского, тогда еще не уехавшего за границу и др.). Бор[ис] Ник[олаевич] Жукович к этим секретным разговорам обыкновенно не приглашался, а, может быть, и сам не хотел в них участвовать.

Помимо сношений с местным, ленинградским, и московским духовенством у Здравомыслова была, по-видимому, связь и с заграницей. Иногда, придя утром на службу и полагая, что я углублен в работу и потому ничего не слышу и не вижу, он вполголоса говорил Туберозову: «Получено письмо от Преосвященного Евлогия[44]», или «получено письмо от Вас[илия] Мих[айловича] Скворцова[45]» и др[угих] эмигрантов. После этого они обыкновенно уходили в другую комнату и долго оставались там, должно быть, читая письма и составляя на них ответы.

Когда уехал за границу проф[ессор] Глубоковский, письма стали получаться и от него. Я как-то спросил Здравомыслова, что называется в упор: «А где теперь Скворцов и Глубоковский?». Никак не ожидая такого вопроса с моей стороны, он растерялся и отвечал: «В Белграде, читают лекции в семинарии». А когда я вздумал порасспросить[46], довольны ли они своим положением, он успел уже оправиться и сухо отвечал: «Подробностей никаких не пишут».

Вообще осведомленность Здравомыслова и Туберозова порою прямо поражала меня. Даже в московских газетах ничего еще не сообщалось об отречении Тихона, а они уже знали все подробности. Точно также и в заграничных газетах ничего не было о Карловицком съезде, а они уже знали, что говорил митр[ополит] Антоний (Храповицкий), что отвечал ему Евлогий и пр[оч]. Когда епископ Николай Соболев[47], отпущенный сов[етской] властью в Америку, перекинулся в эмиграцию, о чем и напечатал письмо в ревельских, кажется, газетах, то в Синодском архиве знали это задолго до получения газет. Откуда такая осведомленность, для меня и до сих пор остается загадкою.

В деятельности Здравомыслова меня поражала своею таинственностью и еще одна особенность: в здании Синода у него, очевидно, имелись какие-то потайные места для хранения документов и др[угих] предметов, известные ему одному. Часто, пописав за своим письменным столом, он подзывал Туберозова, прочитывал ему написанное, и затем говорил: «Ну, это надо хорошенько припрятать!» И взяв бумагу, он куда-то уходил и возвращался с пустыми руками. Я однажды попробовал прислушаться, куда он пойдет. Он пошел в свой бывший кабинет, а далее дверь стукнула, и я ничего более не мог расслышать. В другой раз мне послышалось, что он понес бумаги в ту сторону, где помещались старинные рукописи.

Правою рукою Здравомыслова во всех делах был ближайший помощник его Ник[олай] Вас[ильевич] Туберозов. Туберозов был тоже из старых служащих Синодского архива. Научная квалификация его была несравненно выше Здравомыслова. Он окончил Петерб[ургскую] дух[овную] академию, П[етер]б[ургский] университет и археологический институт. Как выдающийся знаток архивного дела, он при царском режиме не раз бывал в заграничных командировках по изучению иностранных архивов (в Лондоне, Париже, Вене и др[угих] городах); участвовал в качестве делегата на разных международных архивных съездах и пр[оч].

Если б Туберозов был предоставлен самому себе, то он представлял бы весьма не бесполезную величину в деле советского строительства. Он очень охотно отдавался общественной работе: состоял профуполномоченным по секции, читал лекции по архивному делу для новых служащих и разных студентов, желающих изучить архивную работу, принимал участие в разных совещаниях по улучшению архивов и т. д. Но, начав свою работу под покровительством Здравомыслова, не мог уже отделаться от влияния его и шел по следам своего патрона.

По своим политическим убеждениям он, как и Здравомыслов, внешне стоял на платформе советской власти, но в душе вряд ли ей сочувствовал. Однако в нем не чувствовалось и явно контрреволюционного характера: он нисколько не удручен был свержением Романовых, и, пожалуй, даже симпатизировал некоторым социалистическим идеям, особенно в форме так называемого христианского социализма. Безрелигиозным он быть не мог и потому, также, как и Здравомыслов, не сочувствовал моей антирелигиозной работе, с тою, однако, разницею, что Здравомыслов это тщательно скрывал, а он выражал мне свое несочувствие открыто: «Зачем Вы пишете все это? К чему подрывать в людях веру? Да разве мы знаем сами все тайны мироздания?» – не раз говаривал он мне.

Во всех делах он шел, конечно, в ногу со Здравомысловым: Здравомыслов находил, что бумагу нужно истолковать так, и Туберозов с ним соглашался. Здравомыслов находил другое толкование, и Туберозов соглашался, что можно истолковать и иначе. На мой взгляд, тут не столько убеждение в ловкости и изворотливости патрона, сколько в многолетней привычке беспрекословно повиноваться ему. Мне не раз случалось доводить Туберозова до убеждения, что Здравомыслов не прав, и он начинал возражать тому, но после первых же фраз терял свою решимость и соглашался с ним.

Вторым помощником Здравомыслова был Борис Николаевич Жукович. Жукович, хотя и обучался в той же С[анкт-]П[етер]б[ургской] дух[овной] академии, и начал службу в Синодском архиве в дореволюционное время, однако по своим взглядам и убеждениям резко отличался от Здравомыслова и Туберозова. Как все старые служащие, которым при царском режиме вменялось в обязанность быть беспартийными, он не принадлежал ни к какой партии, но на платформе советской власти стоял твердо и делал это вполне сознательно, а не по каким-либо материальным или служебным интересам.

Общественными вопросами он интересовался очень живо и не пропускал ни одного собрания, лекции, доклада и т. п. К религии он относился, не в пример товарищам, довольно равнодушно и даже нередко рас[с]прашивал меня о том, как идут мои антирелигиозные работы, не выражая мне при этом ни порицаний, ни неудовольствий. В служебном отношении Жукович хотя и подчинялся Здравомыслову, но далеко не так беспрекословно, как Туберозов. Наоборот, он сплошь и рядом вступал со Здравомысловым в спор и не раз заявлял протесты против его мнений даже официальным порядком.

Если Туберозов отлично знал архивное дело, а Здравомыслов привык к нему, то Жукович его любил. Заставить его выбросить какую-нибудь (даже самую пустую) бумаженку[48] было в высшей степени трудно. Когда, напр[имер], стали выбирать дела из столов, находившихся в разных отделениях и канцеляриях синода, то в них оказалась масса записок, принадлежавших сидевшим за ними чиновникам и, видимо, касавшихся их личных дел. «Митя! Приходи сегодня на Приморский вокзал! Здорово выпьем!»,– писалось в одной записке. – «Петр Степанович уже ушел. Нельзя ли и нам потихоньку удрать»?– писалось в другой. И даже таких записок Жукович не хотел отдавать, утверждая (и, может быть, не без основания!), что в них самым характерным образом отражается чиновничий быт эпохи. – «Да, Вы совсем маньяк!»,– сказал на это Здравомыслов.

Особенно горячую борьбу пришлось выдержать Жуковичу, когда из Москвы пришло распоряжение (правда, довольно непродуманное), во что бы то ни стало разгрузить архивы от макулатуры. «В моих помещениях макулатуры нет»,– заявил Жукович. Здравомыслов и Туберозов пытались уговорить его подчиниться распоряжению, но все было тщетно. Пришлось пригласить к разрешению спора инструктора Маяковского[49]. Маяковский стал доказывать Жуковичу, что некоторые документы не имеют никакой исторической ценности и без всякого ущерба для науки могут быть уничтожены. «Вот, напр[имер],– говорил Маяковский,– оправдательные документы на разные авансовые выдачи. Авансы погашены; расходы на них внесены уже в бухгалтерские книги, так зачем же хранить этот хлам?». – «Извините,– возражал Жукович,– не все авансы погашались, а некоторые по тем или иным причинам просто списывались со счета. А кроме того, весьма не безразлично знать: кто эти авансы брал? Мелкий вольнонаемный писец, живущий на 30–40 рублей в месяц или протоиерей Восторгов, получавший огромное жалование от Синода и крупные субсидии от Министерства внутренних дел, департамента полиции и т. п.?».

Остальные из служивших в мое время в б[ывшем] Синодском архиве не представляет собой особого интереса. Это были три женщины, все партийные, попавшие на архивную службу по какому-то недоразумению, или, вернее, по бестолковости местной администрации. Две из этих женщин были еврейки и, попав к делам православной церкви, были положительно, как в лесу. Мне часто, напр[имер], приходилось объяснять им, что такое митрополит, экзарх, архиепископ, протопресвитер и т. п.; все это было для них понятием ничего уму не говорящим. Третья девушка (рекомендованная, кстати сказать, из Смольного), окончила только сельскую школу и среди прочих служащих, имевших высокую научную подготовку, представляла своим невежеством жалкий вид. Это дало Здравомыслову благодарнейшую тему для агитации. «Вот,– говорил он,– прислали мне архивариуса, пишет безграмотно, изложить двух слов не сумеет, а жалованья 75 руб[лей]. Да вот у нас вахтер Блинов: окончил не сельское, а городское училище; служит при архиве 15 лет; где какие дела находятся, знает не хуже моего, а жалованье ему все-таки 40 руб[лей]. Видно, без протекции и нынче не обойдешься».

Так как вход в помещение б[ывшего] Синодского архива был тогда еще не воспрещен, то сюда почти ежедневно собирались посетители. Очень типичен был состав этих посетителей. Это были почти все на подбор недовольные современными порядками. Имена некоторых из них пользовались когда-то довольно широкой известностью. Таковы были прот[оиерей] Филоненко, б[ывший] член Гос[ударственной] думы; прот[оиерей] Кон[50]. Виноградов, когда-то популярный между «истинно русскими» людьми; П. П. Мироносицкий, б[ывший] член синодского училищного совета, имевший значение при Победоносцеве; упомянутый выше С. А. Родосский; Юмашев, ворочавший всеми делами Палестинского общества в качестве секретаря последнего, и мн[огие] др[угие]. К числу посетителей можно отнести и лиц, занимавшихся в архиве научными работами, так как большинство из них приходило далеко не каждый день, а раз-два в неделю. Таковы были упомянутые выше проф[ессор] Глубоковский, известный своими ультра черносотенными взглядами, скоро уехавший за границу; проф[ессор] И. Д. Андреев; проф[ессор] прот[оиерей]. Верюжский, настоятель так называемого храма Воскресения на крови; проф[ессор] Б. В. Титлинов, с которым другие посетители говорили, однако, мало, так как он, видимо, не пользовался доверием этой публики, и др.

Обычно посетители к Здравомыслову покойно усаживались на стоящем рядом с его письменным столом диване и начинали речь о всяких новостях и главным образом церковных. Иногда, когда характер новостей был несколько скользкий (вроде того, напр[имер], кто из духовенства намечается к высылке и куда), Здравомыслов по обыкновению выразительно крякал и делал гостям знак, чтобы они были сдержанны на язык, а если те все еще не догадывались, незаметно дергал их за рукав и уводил в соседнюю комнату, где и оставался с ними иногда очень продолжительное время. Обыкновенно вслед за ними уходил и Туберозов.

В августе 1924 г. по желанию губисполкома я для удобства работ в б[ывшем] Синодском архиве был включен в число служащих его в качестве старшего архивариуса. Это-то обстоятельство и дало мне возможность еще ближе познакомиться с царившими в нем порядками. Как раз в это время шла усиленная концентрация архивов, архивы свозились в здания Синода и Сената, выламывались старые и возводились новые стеллажи, по новому укладывались дела и пр[оч]. Признаюсь, я до сих пор не понимаю, какой был смысл в этой безумной ломке. Прекрасно оборудованный архив, напр[имер], ведомства имп[ератрицы] Марии (Казанская 5), с чудными двухэтажными стеллажами, с дубовыми полированными баллюстрадами и такими же поручнями были разломаны и при перевозке в здание синода утратили по меньшей мере ¼ своей стоимости, так как дубовые части или раскололись или были утеряны дорогою; металлические скрепы, заделанные в стену, также пришлось переломать, а потом заменять грубейшими гвоздями т. п. Роскошно обставленный архив Александро-Невской лавры с необычайным обилием света, с полками столярной работы и делами в специальных коробках, размещен был в тесном и темном углу синодского здания, причем масса коробок в дороге переломалась, так как перевозившие этот архив рабочие – студенты вздумали на них садиться, чтобы не идти пешком.

Архив римско-католической консистории и могилевского архиепископа находился в особом здании, с железными ставнями и другими противопожарными приспособлениями, а помещен был в зале заседаний синода, где не было даже простого водопроводного крана. Да и самое занятие этого зала под архивные стеллажи, с его огромными окнами, лепными потолками и художественно расписанными стенами, с резными дверями красного дерева и стильными ручками художественной работы и бронзы, из которых каждая в настоящее время стоит не менее 100 рублей, было уже варварством. И тем не менее архивы были помещены в этом зале. А для облегчения архивной и научной работы эта концентрация никакой пользы не принесла, так как в Ленинграде по-прежнему масса архивов, которых соединить нельзя без ущерба для самого архивного дела...

И в результате потрачена масса денег, испорчены великолепные помещения, растеряна и расхищена куча архивных документов, а в смысле хранения дела оказались в условиях несравненно худших. В здание Синода, как я уже сказал, перевезены были архивы римско-католической консистории и Могилевского архиепископа, департамента духовных дел, Александро-Невской лавры, С[анкт-]П[етер]б[ургской] духовной академии, Палестинского общества, синодского училищного совета, канцелярии синодального обер-прокурора, Троице-Сергиевой пустыни и некоторых других, более мелких фондов. Перевозка эта совершалась самым варварским образом, и если при этом испорчено, утеряно и похищено много документов, то виновато в этом всецело управление здешним отделением Центрархива.

Дело в том, что управление в погоне за сокращением расходов не только не увеличило (хотя-бы на время перевозок) штата служащих, а даже сократило его, предпочитая вести дело с поденщиками. Поденщики, которым плата была более чем умеренная (что-то вроде 1 р[убля] 60 к[опеек] в день), работали спустя рукава: пачки дел перевязывали кое-как и они в дороге рассыпались; при погрузке на телеги бросали их, как попало; выпавшие листы отшвыривали ногами прямо в грязь и т. п. Случалось, что, обронив с возу целую связку дел, преспокойно ехали дальше и не думая ее поднять (такой случай бы на моих глазах при перевозке архива с Аптекарского острова). Немногочисленные штатные служащие не могли всю дорогу сопровождать возы, а, присмотрев за погрузкой, должны были спешить обратно, чтобы приготовить место к приемке едущей партии, так как не желали ждать ни минуты. Предоставленные самим себе, поденщики, сговорившись с возчиками, всегда находили случай…[51] несколько фунтов бумаги знакомым (а иногда и незнакомым) торговцам на обертку товаров. Более развитые поденщики, называвшие себя обыкновенно студентами, при перевязке дел в пачки утаивали некоторые дела, чтобы потом продать их антикварам.

Большой также ущерб нанесли поденщики архивным материалам после наводнения 1924 г. Многие помещения архивов были залиты в это время на аршин и более. Дела, лежавшие на нижних полках, были насквозь пропитаны водою и прежде чем класть их на место, нужно было их высушить. Для этого отведено было в б[ывших] Конногвардейских казармах несколько комнат, поставлена временная печь и перед ней протянута веревка, на которых поденщики должны были развешивать дела для просушки. Но склеившиеся листы плохо развертывались, и тогда поденщики по-просту бросали их просто в печь. Некоторые дела удавалось высушить, но какая часть их была возвращена в архивы и какая утаена, учесть решительно невозможно, так как два штатные служащие[52], приставленные следить за поденщиками, не могли усмотреть, что делается в нескольких комнатах, из которых каждая могла вместить чуть ли не роту солдат.

Легкость краж и потерь документов при этих перевозках объясняется еще и тем, что управление Центрархива все в видах экономии не позаботилось своевременно составить описей дел за последние годы и заказать печатные ярлыки с номерами для наклейки на пачки, нумеровать же тысячи пачек от руки двое или трое штатных служащих прямо были не в силах. Но еще больший вред причинили сохранению архивных материалов неоднократно повторявшиеся требования из Москвы и от местной администрации о сдаче макулатуры, и при том в возможно большем количестве. Нужно сказать, что администрация Центрархива смотрела на макулатуру, как на дойную корову: чуть только ощущался недостаток в деньгах, сейчас же поднимался вопрос: «выделить макулатуру». Тотчас же составлялись специальные комиссии, которые глубокомысленно обсуждали, что можно выделить и что оставить. Как ни обдумывали члены комиссии вопрос со всех сторон, но всегда оказывалось, в конце концов, что вместе с макулатурой гибнут и очень важные документы, и что назначать дела к уничтожению целыми категориями положительно невозможно.

В 1925 году по б[ывшему] Синодскому архиву были намечены к уничтожению все дела о наградах по духовному ведомству. Члены разборочной комиссии рассуждали так: все награждения печатались в официальном синодском органе «Церковных ведомостях», и потому хранить представление епархиальных архиереев о подлежащих награждениях совершенно излишне. Таких дел о наградах скопилось в Синоде буквально тысячи пудов, и потому лицам, имеющим заняться разборкой их, предложено было тратить на это как можно меньше времени. Установлена была даже известная норма (что-то около тысячи дел в течение рабочего дня). Но как только я приступил к делу, оказалось, что оно далеко не так просто. Машинально заглянув в какое-то архиерейское представление о наградах, я прочел подробный рассказ архиерея о том, как какой-то священник «усмирил пастырским словом взбунтовавшихся крестьян», причем его жизни угрожала опасность, почему он, архиепископ, и просит наградить этого священника вне очереди. Вскоре я обнаружил и другое, подобное же дело, где испрашивалась награда священнику, сумевшему обнаружить у себя в приходе агитатора и помочь полиции захватить его.

Я, конечно, тотчас же сообщил об этих находках Здравомыслову, указывая необычайную ценность таких документов для истории революционного движения в России, но он отнесся к этому совершенно равнодушно и сказал, что раз сделано постановление об уничтожении подобных дел, то нам остается только повиноваться, так как все равно его не отменят. Тогда я стал действовать самостоятельно и, не считаясь с нормами работы, начал пересматривать все намечаемые к уничтожению дела, и, расшивая их, извлекать оттуда подобные документы, которые и складывал на окне в той комнате, где работал. Вскоре я оставил службу в Синодском архиве, и, уходя, указал Туберозову на эти документы, но извлекались ли они далее, сомневаюсь.

В связи с перевозкой некоторых архивов (в частности, архива римско-католической консистории и Могилевского архиепископа) произошел инцидент, о котором я до настоящего времени и не знал. Из этого архива пропала масса папских булл. Сам я бывал в этом архиве не более двух раз, наблюдая в очередь с другими сослуживцами за увязкой дел поденщиками перед перевозкой. Так как помещение архива было очень обширное (несколько комнат), то нас, наблюдателей, присутствовало всегда не менее 2–3 и даже 4 человек, смотря по числу поденщиков.

Но вот что тогда же бросилось мне в глаза: рядом с архивом помещалась комната ксендза, который ранее заведовал им и у которого хранились ключи от входа в архив. Помню, что и тогда уже возникали с этим ксендзом некоторые недоразумения: он перенес, напр[имер], в свою комнату портрет папы (кажется, Пия IХ), значившийся в описи архивного имущества; перенес также к себе и часть архивной обстановки (диван, кресла и еще что-то); у него же оказались и кой-какие книги, принадлежавшие архиву и пр[оч]. Затем, я помню, что Туберозов делал по этому поводу какой-то доклад Здравомыслову, вступил с разрешения последнего в какое-то соглашение с ксендзом относительно мебели, но и только. Такая полная неосведомленность моя объясняется тем, что я совершенно не владею польским языком, а архив этот состоит в большинстве из документов именно на этом языке.

Но вот что в настоящее время кажется странным, хотя прежде я не обратил на это внимания: в описях упоминаемого архива (а их было, как помнится, несколько книг, и все на русском языке), не упоминалось об описи папских булл. А между тем эти документы имели такое же руководящее значение для дел римско-католической консистории и Могилевского архиепископа, как определения Синода для православного духовенства. Странно было бы предполагать, что для такой высокой важности не было составлено соответствующей описи. Стало быть, остается предполагать одно: что эти описи были, но вместе с самими буллами скрыты.

Спрашивается, где же искать следов этих документов? Я лично прихожу по этому поводу к таким соображениям: архив римско-католической консистории и Могилевского архиепископа находился до революции в ведении департамента духовных дел. Поэтому после революции консисторский архив и был присоединен к б[ывшему] Синодскому архиву и перевезен в здание Синода. После этого, до окончательной перевозки архива в Синод, все дела с этим ксендзом…[53] Туберозов, действовавший всегда по указаниям Здравомыслова. Вот от этих только четырех лиц (Анненского[54], ксендза, Здравомыслова и Туберозова) и можно, по моему мнению, получить сведения, при каких обстоятельствах исчезли буллы, где они, и кто прямо или косвенно виноват в этом.

М. Паозерский. Ст[арший] уполном[оченный] III СО Мудров.

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 56–65 об.Рукописный подлинник. Анкетная часть заполнена Мудровым. Запись текста протокола выполнена писарским почерком. Подписи Здравомыслова и Мудрова – автографы. На типографском бланке. День, месяц, последняя цифра года, должность сотрудника ОГПУ, снимавшего допрос, вписаны от руки.

 

№ 24

 

12 июля 1929 г. [55]– Протокол допроса Б. Н. Жуковича, произведенного сотрудниками СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО

 

…Я, нижеподписавшийся…допрошен… в качестве обвиняемого / свидетеля показываю: 1. Фамилия: Жукович. 2. Имя, отчество: Борис Николаевич… 6. Род занятий: архивно-библиотечное дело (теперь временный сотрудник Рукописного отделения Библиотеки Академии наук… 9. Партийность: беспартийный. 10. Политические убеждения: с юных лет всегда был либеральных воззрений. Власти трудящихся сочувствовал и сочувствую, будучи и сам всю жизнь тружеником – интеллигентным пролетарием. По части религии – сомневающийся издавна…

Будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний… по существу дела показываю. Ответы на поставленные вопросы.

1) О моей службе. Она началась с первых годов текущего столетия в бывш[ем] Синодальном архиве-библиотеке… был принят в число вольнонаемных работников… В Архиве… с осени 1908 г. меня зачислили в штат на открывшуюся должность помощника архивариуса… в каковой должности оставался до 1917 г. А когда Синодальный архив вошел в состав Главархива и затем Центрархива, я продолжал служить тут непрерывно до мая 1926 г., в последнее время в должности старшего архивиста… В моем ведении находился старый отдел Западнорусских униатских архивных фондов и Хозяйственное управление с бухгалтерией и казначейством… Когда Польша (на основании Рижского договора[56]) требовала передачи ей дел из вышеназванных Западнорусских фондов, а также и из других Синодальных фондов (в 1923 г.), а затем впоследствии (в 1924 г.) и из вновь присоединенных к Синодальному архиву католических архивных фондов (именно Римско-католической коллегии и Могилевской митрополичьей консистории), заведующий К. Я. Здравомыслов поручал мне давать письменные заключения этим неоднократным требованиям. Я каждый раз высказывался решительно против передачи, и по существу дела и на основании статей того же Рижского договора, с научно-исторической и архивно-технической точек зрения. И, очевидно, доводы признаны были в соответствующих инстанциях достаточно убедительными: во всяком случае до мая 1926 г. (до какого времени, мне лично известно) не только ни одного целого фонда (о чем также было требование), но ни одного дела или документа из этих фондов Ленинградского отделения Центрархива не было отдано Польше; удалось все отстоять.

С мая 1926 г. я попал под сокращение штатов… по Архиву, где упразднена была должность одного старшего архивиста… и с средины мая того же 1926 г. стал работать в Губархиве на положении вольнонаемного… C ноября 1926 г. принят был в Рукописное отделение Библиотеки Академии наук в качестве временного сотрудника… для научного описания Западнорусских рукописей ХV–ХVIII веков, на белорусском, польском, латинско[м] и др[угих] языках, чем занимаюсь и поныне…

II) O К. Я. Здравомыслове и Н. В. Туберозове. 1) Их отношение друг к другу: Хорошее, близкое, приятельское, что вытекало, вероятно, и из землячества (новгородцы) с давнего знакомства, и из сходства их взглядов на многое. Бывали иногда, конечно, и кратковременные разногласия, споры. Когда З. стал заведующим, Т. и до 1917 г., и после был фактически его помощником, который в его отсутствие, во время отпуска официально исправлял его обязанности. Прежде всего и главным образом З. советовался с Т. Для бесед Т. обычно ходил в кабинет З. или к столу, когда (в холодное время топливного кризиса) служащие сидели в одной большой комнате. У меня осталось впечатление, что кое-что не сообщалось другим, оставалось между ними.

2) Отношение к архивному делу. Хорошо знают это дело и теоретически, и практически как специалисты с многолетним опытом. Отношение к делу было не формальное; относились к нему с интересом, преданностью, любовью. Много потрудились над упорядочением Архива, его основной части, к которой относятся архивные фонды синодальных учреждений. Много составили архивных описей и описаний, особенно З., благодаря его выдающейся трудоспособности, быстроте в работе. Быстро выдавались дела и наводились всякого рода справки, чему помогало умелое пользование недурным справочно-ориентировочным аппаратом; этому содействовала и аккуратность, быстрота характера заведующего З.; он, кажется, каждое задание успевал сделать в срок. Мне даже думается, что эта торопливость была иногда в ущерб основательности: может быть, не всегда исчерпывались все возможности. Занимающимся оказывали содействие своими знаниями архивных материалов и печатной литературы…

3) Связь с духовенством. В этой среде было у них большое, видимо, знакомство… Пользовались расположением и авторитетом. Приходили духовные лица и в архив, приходили и в кабинет заведующего (и до 17 г. и долгое время после была такая практика, что желающие – и светские, и духовные – могли свободно приходить в комнаты, где сидели служащие архива). Приходили и для занятий (общего читального зала не было тогда: занимались тут же, в комнате для служащих). Приходили и для справок книжных и деловых (нынешний порядок, когда все справки даются только через общую канцелярию, заведен был впоследствии). Приходили и просто по знакомству, по личным делам или церковным интересам – поговорить, посоветоваться, сообщить и узнать церковные новости. К этим новостям интерес особенно возрос после разделения Русской Православной Церкви на «старую» (Тихоновскую, патриаршую) и «живую» (обновленческую, синодальную). З. и Т. были убежденными сторонниками первой и противниками второй… Из приходивших духовных лиц помнится Стефанович, Дьяконов, Тихомиров (кажется, Петр…)[57], Авроров, Попов Михаил[58]... Да ведь одно время и служили в архиве духовные лица: Филоненко, Виноградов (кажется, Ксенофонт), Ярушевич, Верюжский, Авроров, Платонов. Приходящим давались иногда книги и на дом. Но не помню, чтобы в моем присутствии когда-либо давались дела. Поручений по выдаче дел мне не делалось.

4) Связь с п[атриархом] Тихоном… Т. был на Соборе, З. продолжал заведовать архивом. На собор, конечно, требовались дела из Синодального архива и, мне кажется, они в это время посылались в Москву официально. Говорю «официально» в том смысле, что ведь на первых порах после 1917 г., когда Главархив еще только организовывался, была, помнится, некая двойственность: к Синодальному архиву имела отношение и новая гражданская власть, и старая церковная. А говорю лишь предположительно – «мне кажется» потому, что мне лично не поручалось доставать такие дела или принимать их, не показывалась (если и была) такая переписка. Как и вообще ни до [19]17 г., ни после меня не привлекали к канцелярской работе по архиву. Всю переписку всегда вел сам З. или, по его поручению, Т. Они сами и переписывали бумаги, так как умели писать на пишущей машине. После [19]17 г. сплошь и рядом бывало так, что сам З. и разыскивал дело, и вынимал его с архивного места, и писал по нему соответствующую бумагу; имел привычку делать все сам…

Когда произошло устранение п[атриарха] Тихона (кажется, в мае 1922 г.) и явилось так называемое церковное «обновленчество», З. и Т. определенно были на его стороне, т. е. на стороне п[атриарха] Тихона. Каких-либо частных писем или официальных бумаг от п[атриарха] Тихона к ним я никогда не видел, и о них мне они ничего не говорили. Но слыхал о том, что устно передавались патриаршие «благословения». Помнится, например, что такое благословение передавал и Родосский (не отец Алексей Степ[анович], давно умерший и мне хорошо знакомый, а сын его Степан; после смерти отца, он был библиотекарем библиотеки духовной академии до 1917 г.; после служил на гражданской службе; приходил в архив, кажется, в солдатской шинели). Беседа с ним велась не в моем присутствии. Передавал, помнится, эти «благословения» и Авроров.

5) Связь с заграницей. Помню лишь, как З. говорил, что получил открытку от Глубоковского (это бывший профессор духовн[ой] академии до [19]17 г., служивший одно время в архиве, уехавший затем за границу и там, в Софии, оставшийся), что Глубоковский адресует «Ленинград»,что спрашивает о пострадавших или умерших духовных лицах; З. удивлялся его поступку (писанию такого письма, с передачей поклонов). Получалось впечатление, что З. отвечать не станет. Ни о какой другой заграничной переписке от З. или Т. не слыхал, не знаю. Не говорили мне и о письме Скворцова, о котором мне задавали вопрос; но фамилию эту знаю, что до 1917 г. это был редактор «Миссионерского обозрения», реакционных взглядов, о нравственных качествах которого и сторонники этих взглядов были очень невысокого мнения; в лицо его видел, знаком не был.

6) О буллах, т. е. папских грамотах или посланиях. Судя по печатным источникам, небольшое «собрание булл и бреве» ХVI–ХVIII веков имеется в Синодальном архиве… упоминаются «акты… римских пап» ХIV–ХVIII вв. и в архиве Министерства народн[ого] просвещения… Печатных указаний о нахождении булл в архиве Департамента иностранных исповеданий нет… Департамент иностранных исповеданий существует с 1797 г. или яснее – с 1810 г. (под именем «Главного управления дух[овных] дел иностран[ных] исповеданий»), в 1817 г. соединен был с Министерством нар[одного] просвещения, в 1832 г. присоединен был к М[инистерст]ву внутренних дел, в 1862 г. сильно пострадал от пожара… Какого же времени искомые буллы? Рукописной описи этих булл и их самих никогда не видел. Когда связывались для перевозки дела Департамента иностранных исповеданий, я, помнится, один раз заходил туда на короткое время. Видел там Туберозова, Анненского[59] и еще двух, кажется, служащих Синодального архива, связывавших дела. От краткого, правда, обзора у меня осталось впечатление, что там, в связках, находились обычные канцелярские дела нового времени с начала ХIХ ст[олетия]. Если эти буллы – древние, тем более с висячими печатями, они должны бы храниться в коробках или картонах. Ничего такого мне не показывалось. Правда, и я не спрашивал, так как не подозревал о существовании тут древних документов. Мне скоро пришлось оттуда уйти, и возможно, что я не все помещение видел. «Печек» не помню. Упоминаю об этом потому, что мне лично показалось непонятным сообщение «Красной газеты» о какой-то печке, за которой оказались буллы. Какой смысл – бросать их туда в помещении, куда бросающий больше не вернется? Или они очутились там нечаянно, по оплошности, несчастной случайности, среди бумажного мусора, обильно бывающего при перевозках?

Во время перевозки я находился в Синодальном архиве, куда перевозилось. Помнится, в перевозке, кроме служащих, принимали участие и вольнонаемные из Центрархива (кажется, студенты). Руководил перевозкой Т[уберозо]в.

7) О религиозных воззрениях видно из предыдущего: православно-верующие, сторонники «старой» (тихоновской, патриаршей) церкви.

8) Политическое кредо: старой идеологии, к новому отношение отрицательное.

Б. Жукович. Ст[арший] Упол[номоченный] Мудров.

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 188–192.Рукописный подлинник. На типографском бланке. День, месяц, две последние цифры года, должность сотрудника ОГПУ, снимавшего допрос, вписаны от руки. Подпись Мудрого – автограф. Заполнение анкеты, ответы на вопросы, подпись – автограф Б. Жуковича.

 

№ 25

 

29 июля 1929 г. [60]– Протокол допроса К. Я. Здравомыслова, произведенного сотрудниками СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО

 

Гор[од] Ленинград.29 июля[61] 192…[62] г.

…Я, нижеподписавшийся… допрошен… в качестве обвиняемого / свидетеля. Показываю: 1. Фамилия: Здравомыслов. 2. Имя, отчество: Константин Яковлевич…

Будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний… по существу дела показываю. О местонахождении булл мне совершенно не известно, судя же потому, что некоторые буллы были недавно обнаружены в архиве на Рижском шоссе, я полагаю, что и остальные остались там.

По вопросу о списках учителей церковно-приходских школ могу сказать следующее. Списков как таковых (общих) не составлялось. Составлялись ежегодно каждой школой т[ак] назыв[аемые] школьные листки, в кои включались сведения об учителях и кои листки присылались в училищный совет Синода. Все эти листки целы и хранятся в первой комнате при входе в архив (то помещение, где в одной из ком[нат] помещался Здравомыслов) на полках, каждая губерния в отдельной связке... Ленинградская губерния до 1908 (возможно) года имела списки учителей в печатных отчетах братства Пресвятой Богородицы, каковые хранятся на столе между шкафами в комнате Здравомыслова. Школьные листки Ленингр[адской] губ[ернии] хран[ятся] во второй комнате на полках рядом с описями департамента духов[ных] дел иностранных исповеданий.

С Тихоном я знаком был как с человеком, руководящим православным духовенством и некоторое время моим начальником. Возможно, я посылал Тихону с б[ывшим] библиотекарем Духовной академии Родосским Степаном Алексеевичем какую-либо одну из лично своих книг, но что посылал и когда, не помню. Родосский ныне умер, где он работал, я не знаю, но иногда приходил ко мне в военной форме. С семьей Родосского я совершенно не знаком. Проживал он, кажется, на Казанской. Однажды я ходатайствовал перед Тихоном о награждении протоиерея Тихомирова митрой. Ходатайство это было вызвано просьбой Тихомирова обратиться к Тихону, т[ак] к[ак] Тихон меня знает и исполнит просьбу. Тихону я посылал, возможно, сочинения Сергия[63]. Связь с Тихоном я поддерживал только через Родосского.

Стихи, обнаруженные у меня в служебном письменном столе, возможно, кем-либо были даны мне, а я в силу привычки хранил их или, вернее, не уничтожал. Кто их мне дал, я не помню. Письм[о] от Г. Б. это, возможно, от генерала Георгия Бобрикова[64], с которым я работал в обществе попечения о бедных военного духовенства.

Отсутствие описей архива Ленинградской духовной консистории при сдаче в Губархив, объясняется тем, что мне не было известно о существовании таких описей и потому их не сдавал. Этим архивом я ведал с 1919 года. Никакой передачи архива, вернее этих материалов, из б[ывшей] консистории в архив не было, а просто, когда консистория закрылась, документы и делопроизв[одство] консистории перешло в архив.

Духовный регламент находился и находится в бронзовом ларце в комнате, где справочный шкаф библиотеки. В 1928 году я посылал оба экземпляра Духовного регламента в Читальный зал при Управлении архива по требованию Воскресенского, занимавшегося в Читальном зале. Приняла завед[ующая] Читальным залом Стокальдер[65] Эмма Карловна (отч[ества] точно не помню). Но мне кажется, что Духовный регламент был возвращен и снова мною положен в ларец. Ключ от ларца хранился в письменном столе. Материалы, обнаруженные у меня в письменном столе, не были оформлены и положены в соотв[етствующее] для хранения место лишь потому, что это я не успел сделать, до них не дошла очередь. Описи, найденные у меня в столе, я никогда не скрывал и при первом требовании всегда их предъявлял. Хранились в столе только потому, что это делалось в течение 40 лет. Визитную карточку от Тихона я получил, вероятно, через Родосского.

Мною действительно были переданы в Олонец в Слободскую Михайловскую Церковь церковные облачения. Дело происходило следующим образом. Внутри здания Синода была домовая Церковь и при ней ризница. Этой ризницей никто не ведал, следовательно она являлась достоянием государства. По приказанию митрополита Вениамина[66] мною и было выдано из ризницы священнику олонецкой церкви Романовскому[67] изложенные [в] журнале заседания церковно-приходского совета предметы. Выполнил распоряжение Вениамина лишь потому, что мне казалось, что хозяин ризницы он.

Беспорядок, обнаруженный комиссией 14 марта материалов т[ак] н[азываемого] секретного фонда объясняется тем, что этот секр[етный] фонд как не представляющий особого секрета подлежал распределению по другим фондам. Распоряжений об этом, правда, никто не давал мне, т[ак] к[ак] это была моя инициатива. Значение секретности после Октябрьской революции потеряло свою остроту. Распределение между прочим началось с 1890 г. Недостачу арх[ивных] док[ументов] секр[етного] фонда Синода я объясняю тем, что эти документы были приобщены к другим фондам, но отметки в описях, по-видимому, случайно не были проведены. Излишки материалов объясняются тем, что эти материалы, не представляя из себя определенного дела, клались, без всяких описей в ящик (вернее, в шкаф).

[Вести] прием архивных материалов от частных лиц я самостоятельно не имел права, но я, сознаюсь, принимал, т[ак] к[ак] сдавали преимущественно б[ывшие] служащие архива. Прием архивных материалов после Октябрьского переворота должен был протекать при известном оформлении, т. е. составляться акт и опись, но я этого не делал, т[ак] к[ак] до революции это не практиковалось. За весь этот беспорядок ответствен[ен], конечно, я как заведывающий[68] этим архивом. Дневник Львова был передан мне и не подлежал широкому опубликованию, т[ак] к[ак] писался для семейного круга. Он не был записан в опись, а лишь отмечен на обложке описи как пометка для предстоящего доклада.

О хранившемся в Син[одальном] архиве завещании Александра I о престолонаследии я не имел никакого представления, и потому при вопросе о нем я ответил незнанием. Для меня большая загадка, как его смогли обнаружить в Синод[одальном] архиве. Где находятся недостающие буллы, я не знаю. Принимал Туберозов, но принял ли он их, я не знаю…[69] Архив Департ[амента] духов[ных] дел иностр[анных] исповеданий сдавался Аннинским с описями Туберозову, но сверки наличия принятия материалов с опиями не проводилось, т[ак] к[ак] не было распоряжения от Управления.

Материалы о мощах по требованию Наркомюста передавались мною действительно 2 раза, т[ак] к[ак] по первому требованию я отдал лишь часть материалов, полагая что все материалы им не нужны, кроме того дело было спешное и я просто, не найдя всех материалов, полагал, что достаточно будет послать хотя бы часть материалов.

До июля[70] 1918 года, после ликвидации самого Синода, всем имуществом Синода, а в том числе и Синодальным архивом, ведал Тихон и таким образом до июля[71] 1918 года я был в подчинении у Тихона. Лишь после июля[72] 1918 г. все это перешло в Главное управление архивных дел. С Тихоном я был знаком лично, т[ак] к[ак] мы учились вместе с ним в Академии. После июля[73] 1918 г. личных свиданий с Тихоном я не имел, связь же выразилась в одной записке, направленной Тихону через Родосского, при коей направлялась ему 1 книга, название и…[74] я не помню и просьба о митре священнику Тихомирову.

Туберозов действительно вызван был на Собор. Действительно, но не больше одного раза, Туберозов во время Собора приезжал из Москвы в Ленинград, но никаких докладов о положении дел на Соборе он мне не делал, т[ак] к[ак] я не имел никакого к этому отношения, хотя Туберозов поехал на Собор по требованию Синода для работы секретаря или делопроизводителя.

По моим поручениям Родосский в Москву не ездил и я не знаю для чего он ездил в Москву. Приезжая из Москвы, он ко мне не заходил. Может быть, был 1 раз. Он занимался в архиве по каким-то исследованиям. Допуск в то время разрешался по усмотрению зав[едующего] архивом и потому ему было разрешено. Он, кажется, исследовал духовное просвещение в 18 веке.

Возможно, что я и говорил, что получено письмо от Преосв[ещенного] Евлогия, от Скворцова и пр[оч], но кто получал и [из каких источников], я это знал, я не помню, думаю, что это простые обывательские разговоры.

С эмигрантами я не переписывался. От Глубоковского письма получал, но не переписывался, т[ак] к[ак] не отвечал. Не отвечал, т[ак] к[ак] он в своих письмах задавал странные вопросы, наводил различные справки и пр[оч.], я же не считал нужным отвечать, хотя знаком я с ним и был, т[ак] к[ак] он служил в архиве.

Об отречении Тихона я узнал только из газет. С Тихоном Туберозов, очевидно, был знаком, как и я, но он мне об этом ничего не говорил.

Как попали ко мне в стол контрреволюционные стишки, я совершенно не понимаю. Того, что в моих руках бывали подобные стихи, я не отрицаю. Откуда ко мне они попадали, совершенно не помню.

Настоящее подтверждаю подписью К. Здравомыслов. Ст[арший] уполном[оченный] III СО Мудров.

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 101–103, 106–108. Рукописный подлинник. Записад текст протокола Мудров. Формулы подписей и сами подписи Здравомыслова и Мудрова – автографы. На типографском бланке. День, месяц, две последние цифры года и должность сотрудника ОГПУ, снимавшего допрос, вписаны от руки.

 

№ 26

 

29 июля 1020 г.– Протокол допроса Н. В. Туберозова, произведенного сотрудниками СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО

 

Гор[од] Ленинград. 29 июля 1929 г…

Я, нижеподписавшийся… допрошен… в качестве обвиняемого / свидетеля показываю. 1. Фамилия: Туберозов. 2. Имя, отчество: Николай Васильевич…

Будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний... по существу дела показываю. Прием архивных дел Департамента духовных дел иностр[анных] исповед[аний] проводился мною от Аннинского с описями по специально составленному акту. О том, что передаются буллы, я знал, но каким образом они исчезли, я абсолютно не могу себе представить. Юридически, конечно, я виновен. Я действительно был в течение 1½ [или] 2 года пом[ощником] Здравомыслова. Секретным архивом я никогда не занимался. О беспорядочно-хаотическом состоянии я ничего сказать не могу, но могу отметить, что еще и в дореволюционное время иногда наблюдались недостачи. Об излишках ничего сказать не могу. Из арх[ивных] мат[ериалов] я, за исключением писем Антония (Храповицкого), я никаких и никогда не брал. Давал ли на дом арх[ивные] материалы сам лично Здравомыслов, я не знаю. В течение некоторого времени действительно посещали архив лица, не служившие в архиве, но за последнее время это уже было запрещено и не имело места.

С Тихоном я лично не знаком и впервые я его видел в Москве на Соборе. На Собор я был назначен Управлением Синода и выполнял роль делопроизводителя. Здравомыслов с Тихоном знаком был. О связи Здравомыслова с Тихоном я ничего сказать не могу. Ни о какой переписке так же ничего не знаю.

С духовенством у меня знакомство очень ограниченное. Каково знакомство было у Здравомыслова, я не знаю. С заграницей я вообще не переписывался никогда, а тем более с эмигрантами. Переписывался [ли] Здравомыслов, я не знаю, но знаю, что ему писал проф[ессор] Глубоковский, а он, возможно, отвечал, т[ак] к[ак] я иногда просил послать Глубоковскому привет и он обещал. Никакой к[онтр]р[еволюционной] агитации или вообще а[нти]с[оветских] разговоров я никогда не вел. Здравомыслов при мне также никаких а[нти]с[оветских] явлений не проявлял.

Настоящее подтверждаю подписью Н. Туберозов. Ст[арший] уполном[оченный] III отд[еления] СО СОУ Мудров.

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 132–133.Рукописный подлинник. Записал текст протокола Мудров. Формулы подписей и сами подписи – автографы Туберозова и Мудрова. На типографском бланке. День, месяц, две последние цифры года, должность сотрудника ОГПУ, снимавшего допрос, вписаны от руки.

 

№ 27

 

17 августа 1929 г.– Обвинительное заключение по следственному делу К. Я. Здравомыслова и Н. В. Туберозова

 

…В 1918 году в состав Ленинградского Центрального исторического архива в 4-ю секцию был влит в качестве II-го отделения бывший архив Свят[ейшего] Синода совместно с секретным фондом такового и делами канцелярии обер-прокурора Св[ятейшего] Синода. Значение этого архива, являющегося фактически ценнейшим политическим архивом – архивом религиозной контрреволюции, чрезвычайно высоко и обладание таковым открывало советской власти широкие возможности в деле борьбы за духовное раскрепощение трудящихся. Царское правительство, учитывая столь крупное значение этого архива, заведование таковым поручало верным себе чиновникам. С 1889 г. в состав служащих этого архива вошел бывший дворянин, впоследствии действитель[ный] статский советник Здравомыслов Константин Яковлевич, каковой в 1903 г. был назначен начальником этого отдела.

В 1896 г. туда же, в архив, назначается не менее верный чиновник Туберозов Николай Васильевич. Оба с высшим образованием – окончили духовную академию. После Октябрьской революции эти два верных стража интересов царского правительства и православной церкви каким-то образом, ухитряются остаться на своих местах только лишь с тем изменением, что Туберозов становится помощником начальника архива. Начальником же архива остается Здравомыслов и таким образом этот ценнейший политический архив остается в руках все тех же верных царскому правительству чиновников.

Насколько им были близки интересы царской православной церкви и чужды в то же время интересы советской власти, может показать следующее. В 1929 г. органы ОГПУ обнаруживают, что бывший Синодальный архив разворовывается и расхищаемые материалы распродаются[75]. Удается установить, что бывший сотрудник этого архива некто Паозерский Михаил Федорович располагает многими материалами, каковые предлагает центральному совету «Безбожник» купить у него, оценивая эти материалы примерно в 800 руб[лей]. Ранее же им этому центральн[ому] совету было продано на 80 руб[лей] материала.

В результате этого открытия Коллегия Центрархива, поскольку бывший Синодальный архив подведомствен таковой, поручила своим сотрудникам т. т. Кандидову[76] и Максакову произвести негласное наблюдение за бывш[им] Синодальным архивом, дабы выявить творящиеся там безобразия. Результаты наблюдения превзошли ожидаемое. Выявилось, что завед[ующий] этим архивом Здравомыслов и его помощник Туберозов всемерно использовали свое положение, дабы принести ущерб советской власти в деле борьбы ее с контр-революционной церковью. Они, для того чтобы парировать разоблачения советской властью плутни и контрреволюционную сущность духовенства, всячески утаивали от советских органов и представителей их и в частности от Наркомюста нужные для разоблачения документы из так назыв[аемого] бывш[его] секретного фонда Синодального архива. Так, например, ими были не отправлены, несмотря на требование, несколько дел известного черносотенца Илиодора (Труфанова), кроме того, часть дел о канонизации. Далее пытались утаить часть материалов о мощах и проч. Для того чтобы облегчить сокрытие нужных для разоблачения духовенства материалов, Здравомыслов чрезвычайно широко пользовался самим названием «секретный фонд» и поэтому, пугая этим словом, не допускал к этому секретному фонду не только научных сотрудников, ведущих работу по борьбе с православным духовенством, но даже и своих.

Если по тем или иным соображениям не допустить научных сотрудников не удавалось, то тут в ход Здравомысловым пускались всяческие заверения, что нужных материалов или совсем нет, или они не разобраны и проч. Обследовавшая негласная комиссия обратилась к Здравомыслову с просьбой дать им текст деяний Собора 1917–[19]18 гг. за №№ 126–129. Здравомыслов им в этом отказал, сославшись на отсутствие этих материалов, хотя на самом деле эти материалы были налицо. То же он проделал и с протоколами Синода за 1917 г. с той лишь разницей, что объяснил, что эти материалы не разобраны. Но это еще не все. Можно предполагать, что ряд документов, наиболее ценных, просто им уничтожались. Это можно судить по следующим моментам. Московские товарищи обнаружили отсутствие комплектов «знаменитых Почаевских известий», которые в описях числятся, также нет и друг[их] изданий, кроме того отсутствуют произведения Восторговского изд[ательст]ва «Верность», каковые резко компрометировали церковь и потому представляли известную ценность.

Таким образом, путем ряда различных ухищрений Здравомыслов и Туберозов настойчиво препятствовали советской власти разоблачать церковь и духовенство. Наглость их дошла до того, что когда сотрудники Центрархива хотели ознакомиться с описями, Здравомыслов, зная, что они сотрудники Центрархива, не допустил их к ознакомлению, отказав даже показать им описи документов, уже отправленных в Москву.

Нужно сказать, что в свое время органами ОГПУ было дано распоряжение об опечатании секретного фонда[77], но распоряжение это Ленинградским отделением Центрархива и в частности Здравомысловым исполнено не было, и, таким образом, секретный фонд попал в полное безконтрольное владение Здравомыслова, а последний использовал это и в нужный момент не дал использовать материалы во всей их широте, допустил расхищение и разбазаривание ценных архивных материалов. Такое положение вещей поставило ПП ОГПУ в ЛВО в вопрос о немедленном вмешательстве в это дело.

По договоренности с ЛОЦИА была организована неожиданная ревизия секретного фонда Синодального архива, ПП ОГПУ в этом же время произвело оперативное вмешательство. Произведенной ревизией удалось целиком и полностью подтвердить заявление товарищей из Центрархива. Прежде всего, было обнаружено несоответствие описей с наличием материала, не обнаружено целый ряд архивных материалов, значившихся по описям, а именно: 1) письмо архидиакона Зеленского к епископу Могилевс[к]ому, 2) откровение как дух пророческий возве[щ]ал 18 марта 1825 г., 3) бракоразводное дело Бутович, 4) бумаги митрополита Феогноста и многое другое (см. акт от 14 марта 1929 г.). Одновременно с этим обнаружен целый ряд архивных материалов, не занесенных в опис[и], как то: бумаги Антония (Радонежского), бывш[его] епископа Оренбургского[78], папка бумаг, оставшихся после смерти митрополита Исидора, имеющих большое историческое и научное значение, пакет с надписью «Шемякинские бумаги» и мн[огие] друг[ие]. Кроме того не было обнаружено знача[щ]ихся в систематическом указателе следующих документов: 1) дневник бывш[его] начальника архива Синода Львова и 2) бумаги протопресвитера Янышевского[79].

Далее, при просмотре наличия папских булл и иных документов папской канцелярии, принадлежа[в]ших собранию Департамента духовных дел иностранных исповеданий, было обнаружено, что из знача[щ]ихся по описям 99 документ[ов] (преимущественно булл), недостает 73 документа. Одновременно с этим Комиссия обнаружила, что все делопроизводство и главным образом описи велись беспорядочно, и состояние секретного фонда архива Синода настолько хаотическое, что не выдерживает никакой критики. По мнению комиссии, состояние архива свидетельствует в лучшем случае о безответственно халатном отношении Здравомыслова к своим обязанностям в период существования советской власти.

Отнести такое состояние столь важного секретного фонда Синода к неопытности Здравомыслова ни в коем случае нельзя, ибо Здравомыслов работает по архивному делу исключительно Синода в течение более чем 30 лет. Параллельно с этой ревизией ПП ОГПУ в ЛВО начиная с 11 марта 1929 г. провело ряд обысков и арестов, подвергнув задержанию Здравомыслова, Туберозова[80]… и проведя обыски у Паозерского (арестовать было нельзя, т[ак] к[ак] разбит параличом)… у Жуковича (бывш[его] сотрудника Синодальн[ого] архива)… Все эти лица так или иначе имели отношение к Ленинградским архивам и, по нашим в то время сведениям, имели некоторое отношение к бывшему Синодальному архиву. У всех этих лиц были обнаружены архивные материалы различных архивов, а каковые изданы в ЛОЦИА. Из материалов, принадлежа[щ]их исключительно Синодальному архиву, обращают на себя внимание документы, обнаруженные у Здравомыслова, Туберозова и Паозерского.

У Здравомыслова на квартире было обнаружено следующее: 1) 116 подлинных писем митрополита Исидора, 2) дневник бывш[его] начальника Синодального архива Львова, представляющий, как оказалось теперь, очень большую ценность, 3) черновой экземпляр наградного списка по ведомству Синода под № 1 и друг[ие] 13 документов, принадлежа[щ]их Государственному архивохранилищу. Кроме того, у него же обнаружено по месту службы в письменном столе следующее: 1) письмо бывш[его] патриарха Тихона, адресованное Здравомыслову, с указанием, что книги посланные Здравомысловым, Тихоном получены, 2) визитная карточка Тихона, 3) копия контрреволюционного [в]оззвания антисоветского содержания, изданного в 1923 г. в гор[оде] Ревеле, 4) несколько контрреволюционного содержания стихотворений, 5) разные воззвания Тихона и проч.

У Туберозова на квартире также были обнаружены некоторые архивные материалы, принадлежа[щ]ие Государствен[ному] архивохранилищу: 1) объявление Синода против Наполеона[81], 2) письмо Вацлава Ганка[82] Ромуальду Губэ[83] и друг[ие].

У Паозерского были обнаружены копии писем Антония Волынского к митрополиту Флавиану (это копии писем, подлинники от коих были проданы Паозерским в Центральн[ый] совет «Безбожник»). Кроме того, у него же был обнаружен написанный его рукою дневник, относящийся [к] 1928 году, с явно контрреволюционным содержанием (см. прил[оженную] к делу копию дневника[84]).

Таким образом, имеющиеся у нас агентурные сведения о том, что в бывшем Синодальном архиве не все благополучно, подтвердил[и]сь не только произведенной ревизией, но и произведенными ПП ОГПУ в ЛВО обысками, причем выявилось, что это неблагополучие не может быть отнесено к разряду случайной халатности и невнимательности, а носит явный контр-революционный характер деяний Здравомыслова и Туберозова, рассчитанных на определенное вполне сознательное вредительство…

Произведенное следствие в отношении Здравомыслова, Туберозова и Паозерского дало следующие результаты. Опрошенный в качестве свидетеля инспектор ЛОЦИА тов[арищ] Аннинский Сергей Александрович охарактеризовал Здравомыслова, Туберозова и Паозерского как чуждых советской власти лиц. Особых оснований для этой характеристики он дать не мог, т[ак] к[ак] близкого соприкосновения в процессе работы с ними не имел и поэтому обнаружить внешние признаки открытой контрреволюционной деятельности не мог. Свою характеристику он строит на ряде служебных моментов – отношения к службе и на прошлом указанных лиц. В части непорядков, обнаруженных им как председателем ревизионной комиссии при ревизии секретного фонда он говорит, что он еще раз подтверждает безусловно беспорядочно хаотическое состояние этого фонда и ответственным за это считает исключительно Здравомыслова. Он определяет это той бесконтрольностью, в которой находился Здравомыслов, который благодаря этому мог допустить какие угодно злоупотребления. К вине Здравомыслова он относит также и его отношение к молодым сослуживцам, выдвинутым советской властью, которых он должен был обучать и приучать к делу, а Здравомыслов в противовес этому старался сознательно не раскрывать перед ними методов работы.

Опрошенные в качестве свидетелей архивист ЛОЦИА Николаев Ал[ексан]др Сергеевич и бывш[ий] архивист ЛОЦИА Жукович Борис Николаевич в своих показаниях почти повторяют Аннинского. Между прочим Жукович указывает, что и Здравомыслов и Туберозов – люди верующие, приверженцы Тихона, большие друзья между собою. Кроме того говорит, что оба они были связаны с патриарх[ом] Тихоном, причем Туберозов был командирован на патриарший Собор 1917–[19]18 гг. и поэтому информировал Здравомыслова, поддерж[и]вая между ним и Тихоном связь. Связь с Тихоном по показаниям Жуковича осуществлялась также и через некоего, ныне умершего Родосского. О Здравомыслове Жукович говорит, что он поддерживал связь с заграницей с эмигрировавшим туда профессором Глубоковским. Одним словом, допрошенные свидетели-сослуживцы определенно указывают на Здравомыслова и Туберозова как на людей с антисоветской ориентацией, произве[д]ших сознательный саботаж и вредительство в доверенном им советской властью деле.

Допрошенный в качестве обвиняемого Паозерский Михаил Федорович своими показаниями окончательно убеждает в том, что Здравомыслов и Туберозов определенные враги советской власти и вредители и в доказательство этого приводит следующие моменты. 1) Здравомыслов и Туберозов были связаны c патриарх[ом] Тихоном, получали от него информацию и, по-видимому, давали таковую взаимно. Снабжали Тихона, возможно, и архивными материалами, тем более что для Собора таковые несомненно нужны были. 2) Указывает на определенную связь с местным ленинградским духовенством (тихоновским) каковое, несмотря на правил[а] внутреннего распорядка, говоря[щ]ие о недопущении посторонних лиц в хранилище, посещал[о] их в самом помещении Синодального архива. 3) Указывает на связь Здравомыслова с эмигрантами и главным образом с профессором Глубоковским. Поражается чрезвычайно широкой осведомленностью Здравомыслова о деятельности белоэмигрантских кругов и в частности о Николае Соболеве[85], о Евлогие и о митропол[ите] Антоние (Храповицком), о каковых Здравомыслов рассказывал очень подробно и проч. 4) Ссылается на то, что Здравомыслов, по его мнению, всячески старался не допускать до оглашения документа[86] секретного фонда, дабы не принести вред православному духовенству. 5) Указывает на критическое отношение Здравомыслова к советской власти и антисоветские разговоры, проводимые последним. 6) Саботаж и сознательное приведение дел секретного фонда в хаотическое состояние. Игнорирование правилами внутреннего распорядка, устанавливаемыми[87] управлением ЛОЦИА. Определяя политическое кредо Здравомыслова и Туберозова он их относит к глубоко убежденным монархистам, а особенно Здравомыслова. В части писем Антония (Храповицкого) он говорит, что таковые были из секретного фонда похищены Туберозовым для совместного литературного использования, каковые после этого он самолично продал в Центральный совет «Безбожника».

Опрошенный в качестве обвиняемого Здравомыслов Константин Яковлевич в части творящегося хаоса в бывш[ем] секретном фонде Синодального архива, как и следовало ожидать, ссылается на якобы существовавшие внутренние правила, неудачно выработанные ЛОЦИА, а поэтому пытается всю вину свалить на управление ЛОЦИА, но затем, после ряда приведенных ему доводов, соглашается, что ответственность за это несет только он. [К] этому он добавляет, что он виноват и в том, что попыток к упорядочению он не предпринимал, т[ак] к[ак] был очень занят текущей работой.

О недостающих материалах он почти ничего не мог сказать, а лишь вынес предположение, что некоторые материалы из секретного фонда, ввиду того что, по его мнению, этот секретный фонд после Октябрьского переворота ничего секретного из себя не представлял, распределены по другим группам и, следовательно, перенесены на другие стеллажи, но т[ак] к[ак], по-видимому, отметок в соответствующих описях как по секретному фонду, так и в других группах сделано не было, то эти материалы оказались неучтенными и поэтому их трудно разыскать. Это объяснение, конечно, не выдерживает никакой критики, ибо секретный фонд хотя и потерял свою секретность, но как таковой, конечно, чрезвычайно ценен и поэтому разрушать этот фонд впредь до проработки его никто не имел права, что, несомненно, прекрасно известно Здравомыслову. Разрушение этого фонда хотя бы и по другим группам без учета, является одним из маневров сокрытия такового от проработки.

В отношении излишка материалов, обнаруженного ревизией, Здравомыслов говорит, что это объясняется тем, что он принимал самостоятельно материалы, не оформляя актами и не заносил в описи, несмотря на то что отлично знал порядок приема (сам лично принимать не имел права, а должен был направлять их в управление). О местонахождении загадочно исчезнувших булл он не имеет никакого представления, ибо их принимал Туберозов и он ответствен. Сам лично никакой проверки принятых Туберозовым материалов он не делал и распоряжений об этом не давал, т[ак] к[ак] был очень занят.

Связь с патриархом Тихоном он не отрицает, но объясняет это исключительно личными отношениями, т[ак] к[ак] он был с ним знаком до революции (учились вместе в Академии, а кроме того он до революции был ему в некоторой степени подчинен как руководител[ю] православной церкви и Синода). Подтверждает, что был случай, когда он Тихону посылал сочинения Сергия[88]. В письме же, обнаруженном у Здравомыслова, говорится совершенно другое: «Известившись о желании Вашего Святейшества иметь сочинения проф[ессора] Лебедева[89], посылаю Вам, что нашлось 6 томов. Если нужны еще какие-либо книги, то благоволите дать список. При первой возможности постараюсь прислать. Вашего святейшества покорный слуга К. Здравомыслов. 4 июля 1921 г.». На этом же письме есть на[д]пись Тихона: «Получил и благодарю. Ходатайства о награждении о. прот[оиерея] Тихомирова митрой… (не понятно)… Л. К. (непонятно)[90] все еще сидит в заключении». Это письмо говорит за то, что Здравомыслов снабжал Тихона нужной ему литературой.

В отношении его связи с местным духовенством и встреч с ними в помещении архива он не отрицает, но объясняет это личными отношениями. Не отрицает также и своего ходатайства перед Тихоном о награждении митрой прот[оиерея] Тихомирова. Причем это объясняет также личными отношениями.

Об обнаруженной при обыске у него выписки из журнала заседания церковно-приходского совета слободской Михайловской церкви гор[ода] Ланца[91] от 21 сентября – 4 октября 1920 г. № 5, где говорится: «На прошение протоиерея П. А. Романовского о пожертвовании 3-х облачений из ризницы Святейшего Синода для слободской Михайловск[ой] церкви гор[ода] Ланца митрополитом Вениамином положена резолюция: удовлетворить просьбу. Согласно этой резолюции завед[ующим] архивом Святейшего Синода К. Я. Здравомысловым любезно были отпущены три комплекта облачений» и далее «постановили: сердечно благодарит[ь] завед[ующим] архивом Святейшего Синода К. Я. Здравомыслова за пожертвованные им 9 икон двунадесятых праздников, весьма необходимых для церкви и за труд по выдаче облачений». Здравомыслов говорит, что он действительно по приказанию митрополита Вениамина выдал эти облачения Романовскому, хотя знал, что домовая церковь Синода и при ней ризница после перехода всего здания Синода во владение государства являлась достоянием такового.

Связь с эмигрантскими кругами, по его словам, определяется лишь в получении им писем от профессора Глубоковского на каковые он якобы не отвечал. Это противоречит показаниям Паозерского и Туберозова по этому вопросу. Каким образом к нему попали контрреволюционные стихи, он не знает, но тут же говорит, что таковые у него в руках бывали, т[ак] к[ак] ему давал кто-то из знакомых, а кто – он не помнит.

О дневнике Львова он говорит, что таковой ему был дан в личное пользование сестрой Львова, а поэтому он не считает дневник принадлежностью архива. Занесение дневника в систематический указатель, он объясняет как пометку для доклада. В отношении вырванных нескольких листов из дневника он говорит, что это было сделано самой сестрой Львова.

Обвиняемый Туберозов после некоторых запирательств сознается, что письма Антония (Храповицкого) действительно были самовольно им взяты из архива хранилища и переданы Паозерскому для совместного издания в печати, дабы на этом заработать некоторую сумму денег и что Паозерский обещал после использования эти письма вернуть, но до его увольнения не вернул, а после увольнения обещал возвратить сам в архив.

О буллах он говорит, что он действительно принимал от Аннинского архивные материалы папской канцелярии и что действительно в числе этих материалов были и буллы. Каким образом исчезли эти буллы, он абсолютно не имеет никакого представления, и думает, что они, возможно, остались в прежнем помещении, где они были раньше, и попали вместе с другой макулатурой на утилизацию.

С Тихоном он лично знаком не был, но на тихоновском соборе был в качестве делопроизводителя, причем назначен был управлением Синода. О связях Здравомыслова с Тихоном ничего сказать якобы не может. С эмигрантскими кругами он якобы совершенно не связан, а также и с заграницей не переписывается. Здравомыслов действительно вел переписку с профессором Глубоковским, а он через него лишь посылал приветы Глубоковскому. В части недостачи излишек[92], обнаруженных ревизией, он ничего не знает, т[ак] к[ак] ответствен[ен] за это Здравомыслов.

Таким образом, суммируя все вышесказанное, нужно констатировать, что Здравомыслов… и Туберозов… будучи допущенными советской властью к работе в бывшем Синодальном, ныне II-м отделении ЛОЦИА… и находясь в то же время в тесной связи с патриархом Тихоном, веду[щ]им ожесточенную борьбу с советской властью, а одновременно с этим поддерживая связь с врагами Советской страны, находящи[ми]ся за границей, в эмиграции – использовали[93] оказанное им доверие советской властью во вред таковой лишая советскую власть возможности усилить борьбу с духовенством за раскрепо[щ]ение трудящихся от религиозного дурмана. В результате этой контрреволюционной деятельности ценнейший исторический архив был приведен в хаотическое состояние, оказалась недостача многих ценных архивных материалов из секретного фонда и проч. Кроме того и Здравомыслов, и Туберозов уличены в антисоветской агитации. Параллельно с этим оба уличены в личном хищении из секретного фонда ценных исторических материалов, как то: Здравомыслов – дневник[а] начальника архива Синода Львова, а Туберозов – писем Антония (Храповицкого). Изложенные выше деяния предусмотрены ст. ст. 58 п. II и 78 ч. II УК.

Аналогичное же преступление совершено и обвиняемым по делу Паозерским… но принимая во внимание, что он в данное время болен (левосторонний паралич, склероз сосудов мозга, гумма подчелюстной железы), а потому в ссылку следовать не может как инвалид первой категории, не могущий обойтись без посторонней помощи. В силу этого уголовное преследование в отношении его подлежит прекращению.

Считая следствие по настоящему делу законченным, в силу этого, руководствуясь пунктом «а» § 4 приказа ОГПУ № 172 1924 года полагал бы. Настоящее следственное дело через ст[аршего] пом[ощника] обл[астного] прокурора по надзору за органами ОГПУ направить в Особое совещание при Коллегии ОГПУ на рассмотрение, ходатайствуя об административной высылке обвиняемых Здравомыслова… и Туберозова… в одну из отдаленных местностей СССР сроком на три года каждого. Уголовное преследование в отношении: а) Паозерского Михаила Федоровича по ст. 78 ч. 2 УК как неизлечимо больного… прекратить…

17 августа 1929 г. 3 отд[еление] СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО. Ст[арший] уполномоченный Мудров [подпись]. Согласен: нач[альник] СОУ: [подпись]. Утверждаю: ПП ОГПУ в ЛВО: [подпись].

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 205–211. Машинописный подлинник. Подписи – автографы. День месяца вписан от руки. На л. 205 чернильный штамп с текстом следующего содержания: «С заключением ППОГПУ ЛВО по делу № от дня 19 г. и направлением дела во внесудебном порядке согласен. Ст[арший] пом[ощник] обл[астного] Прокурора [подпись] (Михайлович) «28» VIII дня 19Утверждаю. Прокурор Ленингр[адской] области [подпись] (Кондратьев)«28» 08 дня 19. Подписи на штампе – автографы. День и месяц вписаны от руки.

 

№ 28

 

20 ноября 1929 г. – Выписка из протокола Особого совещания при коллегии ОГПУ

 

 

Слушали

Постановили

Дело № 82554 по обв[инению] гр[ажданина] Здравомыслова Константина Яковлевича, Туберозова Николая Васильевича по 58/10 ст. УК[94].

Здравомыслова Константина Яковлевича, Туберозова Николая Васильевича лиш[ить] права прож[ивания] в Москве, Ленинграде, означ[енных] област[ях], Киеве, Харькове, Одессе, означ[енных] округа[х], СКК[95] с прикреплен[ием] к определен[ному] местожит[ельству] сроком на три года. Дело сдать в архив.

 

Секретарь Коллегии ОГПУ [подпись].

АУФСБ РФ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 212. Заверенная машинописная копия. Заверительная подпись – рукописный факсимиле. Гербовая печать ОГПУ.

 


© Крапивин М. Ю., Корнева Н. М., 2016

 

[1] Продолжение. Начало см.: Вестник церковной истории. 2016. № 1/2(41/42). С. 000–000.

[2] Секретный отдел Секретно-оперативного управления Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе.

 

[3] Александр Петрович Рождественский (1864–1930 гг.), с 1901 г. экстраординарный профессор Санкт-Петербургской духовной академии, 15 мая 1903 г. рукоположен в сан священника и назначен служить в церкви свт. Николая Чудотворца при Императорском Мариинском дворце. 26 января 1906 г. назначен членом Предсоборного присутствия. С 1911 г. доктор богословия, с 1911 г. ординарный профессор Санкт-Петербургской духовной академии, в 1917 г. участник Предсоборного совета, принимал участие в Юго-Восточном русском церковном Соборе (Екатеринодар, май 1919 г.), избран в состав ВВЦУ на Юго-Востоке России. В 1920 г. эмигрировал в Болгарию..

[4] Георгий Иванович Шавельский (1871–1951 гг.), в 1895 г. рукоположен во священника, с января 1902 г. по март/апрель 1911 г. настоятель церкви во имя св. князя Александра Невского («Суворовской-Кончанской») при Николаевской академии Генерального штаба (Санкт-Петербург). Одновременно в 1904–1906 гг. выполнял пастырские обязанности в войсках, участвовавших в русско-японской войне. 5 (18) сентября 1905 г. возведен в сан протоиерея, в 1906–1910 гг. законоучитель в Смольном институте. С 22 апреля (5 мая) 1911 г. протопресвитер военного и морского духовенства, в годы Первой мировой войны находился в Ставке, откуда руководил армией военных священников. С 24 октября (6 ноября) 1915 г. присутствующий в Святейшем Синоде (до 14/27 апреля 1917 г.). Член Всероссийского Поместного собора 1917–1918 гг.,товарищ председателя Собора, член Соборного совета, избран в члены Высшего церковного совета. С 13 апреля 1918 г. настоятель домовой церкви св. Александра Невского при бывшем Управлении протопресвитера военного и морского духовенства в Петрограде. В сентябре 1918 г. приговорен к смертной казни, бежал в Киев, находившийся под властью гетмана П. Скоропадского. В декабре 1918 г. назначен протопресвитером военного и морского духовенства Добровольческой армии А. И. Деникина, член ВВЦУ на Юго-Востоке России. 28 марта 1920 г. отстранен от должности, в апреле 1920 г. эмигрировал в Болгарию, в 1926 г. перешел в юрисдикцию Болгарского экзархата.

[5] Так в тексте.

[6] Димитрий (Туптало; 1651–1709 гг.), свт., церковный деятель, духовный писатель, проповедник. 23 марта 1701 г. хиротонисан во епископа с возведением в сан митрополита Тобольского и всея Сибири. 4 января 1702 г. указом Петра I определен на Ростовскую митрополию. В 1757 г. прославлен в лике святых православной Российской Церковью.

[7] Илья Данилович Дьяконов (+ 1908 г.), с 1869 г. служил в синодальной канцелярии, с 1889 г. помощник начальника Синодального архива, с 1896 г. архивариус архива Святейшего Синода.

[8] Православное Палестинское общество, основано 21 мая 1882 г. как благотворительная, научная и гуманитарная организация, уставными задачами которой являются содействие православному паломничеству на Святую землю, научное палестиноведение и востоковедение. В 1889 г. получило почетное наименование Императорское. После Октябрьской революции разделилось на 2 независимые организации — российскую и зарубежную. В 1918 г. оставшаяся в России часть Общества переименована в Российское Палестинское Общество при Академии наук. Почетными членами Общества в разное время состояли представители правящей элиты.

[9] Игнатий Юлианович Крачковский (1883–1951 гг.), выдающийся ученый-арабист. С 1910 г. приват-доцент (с 1918 г. профессор) факультета восточных языков Санкт-Петербургского (Петроградского) университета. Один из создателей школы советской арабистики, с 1921 г. академик Российской академии наук (с 1925 г. Академии наук СССР). В 1934–1951 гг. руководил работой Российского православного общества.

[10] Так в тексте.

[11] Так в тексте, правильно: Шавельского.

[12] 19 мая 1924 г. председатель ЦК группы «Живая церковь» «протопресвитер» В. Д. Красницкий обратился к Патриарху Тихону с просьбой принять его и его собратьев в молитвенно-каноническое общение и «благословить потрудиться над восстановлением общецерковного мира и подготовке очередного Поместного Собора в организующемся при Вашем Святейшестве Церковном Управлении, покрыв своей архипастырской любовью все, в чем я прегрешил в период церковно-обновленческого движения» (Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве Высшей церковной власти: 1917–1943 гг. / Cост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 317; Следственное дело Патриарха Тихона: Сборник документов / Под ред. В. Воробьева, отв. сост. Н. А. Кривова. М., 1998. С. 737).

[13] Постановление (определение) Священного Синода и Смешанного Совета Константинопольской Церкви под председательством Вселенского Патриарха Мелетия IV от 11/24 апреля 1923 г.: «Уведомить представителя Вселенского Патриарха в Москве, что Великая Церковь не только не пошлет на суд своего представителя, но рекомендует и русским иерархам воздержаться от всякого участия в нем, потому что православие смотрит на Патриарха Московского и всея России как на исповедника» (Центральный архив ФСБ России, ф. 2, оп. 1, д. 336, л. 51).

[14] Агафангел (Преображенский; 1854–1928 гг.), 10 сентября 1889 г.хиротонисан во епископа Киренского, второго викария Иркутской епархии, с 17 июля 1893 г. епископ Тобольский и Сибирский, с 4 октября 1897 г. епископ Рижский и Митавский, с 6 мая 1904 г.архиепископ. С 13 августа 1910 г.архиепископ Литовский и Виленский, с 22 декабря 1913 г.архиепископ Ярославский и Ростовский. В ноябре 1917 г.возведен в сан митрополита.Член Всероссийского Поместного собора 1917–1918 гг., член Высшего церковного совета. С 12 мая 1922 г. получил поручение временно выполнять обязанности Патриарха, однако власти не позволили ему выехать из Ярославля. 5/18 июня обратился с посланием «К архипастырям, пастырям и всем чадам Православной Русской Церкви», в котором призывал ихне признавать захвата высшей церковной власти обновленцами, не подчиняться юрисдикции неканонических церковных структур и перейти к самостоятельному управлению епархиями.

[15] Александр Иванович Введенский (1889–1946 гг.), один из идеологов и организаторов обновленческого движения в Православной Российской Церкви. После Февральской революции 1917 г. один из основателей и секретарь образованного 7 марта 1917 г. «Союза демократического духовенства и мирян». 13 мая 1922 г. подписал воззвание «Верующим сынам Православной Церкви Российской», которое было составлено новообразованной инициативной группой прогрессивного духовенства «Живая церковь» и стало первым программным документом обновленчества.

[16] 9 (22) августа 1921 г. Патриарх Тихон подписал текст специального воззвания «О помощи голодающим» («К народам мира и к православном человеку»), содержавшего призыв к верующим организовать сбор пожертвований (Акты Святейшего Тихона… С. 176–177; Следственное дело Патриарха Тихона… С. 848–849). 6(19) февраля 1922 г. последовало новое воззвание Патриарха Тихона об усилении помощи голодающим с разрешением сдавать в Помгол церковные ценности, не имеющие богослужебного употребления (Акты Святейшего Тихона... С. 187; Следственное дело Патриарха Тихона... С. 849–850).

[17] 2 (15) июля 1923 г. своим посланием, адресованным «Преосвященным архиереям, благоговейным иереям, честным инокам и всем верным чадам Православной Российской Церкви», Патриарх Тихон, подтверждал факт своего уже состоявшегося возвращения к руководству Православной Российской Церкви, дезавуировал все действия обновленческого ВЦУ как «не имеющей канонического преемства незаконной власти», объявил всех обновленческих священников безблагодатными, а все совершенные ими таинства (священнодействия) недействительными (Акты Святейшего Тихона… С. 288–292)..

[18] Выйдя на свободу, 15 (28) июня 1923 г. Патриарх Тихон выступил с антиобновленческим воззванием к верующим. Указав на незаконность захвата власти живоцерковниками в мае 1922 г. и неканоничность Собора 1923 г., он осудил обновленчество, высказался против широкомасштабной модернизации православной обрядности, отвергнув возможность любых новаций, кроме нового календарного стиля и новой церковной орфографии. Возвращаясь к событиям недавнего прошлого, Патриарх подчеркнул, что он «не такой враг советской власти и не такой контрреволюционер, как меня представляет Собор». И далее: «Если я первый год существования советской власти допускал иногда резкие выпады против нее, то делал это вследств[и]е своего воспитания и господствовавшей тогда на бывшем тогда соборе ориентации… В том преступлении, в котором я признаю себя виновным, по существу виновно то общество, которое меня… постоянно подбивало на активные выступления тем или иным путем против советской власти. Отныне я определенно заявляю всем тем, что их усердие будет совершенно напрасным и бесплодным, ибо я решительно осуждаю всякое посягательство на советскую власть, откуда бы оно не исходило» (Акты Святейшего Тихона… С. 283–285).

[19] Зинаида Ивановна Гурская (род. 8 ноября 1900 г.), с 1914 г. зарабатывала на жизнь в качестве прислуги, чернорабочей, в 1919–1921 гг. служила санитаркой в эвакогоспитале. Член ВКП(б) с декабря 1920 г. В 1930 г. окончила факультет языкознания и материальной культуры Ленинградского университета по специальности историк-архивист. С октября 1928 г. работала в Ленинградском отделении Центрархива (ЛЦИА, ЛОЦИА) в качестве архивариуса, позднее архивиста, научного сотрудника, заместителя директора архива (РГИА, ф. 6900, оп. 20, д. 64).

[20] Датируется по содержанию документа.

[21] Так в тексте.

[22] Датируется по содержанию документа.

[23] См. документ № 18.

[24] Дом предварительного заключения.

[25] См. документ № 14 (Крапивин М. Ю., Корнева Н. М. Новые документы по истории Синодального архива (1918–1929 гг.). Часть 1 // Вестник церковной истории. 2016. № 1/2(41/42). С. 000–000).

[26] Речь идет о содержимом шкафа, находившегося рядом с рабочим столом Здравомыслова (См. документ № 17).

[27] Так в тексте.

[28] Так в тексте, правильно: Петровском. См. документ № 18.

[29] Регламент или устав Духовной коллегиизаконодательный акт, устанавливавший систему государственного контроля над деятельностью Православной Российской Церкви в синодальный период. Введен манифестом Петра I от 25 января 1721 г. Духовный регламент упразднял патриаршество, определял структуру и функции Святейшего Правительствующего Синода («Духовной коллегии») как высшего органа церковной власти и одновременно государственного ведомства . Отменен Всероссийским Поместным Собором 1917–1918 гг.

[30] Начало предложения уходит в сшивку, реконструируется по смыслу.

[31] «Пропажа» вскоре была обнаружена. В настоящее время хранится: РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 1. Регламент или устав Духовной коллегии (1720 г.). В парчевом с деревянными крышками переплете, с серебряными золочеными застежками. .

[32] Так в тексте, правильно: Стакальдер. Эмма Карловна Стакальдер (род. 1893 г.), вступила в ряды РСДРП в марте 1917 г., с 1920 г. жила в Петрограде. В 1920–1923 гг. обучалась на рабфаке при Ленинградском техническом институте, после чего поступила в Петроградский / Ленинградский университет. В 1925 г. поступила на службу в ЛЦИА: с 1 июля 1925 г. старший архивариус 1-го отделения Политической секции, по сведениям на 5 сентября 1925 г. старший архивариус актохранилища № 1 ЛЦИА. По сведениям на 1928– апрель 1929 г. исполняла обязанности заведующей читальным залом ЛЦИА (РГИА, ф. 6900, оп. 1, д. 855).

[33] См. документ № 20.

[34] См. документ № 12 (Крапивин М. Ю., Корнева Н. М. Указ. соч.).

[35] См. документ № 17.

[36] Паозерский М. Ф. Русские святые перед судом истории. М.; Пг., 1923.

[37] Илья Ионович Ионов (Бернштейн) (1887—1942(?) гг.), бывший политкаторжанин, член РСДРП с 1904 г., с 1918 г. заведующий издательством Петроградского Совета, затем заведующий Петроградским (Ленинградским) отделением Госиздата (до 1926 г.).

[38] Иоанн (Се́ргиев; 1829–1908 гг.), 10 декабря 1855 г. посвящен во диакона, 12 декабря хиротонисан во иерея к Андреевскому собору Кронштадта, в котором и прослужил 53 года, до самой своей кончины. С 1857 г.законоучитель Кронштадтского городского училища; с 1862 г.преподавал Закон Божий в местной классической гимназии. С 1875 г.протоиерей, c 1894 г.настоятель Андреевского собора, c 1899 г. митрофорный протоиерей. Вопреки принятой тогда в Российской Церкви практике, ввел общую исповедь(в таинстве покаяния), призывал к частому приобщению Святых Тайн. С самого начала своего служения занимался частной благотворительностью, с 1880-х гг. основал «Дом трудолюбия» (работный дом с мастерскими), школу для бедных, женскую богадельню, детский приют. Крупные суммы (до 50 тыс. рублей) жертвовал на строительство и поддержание школ, больниц, монастырей и храмов, жертвовал в благотворительные общества, в том числе других конфессий. Почетный член Императорского православного Палестинского общества.

[39] Антоний (Вадковский; 1846–1912 гг.), 3 мая 1887 г. хиротонисан во епископаВыборгского, викария Санкт-Петербургской епархии,24 октября 1892 г.возведен в сан архиепископа и назначен на новооткрытую Выборско-Финляндскую кафедру.25 декабря 1898 г. возведен в сан митрополита и назначен митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским, священноархимандритом Свято-Троицкой Александро-Невской лавры. С 9 июня 1900 г. первенствующий член Святейшего Синода. 22 апреля 1906 г. избран членом Государственного совета; но 27 июня освобожден по собственному прошению.

[40] Горев М. В . Последний святой. Последние дни Романовской церкви. Канонизационный процесс Иоанна Тобольского 22 мая 1914 г. – 8 апреля 1917 г. По архивным материалам. М.; Л., 1928.

[41] Дмитрий Феофанович Стефанович (1876–1926 гг.), историк церковного права, в 1901–1910 гг. священник церкви Воскресения Христова (Михайло-Архангельской церкви) в Малой Коломне (Санкт-Петербургская епархия). В течение 1925 г. «обновленческий настоятель» Исаакиевского собора (собора св. Исаакия Далматского) в Ленинграде.

[42] Степан Алексеевич Родосский (1882–1926 гг.), сын А. С. Родосского (1838–1908 гг.), библиотекаря Санкт-Петербургской духовной академии (1876–1908 гг.). После смерти отца назначен на должность помощника библиотекаря Академии.

[43] Иван Зиновьевич Осипенко (род. 1882 г.), секретарь митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова). После революции служил в Управлении петроградской милиции. В середине 1920-х гг. был арестован и осужден на 8 лет лагерей.

[44] Евлогий (Георгиевский; 1868–1946 гг.), 12 января 1903 г. хиротонисан во епископа Люблинского, затем назначен викарием Холмско-Варшавской епархии. С 18 июля епископ Холмский и Люблинский. Избирался депутатом Государственной думы 2-го и 3-го созыва. С 20 мая 1912 г. архиепископ, с 14 мая 1914 г. архиепископ Волынский и Житомирский, архимандрит Почаевской лавры. В сентябре 1914 г. назначен управляющим церковными делами в занятой русской армией Галиции, пребывал во Львове. В марте 1917 г. выпустил воззвание с призывом «сознательно подчиниться Временному правительству». Участвовал в работе Предсоборного совета (1917 г.) и 1-й сессии Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 гг., председатель Отдела о богослужении, проповедничестве и храме. 7 декабря 1917 г. вошел в состав избранных Собором членов Священного Синода. В 1918 г. участвовал во Всеукраинском православном церковном Соборе, 9 июля избран в Высшую церковную раду. 4 декабря 1918 г. арестован в Киеве властями Украинской Директории (вместе с Киевским митрополитом Антонием (Храповицким)). После освобождения в 1919 г. при посредничестве французской военной миссии в Польше приехал на юг России, контролируемый войсками генерала А. И. Деникина. 16 января 1920 г. отбыл в Константинополь, затем перебрался в Белград.

[45] Василий Михайлович Скворцов (1859–1932 гг.), преподавал в Казанской духовной семинарии, служил миссионером Киевской и Полтавской епархий. В 1895 г. назначен на должность чиновника особых поручений при обер-прокуроре Святейшего Синода Основал и редактировал ежемесячный журнал «Миссионерское обозрение» (1896–1916/17 гг.) и ежедневную церковно-политическую газету «Колокол» (1906–1916/17 гг.). В 1901 г. был одним из организаторов Религиозно-философских собраний в Санкт-Петербурге. Сторонник имяславия, член «Русского собрания». Принимал активное участие в деятельности «Русского народного союза им. Михаила Архангела» (РНСМА), в 1909 — 1-й половине 1915 г. член Главной палаты РНСМА. В 1915 г. вышел в отставку в чине тайного советника. В июне 1915 г. совместно с В. Г. Орловым основал «Отечественный патриотический союз», устав которого разрешал прием в члены союза инородцев, в том числе евреев. В годы Гражданской войны на юге России возглавлял правую организацию «Союз русских национальных общин» (создан в мае 1919 г.). В 1920-х гг. эмигрировал в Югославию.

[46] Так в тексте.

[47] Так в тексте, правильно: Николай Соловей. Сведения о прошлом этого человека носят преимущественно легендарный характер. Сам себя он называл статским советником, весьма состоятельным человеком, активно участвовавшим в благотворительных учреждениях императрицы Марии Федоровны. По свидетельству современников происходил из старинной еврейской семьи, получил светское образование. В 1910-х гг. заведовал аптекарским магазином. 4/17 декабря (по другим сведениям, 4 августа) 1922 г. без традиционного монашеского пострига хиротонисан (едва ли ни первым из обновленцев) во епископа Ржевского и Кашинского, викария Тверской епархии. Однако выехать во вверенную ему епархию не смог (за отсутствием места служения). Что он делал последующие месяцы, доподлинно не известно. Сохранился, впрочем, текст указа «обновленческого» Синода за № 2598 (от 6 ноября 1923 г.) об освобождении Николая (Соловья) от управления Верейским викариатством с запрещением его в священнослужении (Центральный исторический архив г. Москвы, ф. 2303, оп. 1, д. 135, л. 153). В мае 1924 г. Николай Соловей получил от Синода поручение выехать с дипломатической миссией в Уругвай (г. Монтевидео) в качестве епископа всея Южныя Америки, возведен в сан архиепископа. Открыл в Монтевидео свой собственный «Священный Синод Российской Греко-Кафолической Православной Церкви», уведомив Карловацкий Синод, что делает это с согласия 48 епископов-тихоновцев. Однако, объявив себя в 1925 г. тихоновцем, Николай Соловей затем раскаялся и вновь пытался войти в общение с обновленцами, написав в обновленческий Синод на имя его председателя (и одновременно в адрес Председателя ВЦИК М. Калинина) письмо с оговором Патриарха Тихона и Крутицкого митрополита Петра. 12 мая 1924 г. Патриарх Тихон и митрополит Петр при посредничестве Николая Соловья передали свое благословение (как наследнику царского престола) одному из лидеров белой эмиграции великому князю Кириллу Владимировичу. В 1927–1928 г. Николай Соловей делал попытки перейти в состав католической Церкви, однако полученная в январе–феврале 1929 г. из России неблагоприятная информация о «претенденте» исключила для него возможность принятия католической веры. В 1930-х гг., проживая в США, поддерживал контакты с Американской православной автокефальной церковью. В 1947 г. он обратился с письмом к Патриарху Алексию (Симанскому), прося о воссоединении с Московской патриархией, однако органы ГБ отвергли такой вариант развития событий и ответа на свое прошение беглец не получил.

[48] Так в тексте.

[49] Илья Лукич Маяковский (1878–1954 гг.), историк, архивовед. С 1913 г. работал в архиве Министерства народного просвещения, с 1915 г. сотрудник Комиссии по научному описанию архива Министерства народного просвещения, с 1918 г. управляющий 1-м Петроградским отделением IV секции ЕГАФ. Параллельно, в 1918–1922 гг. преподавал в Археологическом институте в Петрограде (с 1920 г. в качестве профессора).

[50] Так в тексте, правильно: Ксенофонт.

[51] Далее в тексте пропуск.

[52] Так в тексте.

[53] Далее в тексте пропуск.

[54] Так в тексте, правильно: Аннинского.

[55] Читается неуверенно, возможно: июня.

[56] Рижский мирный договор 1921 г. — договор между РСФСР, УССР (также от имени БССР) с одной стороны и Польшей с другой, подписанный 18 марта 1921 г. в Риге и завершивший советско-польскую войну 1919–1921 гг. По условиям договора к Польше отходили обширные территории, находившиеся к востоку от Линии Керзона, с преобладанием непольского населения — Западная Украина и Западная Белоруссия. Стороны обязывались не вести враждебной деятельности в отношении друг друга. Договором предусматривалось проведение переговоров о заключении торговых соглашений. Советская сторона обязалась возвратить Польше военные трофеи, все научные и культурные ценности, вывезенные с территории Польши, начиная с 1 января 1772 г., а также уплатить Польше в течение года 30 млн золотых рублей за вклад Польши в хозяйственную жизнь Российской империи и передать польской стороне имущества на сумму 18 млн золотых рублей, т. е. выплатить де-факто репарации. Польша освобождалась от ответственности за долги и иные обязательства бывшей Российской империи. Договор был ратифицирован 14 апреля 1921 г. ВЦИК, 15 апреля – Сеймом Польши, 17 апреля – ЦИК Украинской ССР.

[57] Возможно, речь идет о протоиерее Петре Тихомирове (род. 20 декабря 1850 г.), в 1877–1907 гг. секретарь Псковской епархиальной канцелярии (консистории), с 1907 г. служил в канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода. Был арестован в 1920-х гг.

[58] Возможно, речь идет о Михаиле Степановиче Попове (1865 г. – после февраля 1931 г.). В 1902–1907 гг. служил священником в церкви во имя свт. Николая Чудотворца в Санкт-Петербурге при втором убежище девочек Московско-Нарвского отделения Общества попечения о бедных и больных детях (Синий крест). Состоял преподавателем школ, гимназий, учительских семинарий и профессором учительского института в Лесном (под Петроградом). Одновременно занимался общественной благотворительной деятельностью, интересовался социальными проблемами. Один из инициаторов создания «Союза демократического православного духовенства и мирян» (7 марта 1917 г.). Активный участник обновленческого движения, уполномоченный в Петрограде обновленческого Высшего церковного управления, членом Петроградского епархиального управления, в конце лета – начале осени 1922 г. хиротонисан во «епископа» Детскосельского, викария Ленинградской епархии, позднее еп[ископ] Смоленский, с 12 сентября 1923 г. «епископ» Рязанский и Зарайский, позже архиепископ. В конце 1923 г. «архиепископ» Тихвинский, с 1 декабря 1925 г. «архиепископ» Лужский. Член обновленческого Священного синода.

[59] Так в тексте, правильно: Аннинского.

[60] Читается неуверенно, возможно: июня.

[61] Читается неуверенно, возможно: июня.

[62] Далее в тексте пропуск.

[63] Речь идет о Сергии (Страгородском), митрополите Владимирском и Шуйском, либо о Сергии (Ляпидевском),митрополите Московском и Коломенском.

[64] Георгий ИвановичБобриков (1840—1924 гг.), русский военный деятель, генерал от инфантерии, бессменный председатель «Общества попечения о бедных армейского и флотского духовенства» (1880–1917 (?) гг.). К. Я. Здравомыслов состоял помощником председателя Общества (по сведениям на 1913 г.).

[65] Так в тексте, правильно: Стакальдер .

[66] Речь идет о митрополите Петроградском и Гдовском Вениамине (Казанском; 24 мая 1917 г. – 13 августа 1922 г.).

[67] П. А. (Пантелеймон Александрович (?)) Романовский, по сведениям на сентябрь–октябрь 1920 г., протоиерей Слободской Михайловской церкви города Олонца.

[68] Так в тексте.

[69] Далее одно слово пропущено.

[70] Читается неуверенно, возможно: июня.

[71] Читается неуверенно, возможно: июня.

[72] Читается неуверенно, возможно: июня.

[73] Читается неуверенно, возможно: июня.

[74] Далее одно слово пропущено.

[75] В первичных материалах заведенного весной 1929 г. в 3 отделении СО СОУ ПП ОГПУ в ЛВО следственного дела (№ 736) констатировалось, что «ряд старых специалистов… из состава служащих ЛЦИА, при содействии лиц, не имеющих к ЛЦИА никакого отношения, расхищали из ЛЦИА ценные архивные, исторического значения, материалы и распродавали их, причем на основании агентурных данных не исключена возможность переотправки наиболее ценных материалов за границу, что подтверждается добытыми следственными материалами, уличающими некоторых из обвиняемых… в связи с Польским консульством и передаче в консульство портфеля с неизвестным для нас содержимым, возможно, с архивными материалами… Параллельно с этим ряд обследований ЛЦИА, в частности т[ак] н[азываемых] секретных фондов быв[шего] синодального архива, дал прямые указания на сознательное приведение дела хранения архивных документов в хаотическое состояние в расчете на принесение государству определенного вреда. Ввиду того, что в деле имеются указания на прямую связь обвиняемых с духовенством и в частности в прошлом на связь с Тихоном, можно предположить, что приведение в хаотическое состояние, расхищение и сокрытие части секретных фондов, возможно, носит не только корыстный характер, но и тесно увязано с интересами православного духовенства» (АУФСБ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 143–143 об.).

[76] Борис ПавловичКандидов (1902–1953 гг.), бывший священник (?), один из организаторов Центрального антирелигиозного музея в Москве (1929–1946 гг.).

[77] 5 мая 1925 г. «Комиссия по проведению отделения церкви от государства при ЦК РКП(б)» (АРК) поручила ОГПУ «командировать в Ленинград соответствующих товарищей для просмотра» Синодального архива «и извлечения из него нужных материалов». 27 июня 1925 г. АРК дала указание Агитпропу ЦК, ВЦИК, ОГПУ ввести своих сотрудников в состав специально сформированной Центрархивом РСФСР Комиссии, призванной осуществить «силами партийцев» разборку материалов архива Синода (Российский государственный архив социально-политической истории, ф. 17, оп. 112, д. 775, л. 36, 38).

[78] Так в тексте.

[79] Так в тексте, правильно: Янышева.

[80] 19 июня 1929 г. Президиум ВЦИК дал согласие на продление срока содержания К. Я, Здравомыслова и Н. В. Туберозова под стражей до 25 июля 1929 г. (АУФСБ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 147).Далее перечисляются еще несколько фамилий фигурантов уголовного дела, о коих, впрочем, ниже, в тексте обвинительного заключения, сказано: «Произведенным, в отношении последних пяти человек, следствием, причастность их к настоящему делу установлена не была, а потому они из настоящего дела в процессе следствия были исключены» (Там же, л. 207).

[81] С момента прихода к власти Наполеон рассматривался российским дворянством как узурпатор и «исчадие революции», а потому оно опасалось не только его полководческого гения, но и социальной пропаганды с его стороны. Революционным идеям противопоставлялась религиозная пропаганда. В «Объявлении Синода по случаю составления земского войска» от 13 декабря 1806 г., читавшемся во всех церквах, Бонапарт изображался как человек, «отложившийся от христианской веры», «воздававший поклонение истуканам, человеческим тварям и блудницам» (См.: РГИА, ф. 796, оп. 205, д. 158).

[82] Вацлав Ганка (1791–1861 гг.), чешский филолог и поэт, просветитель, деятель национального возрождения, сочинитель и изготовитель подложных Краледворской и Зеленогорской рукописей – фальсифицированных памятников древнечешской словесности, якобы не уступавших по древности и разнообразию содержания русским и сербским рукописям и к тому же содержавших картину героического и демократического прошлого Чехии.

[83] Ромуальд Михайлович Губе ( 1803—1890 гг.), польский историк-юрист. Был преподавателем истории римского, немецкого и французского права, затем ординарным профессором канонического и уголовного права в Варшавском университете. По закрытии университета был вызван в Петербург (в 1833 г.) для участия в работах по ревизии польских законов, несовершенством которых отчасти объясняли восстание 1830 г. Служа во II отделении собственной е. и. в. канцелярии, в 1840 г. назначен членом комитета для ревизии проекта уложения о наказаниях. В 1841–1845 гг. в Санкт-Петербургском императорском университете читал для уроженцев Царства Польского административные и уголовные законы этого края и курс истории славянских законодательств. В 1860 г. назначенсенатором варшавских департаментов с оставлением при II отделении. С 1856 по 1861 г. председательствовал в кодификационной комиссии Царства Польского, по упразднении которой перемещен на службу в Варшаву членом Совета Царства Польского, а по его ликвидации (1867 г.) оставлен в звании сенатора. В 1877 г. назначен членом Государственного совета, где присутствовал до 1882 г. в департаментах духовных и гражданских дел. Автор трудов по истории славянского права.

[84] АУФСБ по СПб и ЛО, д. П–29558, л. 37–54.

[85] Так в тексте, правильно: Соловье.

[86] Так в тексте.

[87] Так в тексте.

[88] Речь идет о Сергии (Страгородском), митрополите Владимирском и Шуйском, либо о Сергии (Ляпидевском),митрополите Московском и Коломенском.

[89] Алексей ПетровичЛебедев (1845–1908 гг.), русский историк Церкви, византинист. В феврале 1875 г. утвержден в звании экстраординарного профессора Московской духовной академии. В сентябре 1905 г. перешел в Московский университет.

[90] Так в тексте. Вероятно, чекисты не смогли разобрать почерк Патриарха Тихона.

[91] Здесь и далее так в тексте, правильно: Олонца.

[92] Так в тексте.

[93] Исправлено, в тексте: использовывали.

[94] Статья 58.10. Уголовного кодекса РСФСР 1922 г. в редакции 1926 г. (и с учетомПоложения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления), утвержденное постановлением ЦИК СССР от 25 февраля 1927 г.) гласила: «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. 58-2 — 58-9), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой лишение свободы на срок не ниже шести месяцев. Те же действия при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении: наказание аналогично статье 58-2», а именно «расстрел, или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до лишения свободы со строгой изоляцией на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества».

[95] Северокавказский край.

Форумы