Печников М. В. «А се новгородскыи епископы»: Спорные вопросы ранней церковной истории Новгорода (конец X – 70-е гг. XI в.)

О ранней истории Новгородской епископии (к концу XII в. – архиепископии) источников сохранилось больше, чем о других древнерусских кафедрах, включая даже саму Киевскую митрополию. С другой стороны, их число все же очень ограничено, а сообщаемая ими информация, особенно за XI в., содержит такие лакуны, восполнять которые исследователю приходится только путем более или менее удачных гипотетических реконструкций. Новые источниковедческие исследования, прежде всего в области летописания, а также появление ряда собственно исторических гипотез, касающихся ранней истории Новгорода и Русской Церкви, предоставляют возможность заново поэтапно рассмотреть историческое становление Новгородской епископии в первые полтора века ее существования.

История (архи)епископии как местного новгородского политического института (насколько можно прилагать этот термин к средневековым реалиям) начинается с 1156 г., когда зафиксировано первое избрание Новгородского владыки (Аркадия) с участием горожан[1]. В предыдущий период Новгородская кафедра Св. Софии была этого качества лишена, что определяло более сложную картину ее положения на стыке интересов князей, горожан различного социального статуса и Русской (Киевской) митрополии Константинопольского Патриархата.

Важнейшим источником по данной теме являются летописи, несмотря на то, что начальное русское летописание XI – начала XII в. не уделяло первостепенное внимание церковным делам (более информативными в этом плане оказываются киевские, владимиро-суздальские и новгородские летописи последующего периода). Летописные источники для данного периода представлены текстами «Повести временных лет» 10-х гг. XII в. (ПВЛ), Новгородской первой летописи старшего извода, дошедшего в Синодальном списке XIII–XIV вв. (Син., НПЛст.), младшего извода (НПЛмл., списки не ранее XV в.), в котором, в частности, отразился Начальный свод конца XI в., а также летописями XV в. Новгородско-Софийской группы (НСГ): Новгородской Карамзинской (НК1, особенно важны данные ее 1-й подборки летописных сведений), Новгородской четвертой (Н4), Софийской первой (С1) летописей[2].

Уже в средневековый период начал появляться интерес к систематизации новгородской церковной истории, нашедший выражение в составлении списков Новгородских владык. Эти списки известны в 2 редакциях: краткой и пространной. Краткая редакция в составе НПЛмл. под 989 г. представляет собой в основном простой перечень имен[3]. Вторая редакция, имеющая черты раннего происхождения, является не менее значимым источником, чем летописание XI–XII вв.[4]; она оказала влияние на соответствующие статьи летописей НСГ XV в.[5]

Остальные источники – памятники эпиграфики, сфрагистики, берестяные грамоты, – носят вспомогательный характер (такой ценный источник, как новгородские уставные грамоты и акты, известны не ранее XII в.).

 

Иоаким (Аким) Корсунянин

Первым новгородским епископом был Иоаким (Аким) Корсунянин[6], поставление которого и знаменовало учреждение Новгородской епархии. Если буквально понимать сведения начального летописания о Крещении Руси, то Новгородская кафедра появилась практически одновременно с этим великим событием, т. е. в 988/89 или 989/990 г., как одно из его ближайших последствий. В НПЛмл. говорится: «В лето 6497. Крестися Володимир и вся земля Руская; и поставиша в Киеве митрополита, а Новуграду архиепископа, а по иным градом епископы, и попы, и диаконы; и бысть радость всюду. И прииде к Новуграду архиепископ Аким Корсунянин, и требища разруши, и Перуна посече, и повелевлещи в Волхово; и поверзъше ужи, влечаху его по калу, биюще жезлеем; и заповеда никому же нигде же не прияти. И идее пидьблянин рано на реку, хотя горънци вести в город; сице Перун приплы к берви, и отрину и шистом: “Ты, рече, Перушице, досыти еси пил и ял, а ныне поплови прочь”; и плы со света окошное»[7].

В 1-й подборке статей НК1 и других летописей XV в. НСГ приводится более пространный текст: «В лето 6497. Крестився Володимир, и взя у Фотиа, у Патриарха Царягородского, пръвого митрополита Киеву Леона, а Новуграду архиепископа Акима Корсунянина, а по инеем градом епископы, и попы, и диаконы, иже крестишя всю землю Рускую; и бысть радость всюду. И прииде к Новугороду архиепископ Аким, и требищя разори, и Перуна посече, и повелев влещи и в Влъхов. И повръзавше ужи, влечахуть и по калу, бьющее жезлиемь и пихающее; и в то время вшелбяше в Перуна бес и нача кричати: “О горе, ох мне, достахся немилостивым сим рукам”. И вринушя его в Влъхов. Он же. пловя сквозе Великыи мост, верже палицу свою на мост, ею же и ныне безумнии убивающеся, утеху творят бесом. И заповеда никому же нигде переяти его; и идее пидблянин рано на реку, хотя горньци вести в град; оли Перун приплыл к берви, и отрину его шестом: “Ты, Перушиче, досыти еси ел и пил, а ныне поплови прочь”. И плы со света окошное»[8] (курсивом выделен дополнительный по отношению к НПЛмл. текст).

О соотношении этих двух вариантов, которые, исходя из современных представлений о развитии русского летописания, следует признать наиболее ранними текстами о крещении Новгорода[9], высказывались разные мнения. А. А. Шахматов считал первоначальным рассказ о крещении Новгорода из «свода 1448 г.» (НСГ), возводя его к Новгородскому своду 1167 г.; в позднейшем новгородском летописании, по его мнению, этот рассказ был сокращен[10]. В. Л. Янин относил текст НПЛмл., как и более пространный рассказ Псковской первой летописи (вариант соответствующего текста НСГ), к 1-й половине XV в.[11] По А. А. Гиппиусу, в ПВЛ новгородская часть первоначального рассказа о низвержении кумиров была полностью сокращена, но сохранилась в составе НПЛмл., где отражает Начальный свод 1090-х гг., и в летописях НСГ. По недавней гипотезе исследователя, в последних рассказ о крещении Новгорода восходит к своду князя Изяслава Ярославича начала 1060-х гг., в их составе дошел не только более полный, но и более ранний вариант этого повествования, впоследствии сокращенного в НПЛ[12].

При всей обоснованности гипотезы А. А. Гиппиуса о своде Изяслава как этапе становления начального русского летописания, применительно к рассказу о крещении Новгорода в составе НСГ принятию выводов исследователя препятствуют исторические реалии изучаемого времени. Великий мост по археологическим данным появился не ранее XII в. (1-е летописное упоминание – 1133/34 г.)[13], бои на этом мосту (не ритуальные, как полагает А. А. Гиппиус, а политические, которые, на мой взгляд, и имеет в виду летописец, поскольку именно вечевые столкновения на Великом мосту позднее неизменно расценивались в новгородской владычной летописи как инспирированные дьяволом) также не могли быть известны летописцу начала 60-х гг. XI в. Если рассматривать статью 6497 г. НК1 в целом, то, как отмечал еще А. А. Шахматов (применительно к предполагаемому им «своду 1448 г.»)[14], упоминание там Константинопольского Патриарха Фотия (858–867 гг., 877–886 гг.) и Киевского митрополита Леона, при которых якобы крестилась Русь, неизвестных НПЛмл. и ПВЛ – явный анахронизм, который вряд ли допустил бы летописец середины XI в. Но он хорошо может быть объясним знакомством книжника XV в. с текстом Устава князя Владимира о десятине, архетип дошедшей редакции которого с упоминанием Фотия и безымянного митрополита (позднее определяемого как Леон) относится ко времени не ранее 2-й трети XII в.[15]

Иначе, чем А. А. Гиппиус, рассматривает происхождение данного повествования А. М. Введенский, точка зрения которого восходит к А. А. Шахматову. Первоначальный рассказ о крещении Новгорода, по его мнению, сохранился в НПЛмл. (с фольклорным сюжетом о пидблянине, но без сюжета о палице Перуна) и относится к новгородскому своду 1167 г., будучи искусственно сконструированным на основе текста ПВЛ о низвержении Перуна в Киеве. Следующий этап развития сюжета отражен в НК1, Н4, С1ст. и С1мл. (летописные статьи с фольклорными сюжетами о Пидблянине и о Перуновой палице), а затем в ряде других, в том числе московских (общерусских) памятников летописания[16].

В любом случае, наличие сообщений о Крещении Руси и о поставлении епископов в одной годовой статье не обязательно нужно понимать таким образом, что все эти события произошли в один год. Как известно, первоначальное историописание на Руси не имело погодной структуры, которая появилась в летописях только с конца XI в. Крещение Новгорода и учреждение в этом городе епископской кафедры на самом деле – сюжеты, скорее всего, разновременные, несмотря на стремление летописцев спустя десятки лет объединить их в одном рассказе.

В соответствии с нормами канонического права[17], ни одна епископия не могла быть учреждена на Руси до появления митрополии в Киеве, а она, как обосновали А. Поппэ и Я. Н. Щапов с опорой как на византийские перечни митрополичьих кафедр, так и на данные начального русского летописания и «Памяти и похвалы князю Владимиру» Иакова Мниха (XI в.), возникает не сразу после Крещения Руси, а в 996/997 г., вскоре после освящения Десятинной церкви[18]. По видимому, неслучайно в конце той же летописной статьи, в начале которой повествуется об освящении будущего кафедрального храма Русской митрополии, имеется упоминание епископов, с которыми советуется князь Владимир по вопросу о наказании разбойников[19]. Церковные иерархи упоминаются здесь впервые после сообщения 989 г. о Крещении Руси, где о поставлении епископов говорится как о последствии этого акта (а не о событии этого года).

Поэтому представление летописцев о разрушении требищ прибывшим в Новгород епископом Иоакимом и сокрушении им идола Перуна является, вероятнее всего, попыткой новгородских книжников середины XII в. реконструировать события конца X в., используя существовавшие к тому времени источники – летописный рассказ о крещении киевлян и сведение перечня Новгородских владык о Иоакиме как первом местном епископе.

До учреждения митрополии в Киеве, очевидно, были только «корсунские попы», относившиеся, по всей видимости, к Херсонесской епархии Константинопольского Патриархата. Одним из них, несомненно, был Иоаким. Владимир приставил херсонесских священников к построенной им Десятинной церкви Пресвятой Богородицы в Киеве, о закладке которой говорится под 989 г., а об освящении – под 996 г., назначив их главой Анастаса Корсунянина, вероятнее всего, также священника (который по статусу и должен был возглавлять соборный клирос)[20]. В Константинополе после смерти в 991 г. Патриарха Николая Хрисоверга следующий Патриарх, Сисиний II, был поставлен только в 996 г. (занимал кафедру до 998 г.)[21], что совпадает с летописной датой. При Патриархе Сисинии, вероятнее всего, и был поставлен 1-й русский митрополит, с участием которого были, в свою очередь, хиротонисаны 1-е русские епископы[22], в том числе, очевидно, Иоаким[23].

Обращает на себя внимание статья ПВЛ 997 г. Князь Владимир в этом году посетил Новгород: «Володимеру шедшю Новугороду по верховьниевое на Печенегы», т. е. за воинами для борьбы с печенегами, напавшими на Белгород[24]. Не мог ли этот визит также быть связан с учреждением Новгородской епископии, требовавшей участия князя для утверждения авторитета архиерея среди новокрещеного народа (ср. ниже о поставлении епископа Луки)? По-видимому, неслучайно это сообщение следует за известием об освящении Десятинной церкви в Киеве, установлении десятины и советах с епископами[25].

Но если так, то 42 года святительства Иоакима, которые указал составитель перечня епископов конца XI в.[26], должны были закончиться не в 1030, а в 1038–1039 г., что представляется невероятным, учитывая весь комплекс летописных сообщений. Видимо, в отличие от других сведений начальной части списка (о том, что Иоаким был «Корсунянин», о деятельности его ученика Ефрема и т. д.) это сведение носит искусственный характер, и, по всей видимости, основано на существовавшей к концу XI в. летописной хронологии (989+42=1030, учитывая использование «включающего счета»)[27].

В любом случае имеющиеся источники дают понять, что 1-й Новгородский владыка занимал кафедру довольно долго. Удивительно при этом, что ни в одном из летописных повествований о событиях, связанных с Новгородом и относящихся к 1-й трети XI в., епископ Иоаким как действующее лицо не упоминается. Между тем поддержка и благословение владыки была бы для Ярослава Мудрого нелишней после смерти Владимира Святославича в 1015 г., когда Новгород, как известно, стал опорным пунктом Ярослава в его борьбе за киевский престол со Святополком Окаянным. Летописец упоминает новгородских «мужей», «бояр», посадника Коснятина Добрынича, «старост», вообще «новгородцев», «варягов», но не епископа[28]. Впрочем, следует заметить, что и Киевские митрополиты конце X – 1-й трети XI в. не фигурируют в начальном летописании ни разу.

Из начального летописания следует, что Анастас Корсунянин, которому было поручено хранение церковной десятины, в 1018 г. добровольно принял сторону врагов Ярослава и вывез с ними из Киева ценное имущество, хранившееся в Десятинной церкви[29]. Вряд ли Ярослав простил ему это, утвердившись, наконец, на киевском столе. Соответственно могло поменяться и его отношение к клиру церкви Пресвятой Богородицы – «корсунским попам», в том числе к тем из них, кто уже получил к тому времени епископское достоинство. В таких обстоятельствах, когда материальное содержание церкви и в значительной степени распоряжение епископскими кафедрами находились в руках киевского князя, Иоаким в конце 10-х гг. XI в. мог де-факто лишиться архиерейства по воле Ярослава как принадлежавший к кругу клириков, утратившему его личное доверие[30] (при сохранении сана, поскольку Константинополь наверняка не мог одобрить свержение епископа-грека с кафедры по воле местного князя).

Согласно более позднему новгородскому летописанию («Летопись Авраамки» конца XV в., «Летописец новгородский церквам Божиим» XVII в.), при Иоакиме, причем уже в 998 или даже в 989 г., в Новгороде были построены 12 или 13-главый Софийский собор, церковь Иоакима и Анны и даже Десятинный монастырь[31]. Древность этого известия вызывает, однако, определенные сомнения. Деревянный собор св. Софии в Новгороде к 1045 г., несомненно, существовал (под этим годом в Синодальном списке НПЛ, а под 1049 г. – в НПЛмл. говорится о пожаре, уничтожившем этот храм[32]). Но как долго простоял 1-й собор, остается неизвестным, поскольку о времени закладки церкви ранние летописи не сообщают. Крайне сомнительно, что новгородская деревянная София могла быть поставлена раньше киевской (так полагал и Я. Н. Щапов[33]), а 1-е упоминание киевского кафедрала в источниках относится только к 1017 г.[34] В конце X в. главным храмом Киева, несомненно, стала Десятинная церковь, клириком которой до поставления в епископы был Иоаким. Первое достоверное упоминание деревянной новгородской Софии относится ко времени епископства Луки (см. ниже), при котором, вполне допустимо, 1-й соборный храм с таким посвящением и был возведен.

Придел Иоакима и Анны Софийского собора, согласно перечню Новгородских владык, существовал уже в начале XII в. (там был погребен епископ Никита)[35]. Возможно, престол Иоакимовского храма был перенесен в середине XI в. в новый Софийский собор, а первое указание на точное место погребения Новгородского епископа может указывать на сложившуюся к тому времени традицию, восходящую к захоронению Иоакима в построенной им церкви в честь своего небесного покровителя. Впрочем, столь же вероятно и обратное – сообщение о церкви святых Иоакима и Анны является версией летописца XVII в., стремившегося восполнить скудость сведений о первоначальной истории Новгородской кафедры и исходившего из факта существования в кафедральном соборе придела с таким посвящением (которое действительно могло иметь в виду небесных покровителей 1-го Новгородского епископа Иоакима и супруги Владимира Святославича Анны). Что касается Десятинного монастыря в честь Рождества Пресвятой Богородицы, то предание о его возникновении уже в конце X в. при Иоакиме Корсунянине, скорее всего, связано с летописной статьей 996 г. об учреждении князем Владимиром церковной десятины и учреждении заведующего им клироса «корсунских попов». Первые достоверные сведения о Десятинном монастыре в Людине конце относятся только к XIV в. (наиболее вероятно его основание в 1327 г. на Десятине – земле, принадлежавшей Софийскому дому)[36].

Несмотря на канонизацию Иоакима при архиепископе Евфимии II в 1439 г., наряду с другими святителями, погребенными в Софийском соборе, место захоронения долгое время оставалось неизвестным. По сути, неизвестно оно и сейчас – в нынешней гробнице Иоакима в некрополе Софийского собора в качестве его мощей находятся некие останки, обнаруженные в «каменной полатке» (у Софийского собора?) в 1699 г.[37] Если действительно, как предполагалось выше, Иоаким по требованию Ярослава после 1018 г. вынужден был оставить Новгород, то он и не мог быть в нем погребенным.

 

Ефрем

Следующим в списках Новгородских владык стоит имя Ефрема. Древнейший вариант летописного текста, где он упоминается, сохранили, вероятнее всего, летописи НСГ и, прежде всего, базовый свод этой группы летописей – НК1. Как показывают недавние исследования Н. И. Милютенко, А. А. Гиппиуса и Т. В. Гимона, в этом своде сохранились уникальные ранние летописные записи XI в. (новгородские или киевские)[38]: «В лето 6538 [1029/30]… Сем же лете [ид]е Ярослав на чюдь и победи я, и постави град Юрьев. И приде к Новуграду. И събра от старост и от попов дети и 300 учити книгам. И преставися архиепископ Акимь; и бяше ученик его Ефремь, иже ныучаше»[39].

Вопреки той определенности, которую демонстрируют летописи НСГ относительно времени кончины 1-го Новгородского епископа, умереть Иоаким мог раньше приводимой в них даты (1029/30 г.). По мнению Т. В. Гимона, сообщение о кончине Иоакима было вставлено в летописи НСГ из ранней редакции перечня Новгородских владык, составленной в конце XI в.[40] Однако, как говорилось выше, сам расчет лет в сообщении перечня о времени занятия Иоакимом епископской кафедры (42 года) был, скорее всего, произведен по имеющимся годовым сообщениям, восходящим, по-видимому, к протографу НСГ.

Более вероятна точка зрения А. А. Гиппиуса, что сообщение о Иоакиме и его ученике и преемнике на Новгородской кафедре появилось в гипотетически реконструируемом исследователем киевском своде князя Изяслава Ярославича 1060 г., к составлению которого был причастен новгородец – ученик Ефрема. Именно в этом своде, по мнению исследователя, впервые появилась «Корсунская легенда» о Крещении Руси, связывающая крещение князя Владимира Святославича с его походом на византийский Херсонес; это было предание, сложившееся в среде «корсунского» клироса Десятинной церкви, принесенное Иоакимом в Новгород и переданное через его ученика Ефрема ученикам последнего. Составителем свода, по предположению А. А. Гиппиуса, был новгородец по происхождению, прп. Варлаам Печерский, в 1060–1061 г. ставший игуменом основанного Изяславом в честь своего небесного покровителя киевского Димитриевского монастыря[41].

Гипотеза А. А. Гиппиуса о своде 1060 г., на мой взгляд, лучше объясняет происхождение слов «иже ны учаше». Вне зависимости от персонального отождествления составителя, сообщение об обучении у Ефрема в 1-й половине 30-х гг. XI в. скорее можно ожидать от книжника, писавшего в начале 60-х гг. XI в., чем около середины 90-х гг. того же столетия.

Поскольку свод 1060 г., очевидно, не имел деления на годы (оно впервые появилось в Начальном своде 1090-х гг.), летописная дата кончины Иоакима в НСГ является не вполне надежной. К тому же, сообщая об устроении Ярославом школы в Новгороде, автор (в недошедшем до нас протографе, где, в частности, не могло быть определения Иоакима как архиепископа) мог иметь в виду, что Иоаким к тому времени скончался, и поэтому школу при Ярославе возглавлял его ученик Ефрем.

Скорее всего, устроенная Ярославом школа представляла собой училище при епископии (кафедральные школы к тому времени стали обычным явлением в христианской Европе). Если Владимир Святославич в Киеве после Крещения Руси по необходимости набирал учеников «у нарочитые чади» (в среде знати), то Ярослав – у старост (церковных?) и священников, что говорит о сложившейся к середине 1030-х гг. церковной структуре Новгорода. Число детей священников и старост, приведенное в летописях НСГ (300), если не является искаженным редакторами и переписчиками, может свидетельствовать о далеко зашедшем процессе воцерковления населения и создании на территории города (еще относительно небольшой и располагавшейся в основном на Софийской стороне) довольно плотной сети церквей (видимо, частных, связанных с боярскими патронимиями, уличанских и княжеских).

Примечательно, что одна из древнейших новгородских берестяных грамот (№ 591), относящаяся к 30-м гг. XI в., представляет собой кириллическую азбуку. Она найдена на Нутном раскопе на территории Славенского конца, на противоположном от собора св. Софии и владычного двора берегу Волхова[42]; грамоту можно рассматривать в качестве свидетельства распространения грамотности по территории города из епископского центра.

Особое чтение НПЛмл. «и бе в его место ученик его Ефрем, иже нас учаше»[43], учитывая раннее, не позднее XI в., происхождение начальной части списка Новгородских владык, также вполне может отражать первоначальный текст о Иоакиме и Ефреме. Выражение «в его место», скорее всего, следует понимать как указание на местоблюстительство Ефрема, который, по всей видимости, так и не был хиротонисан во владыки (хотя прямое указание на это имеется только в позднейшем «Летописце кратком церквам Божиим», текст в котором представляет собой интерпретацию кратких ранних сведений[44]). Это может объясняться, во-первых, нерасположением Ярослава к «корсунянам» (Ефрем – ученик Иоакима Корсунянина). Второй причиной было, по-видимому, отсутствие на Руси митрополита[45], участие которого в поставлении нового епископа являлось обязательным. Действительно, после 1018 г.[46] на протяжении 2 десятков лет ни в каких источниках глава Русской митрополии не упоминается[47]. Единственный известный по имени русский митрополит 1-й трети XI в. Феопемпт упоминается в летописи только под 1039 г.[48], но несколькими годами ранее русский первосвятитель в Киеве уже был – Феопемпт или его ближайший предшественник должен был возглавить хиротонию Луки в Новгородского епископа в 1036 г. (см. ниже). Если ранее считалось, что до Феопемпта митрополитом на Руси являлся Иоанн I[49] (упоминаемый в агиографических памятниках в связи с канонизацией при нем святых Бориса и Глеба[50]), то теперь, благодаря убедительным аргументам А. В. Назаренко, исследовавшим ранний этап становления епархиальной системы на Руси, следует считать гораздо более вероятным, что Иоанн возглавлял Русскую митрополию позднее, в период между Феопемптом (длительность пребывания которого на кафедре точно неизвестна) и Иларионом (поставлен митрополитом в 1050/51 г.), скорее всего – во 2-й половине 40-х гг., когда после заключения русско-византийского мира в 1045/46 г. появилась возможность для возвращения митрополита на Русь[51].

Предполагаемое длительное отсутствие митрополита в Киеве к началу 30-х гг., представляется неслучайным, учитывая изменение внешнеполитической ориентации Руси с первых лет правления Ярослава – все большее упрочение отношений с западными странами[52] и ослабление контактов с Византией (что имело следствием утрату взаимопонимания, одним из следствий которого была война Руси с империей в 1043–1046 гг.). Так, Е. А. Мельникова привела убедительные аргументы в пользу того, что построенная скандинавами церковь в честь канонизированного в 1031 г. св. Олава, («варяжская божница»), появилась в Новгороде, скорее всего, уже в 30-е гг. – 1-ю половину 40-х гг. XI в., в период пребывания на Руси будущего норвежского конунга Харальда Сигурдарсона по прозвищу Суровый правитель[53]. Для того времени вполне допустимо, что эта церковь была освящена Новгородским епископом.

Лука (Жидята/Жирята)[54]

В ПВЛ о поставлении на Новгородскую кафедру епископа Луки говорится в следующем контексте: «В лето 6544 [1036] г. Мьстислав изиде на ловы, разболеся и умре… Перея власть его всю Ярослав, и бысть самовластець Русьстей земли. Иде Ярослав Новугороду, и посади сына своего Володимера Новегороде, епископа постави Жидяту. И в се время родися Ярославу сын, нарекоша имя ему Вячеслав. Ярославу же сущу Новегороде весть приде ему, яко печенези остоять Киев. Ярослав събра вои многы, варягы и словене, приде Кыеву и вниде в город свой»[55].

С иными подробностями излагают ход событий летописи НСГ; в НК1, где, как говорилось выше, содержатся ранние по происхождению фрагменты за 2-ю четверть – середину XI в., говорится: «В лето 6544 [1035/36]. Мстислав, брат Ярославль, изыде на ловы и тамо разболеся и умре… По сем же прия власть его всю Ярослав, и бысть самовластець в Рускои земли. И иде Ярослав к Новуграду, и посади сына своего Володимира в Новеграде, и епископа постави Жиряту; и людемь написа грамоту, рек: «По сеи грамоте даите дань». И бяше хромоног, но ум бяше добр в нем, и храбр на рати, и христиан, понеже чтяше сам книгы. Ярославу же сущу в Новеграде, приде ему весть, яко печенези обьстоят Киев. Ярослав же събра вои многы, варяги и словены, и приде к Киеву весне»[56].

Из обоих вариантов с несомненностью следует, что Новгородский епископ Лука, был избран на кафедру киевским князем Ярославом Владимировичем. Ярослав тем самым, несомненно, реализовал право светской инвеституры духовных лиц, свойственное эпохе повсеместного патроната светских правителей над местными церквами и характерное, как известно, для Запада христианского мира вплоть до григорианской реформы 2-й половины XI в.[57] На Руси поставления князьями епископов было распространенным явлением и позднее, особенно в XII – 1-й половине XIII в.[58]

В списках Новгородских владык епископ фигурирует как Лука или Лука Жидята. Лука, как давно замечено в историографии, был 1-й известный по источникам архиерей Киевской митрополии славянского происхождения. В летописях сан и вообще род деятельности Луки до поставления не указывается, причем он фигурирует под своим славянским именем (Жидята или, как в летописях НСГ, Жирята), как и многие упоминаемые в начальном летописании представители княжеского окружения (бояре, воеводы, и проч.; ср.: Вышата, Волчии Хвост и т. д.). Не исключено поэтому, что он до поставления был светским лицом, например, одним из членов старшей дружины Ярослава (случаи поставления в епископы знатных светских лиц были обычным явлением в то время и в Западной Церкви[59], отсутствие антагонизма с которой при Ярославе совершенно очевидно), или, что более вероятно, происходил из священнической среды, близкой князю. Поскольку Ярослав много времени в период борьбы за власть со Святополком и Мстиславом проводил в Новгороде, вполне вероятно также, что Лука был по происхождению новгородцем, что и способствовало его выдвижению в местные епископы[60]. Случай с поставлением митрополита Илариона, священника домового храма Ярослава, показывает, что Ярослав не стал бы «поставлять» на архиерейскую кафедру малознакомого ему человека, в преданности которого он не уверен.

В историографии с XIX в. существует несколько точек зрения на происхождение мирского имени Луки – Жидята: 1) он был крещеным евреем, «жидом» (в настоящее время это мнение учеными не поддерживается по причине лингвистической несостоятельности); 2) Жидята является уменьшительной формой от имени Жидослав/Жидислав[61]; 3) оно происходит от крестильного имени Георгий (Гюргий–Гюрята–Жирята–Жидята)[62]. Между тем заслуживает серьезного внимания вариант летописей НСГ – Жирята. Это вполне реальное славянское имя, происходящее от более полной формы Жирослав. Оно, в отличие от имени Жидята/Жидислав, имело определенное распространение в Новгородской земле в XII–XIII вв.[63] Поэтому, на мой взгляд, учитывая также ранние, восходящие к XI в. чтения НК1, имени Жирята следует отдать предпочтение вопреки сложившейся историографической традиции.

Деятельность Ярослава в 1035/36 г. напоминает если не новое учреждение епископии, то возобновление этого института (как и института княжения в Новгороде старшего сына киевского князя) после определенного перерыва. В 1036 г. умер Мстислав Черниговский, и Ярослав стал «самовластець Русьстей земли». Сразу за этим сообщением в ПВЛ говорится о вокняжении в Новгороде Владимира и поставлении на местную кафедру Жиряты, причем при деятельном участии Ярослава. Именно в это время, согласно, видимо, достоверному сообщению летописей НСГ, Ярослав выдает Новгороду некую грамоту, по которой они должны выплачивать дань. Таким образом, перед нами целый комплекс одновременных административно-законодательных мероприятий, связанных с Новгородом.

Следовательно, хиротония Луки (Жиряты) связана как с изменением в митрополии (появлении на Руси митрополита из Константинополя, который мог, наконец, поставить епископа в Новгород[64]) и с объединением Ярославом всего наследия своего отца, что позволило поставить под контроль почти всю территорию Русской митрополии (за исключением Полоцка) и начать проведение собственной церковной политики. В статье 6545(1036/37) г. ПВЛ в связи с возведением и освящением в Киеве Софийского собора приводится известная похвала Ярославу, в которой, в частности, говорится: «И ины церкы ставляше по градом и по местом, поставляя попы и дая им от именья своего урок, веля им учити люди… и умножися прозвутери и людье хрестьяньстеи»[65]. В контексте этой широко поставленной деятельности Ярослава по фактическому церковно-административному руководству и материальному снабжению Церкви и нужно, конечно, понимать возведение Луки на Новгородскую кафедру.

Довольно показательно, что Лука был настолован практически одновременно с посажением на новгородский стол Владимира Ярославича, старшего сына киевского князя. Владимир в 1036 г. был по понятиям того времени совершенолетним (он родился в 1020/21 г.[66]), но вряд ли в свои 15–16 лет имел достаточный административно-судебный опыт. Вероятно, это должно было компенсироваться, по замыслу Ярослава, нахождением рядом опытного в государственных делах человека, которым являлся Жирята. О самостоятельной деятельности Владимира (военной, градостроительной, храмоздательной) сообщается, по общепринятому мнению, только начиная с 1042 г., когда он возглавил новгородское войско в походе на языческую финскую Емь[67]. Впрочем, есть вероятность того, что 1-я летописная запись о деятельности Владимира, причем связанная с Церковью, появилась в летописи в 1039 г. (но все равно спустя лишь 3 года после начала его княжения).

Ряд кратких записей XI в., дошедших в составе Синодального списка НПЛ (Син.), как убедительно показал Т. В. Гимон, носили анналистический характер, т. е. пополнялись от года к году, и велись в Новгороде, вероятно, в рукописи, где находились предшествующие киевские краткие записи (по мнению исследователя, киевская часть анналов относится к 1017–1044 гг.)[68]. Данный летописчик содержал следующие статьи за интересующий нас период (1017–1052 гг.; опускаем «пустые годы»): «В лето 6525. Ярослав иде к Берестию. И заложена бысть святая София Кыеве… В лето 6528. Родися Володимир сын у Ярослава. В лето 6529. Победи Ярослав Брячислава... В лето 6536. Знамение змиево на небеси явися… В лето 6545. Заложи Ярослав город Кыев и церковь Святыя София… В лето 6547. Освящена бысть церкы Святыя Богородиця Володимеромь… В лето 6550. Володимир идее на Емь с новгородьци, сын Ярославль. В лето 6551. Володимириде на Грькы. В лето 6552. Погребена быста 2 князя, сына Святославля: Яропъл, Ольг; и крестиша кости ею. В лето 6553. Съгоре Святая София в субботу, по заутрьнии, в час 3, месяця марта в 15. В то же лето заложена бысть Святая София Новегороде Володимиромь княземь… В лето 6558. Родися Святопълк. В лето 6559. Постави Ярослав Лариона Русина митрополитомь. В лето 6560. Преставися Володимир, сын Ярославль, в Новегороде, месяця октября в 4»[69]. Одним из действующих лиц данных записей, наряду с Ярославом Мудрым, является его сын Владимир, с 1036 г. князь новгородский. Место действия – как Киев (закладка и освящение собора св. Софии и т. д.), так и Новгород (победа под Новгородом Ярослава над Брячиславом, предпринятый из этого города поход Владимира на емь, смерть Владимира).

В связи с этим обращает на себя внимание статья об освящении Богородичной церкви Владимиром в 1039 г. Исследователи, как правило, считают ее испорченной переписчиком[70]. ПВЛ содержит под тем же годом соответствующую статью об освящении церкви Пресвятой Богородицы в Киеве митрополитом Феопемптом: «В лето 6547. Священа бысть церкы Святыя Богородиця, юже созда Володимер, отець Ярославль, митрополитомь Феопемптом»[71]. Обычно считается, что летописец имел в виду киевскую Десятинную церковь Пресвятой Богородицы, которая по неизвестной причине была переосвящена.

Высказывалась гипотеза, что переосвящение потребовалось потому, что незадолго до этого Десятинная церковь подверглась крупным перестройкам[72]. Однако большие строительные работы в Десятинной церкви при Ярославе вызывают обоснованные сомнения современных специалистов[73], не говоря уже об отсутствии каких-либо весомых доказательств того, что эта гипотетическая реконструкция памятника потребовала переосвящения храма. А. А. Шахматов и Д. С. Лихачев предполагали в статье 1039 г. ошибку летописца; по их мнению, речь на самом деле должна была идти об освящении Софийского собора, заложенного в 1037 г.[74] М. Ф. Мурьянов высказал догадку о неких случившихся в Десятинной церкви «языческих или еретических инцидентах», о которых умолчал летописец[75]. По мнению А. В. Гадло, новое освящение храма потребовалось после периода, когда Десятинная церковь была закрыта из-за предполагаемого историком конфликта между двумя группами столичного духовенства – «царицыными попами» (позднее митрополией) и «корсунскими попами», причем последние могли, по мнению исследователя, разделять неортодоксальные воззрения[76]. А. Е. Мусин склонен полагать, что «в летописной статье 1039 г. речь идет об установлении (или продолжении) празднования ежегодного обновления храма, которое включало в себя чин освящения и было характерно для византийской традиции»[77] (однако включение чина освящения в традиционный византийский обряд и новое освящение храма – разные ритуалы, что летописец, несомненно, понимал; между тем на освящение Богородичной церкви указывается в летописи не как на привычный ежегодный обряд, а как на явно неординарное событие). А. В. Назаренко также признает реальным факт переосвящения, отмечая, что причины такого события не могли быть рутинными; по предположению исследователя, оно было одновременно учреждению культа св. Климента Римского и «могло стать результатом каких-то программных перемен в интерьере: существенных архитектурных поновлений с целью организовать место для задуманного династического некрополя, появления новых обширных стенных росписей, которые отражали свято-климентовскую тематику и т. п.»[78]. Следует признать, что ни одна из высказывавшихся в научной литературе гипотез не подкреплена твердыми аргументами, убедительно объясняющими необходимость переосвящения Десятинной церкви в Киеве в 1039 г.

Между тем, если вслед за Т. В. Гимоном признать анналистический, почти современный событиям характер данных записей Син., то текст ПВЛ под этим годом, вероятно, вторичен. В таком случае он представляет собой попытку печерского летописца начала XII в. объяснить и «реконструировать» непонятный ему ранний новгородский текст; при создании нового, расширенного варианта этой годовой статьи имя митрополита Феопемпта могло быть взято, например, из монастырского синодика с поминовениями прежде бывших митрополитов.

Действительно, трудно представить, чтобы отличающийся благочестием новгородский князь, проживая в своей резиденции на Городище под Новгородом, мог обойтись без домовой церкви. В дальнейшем, как известно, на Городище существовала каменная церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, заложенная князем Мстиславом Владимировичем в 1103 г.[79]. Вероятно, и более ранняя деревянная церковь могла иметь это посвящение, или просто быть посвященной Богородице, что являлось нормой в X–XI вв.

У новгородского князя, безусловно, имелся собственный штат духовенства[80]. В 1047 г. священник, подписавшийся своим некрестильным именем – Упырь Лихой, – переписал в Новгороде Книгу толковых пророчеств по заказу князя Владимира. Его выходная запись сохранилась в списках конца XV – середины XVI вв.: «Слава Тебе, Господи, Царю небесныи, яко сподоби мя написати книги си ис куриловице князю Володимиру Новегороде княжащу, сынови Ярославлю большему, почах же е писати в лето 6555, месяца мая 14, а кончах того же лета, месяца декабря в 19, аз, поп Упирь Лихыи. Тем же молю всех прочитати пророчество се. Велика бо чудеса написаша нам сии пророци в сих книгах. Здоров же, княже, буди, в век живи, но обаче писавшего не забываи»[81]. В отличие от князя, епископ Лука в выходной записи не упоминается, что может объясняться только одним обстоятельством: Упырь был княжеским попом, не подчиненным напрямую местному архиерею. Использование некрестильных славянских и прочих имен также в большей степени, чем для церковной среды, было характерно для околокняжеского окружения. По-видимому, именно княжеское духовенство имелось в виду новгородским анналистом, когда он писал, что Богородичная церковь была «освящена… Володимиром». Таким образом, представляется вполне возможным, что ранняя новгородская анналистическая статья 6547 г. не искажена переписчиком, а, подобно остальным указанным статьям Син., отражает историческую реальность – постройку князем Владимиром в 1039 г. домовой церкви Пресвятой Богородицы на Городище, скорее всего, деревянной. Именно с этой статьи следует начинать ряд известий Син. о деятельности Владимира (1039, 1041, 1042, 1045, 1052 гг.). Начало ведения новгородских записей в рукописи-протографе, если принять высказанные выше соображения, можно отнести к не к 1045, а к 1036 г. (вокняжению Владимира и хиротонии Луки), тем более что до середины 1040-х гг. имеется по крайней мере одна запись, которая, несомненно, гораздо больше связана с Новгородом, чем с Киевом – о походе Владимира на Емь, а после середины 1040-х гг., когда, по Т. В. Гимону, краткие записи делаются определенно в Новгороде, в кратком летописчике встречаются 2 «неновгородские» записи – о рождении Святополка и поставлении Илариона. Кроме того, существование деревянного собора Св. Софии до 1045 г. вполне предполагает ведение записей новгородским софийским духовенством уже в то время (и софийское происхождение записи хорошо объясняет специальное указание на освящение церкви «Володимеромь», т. е. не епископским духовенством, а княжеским).

Согласно НПЛмл., в 1044(6552) г. «на весну же Володимир заложи Новъгород и сдела его»[82]. Впрочем, в летописях НСГ говорится о том, что Новгород заложил Ярослав: «Ходи Ярослав на Литву, и на весну заложи Новград, и сдела и»[83]. Поскольку новгородские статьи НПЛмл. отражают здесь свод 1160-х гг.[84], а НК1, легшая в основу НСГ, вполне вероятно, – новгородское летописание XI в., предпочтение следует отдать чтению последнего свода. Речь, по всей видимости, идет о строительстве первоначальной новгородской деревянной крепости, позднее известной под названием Детинца[85]. Строительство новгородских укреплений, вероятно, было связано с возникшей заботой Ярослава об обороне северо-западных рубежей Руси. Эта крепость, возможно, имела округлую форму и располагалась в северной части территории будущего расширенного Детинца[86]. В центре крепости, на высоком холме, доминирующем над местностью[87], во 2-й половине 1040-х гг. был возведен кафедральный собор св. Софии. Последовательное возведение крепости и собора, очевидно, соответствовало изначальному замыслу инициаторов строительства.

Каменный собор заложил князь Владимир Ярославич в 6553(1044/45) г.[88], его освящение (несомненно, с участием епископа Луки) состоялось в 1050 г.[89]. Летописцами отмечается ведущая роль князя Владимира в создании собора (особенно это заметно в сообщении о его кончине: «В лето 6560. Месяца октября в 4 день, в неделю, преставися Володимир, сын Ярославль стареишии, в Новегороде; положиша и в Новегороде в святеи Софеи, южебе создал сам»[90]); тем самым подчеркивается, что владычная кафедра в материальном и политическом отношении находилась под протекцией княжеской власти.

Строительству каменного Софийского собора предшествовал пожар, уничтоживший деревянную церковь с тем же посвящением, по одной из летописных версий, отразившейся в НПЛмл., она имела 13 глав[91]. 13-главие новгородского деревянного собора повторяет такое же число глав киевского каменного храма св. Софии[92], безусловно, уже существовавшего к 1040-м гг. Если это предание действительно продолжительное время, до 1060-х гг. сохранялось в памяти софийского клира и отражало историческую действительность (в чем нет абсолютной уверенности), то оно косвенным образом свидетельствует, что сгоревший собор был построен при епископе Луке, ориентировавшемся на киевский образец, т. е. во 2-й половине 30-х – начале 40-х гг. XI в., а не при епископе Иоакиме, как традиционно считается с опорой на позднейшее летописание.

С именем Луки связано местное церковное предание о строительстве и росписи собора («Сказание о церкви Святыа Софиа Премудрости Божия в Великом Новеграде»). Согласно Сказанию, Лука, увидев, что при росписи собора Христос-Пантократор был изображен в центральном куполе храма не с благословляющей рукой, а со сжатой, приказал греческим мастерам исправить фреску. После того, как мастера закончили работу, глас Господень с неба возгласил, чтобы они вновь написали руку сжатой, так как в ней Христос держит Новгород; рука сама разожмется, когда Новгороду будет «скончание». Сказание было включено в Н4 по списку Дубровского (свод 1539 г.), новгородские летописные памятники XVII в.[93], а также в сборники, составленные не ранее 1520-х гг.; его раннее происхождение весьма проблематично, скорее его можно датировать временем, гораздо более близким появлению первых содержащих его рукописей[94].

Следующее десятилетие принесло Луке непростые испытания. Началось оно с торжества церковной политики Ярослава Мудрого. В 1050/52 г. (не позднее 1 марта 1052 г.) «постави Ярослав Лариона митрополитом Русина в святеи Софеи, събравши епископы»[95]. Как известно, киевский иеромонах, священник церкви святых апостолов в княжеском селе Берестово Иларион был первым восточным славянином, возглавившим Киевскую митрополию. Новгородский епископ, несомненно, должен был присутствовать на поставлении Илариона, во всяком случае нет никаких оснований полагать, что он, сам будучи русином и «ставленником» Ярослава, возражал против этого акта[96].

А. Поппэ убедительно показал, что поставление Илариона собором русских епископов не являлось антивизантийским мероприятием, а стало следствием стремления получить большую самостоятельность для Русской Церкви от Патриархии при сохранении признания церковной юрисдикции Константинополя в отношении Киева (что объясняет умолчание об этом факте как прецеденте при поставлении Климента Смолятича русскими епископами в 1147 г.)[97]. Эта гипотеза недавно получила дополнительную аргументацию в работах С. Ю. Темчина, приведшего в качестве аналогии взаимоотношения Антиохийского Патриархата и Грузинской Церкви в 1050-х гг., на которые, возможно, повлиял казус поставления Илариона и его последствия[98].

Иларион, как известно, пробыл во главе митрополии недолго; после кончины Ярослава в феврале 1054 г. обрываются и все сведения о митрополите-русине, без того немногочисленные. Не исключено, что поскольку поставление его во главе Русской Церкви отражало прежде всего политическую волю киевского князя, а не личные амбиции Илариона, он покинул митрополию почти сразу после кончины Ярослава, имея склонность к иноческому, уединенному образу жизни[99].

В 1054/55 г. на Киевскую митрополию был поставлен грек Ефрем (+ 1061–1062 гг.)[100]. Уже в следующем, 1055/56 г. новому митрополиту на Новгородского епископа поступил донос, и Лука был вызван в Киев на церковный суд: «В сем же лете клевета бысть на епископа Луку от своего холопа Дудикы, и изиде из Новагорода, и иде Кыеву, и осуди митрополит Ефрим, и пребысть тамо 3 лета»[101].

По мнению Т. В. Гимона, история суда над Лукой относится к тем сообщениям новгородского летописания, которые впервые были включены в новгородский свод Германа Вояты 1167 г., будучи заимствованы из устного предания, сохранившегося в среде софийского клира[102]. Однако предложенная А. А. Гиппиусом гипотеза о киевском своде Изяслава 1060 г. (см. выше), вполне позволяет объяснить как наличие в летописном сообщении вполне достоверных подробностей, которые вряд ли могла сохранить устная традиция в течение более чем 100 лет, так и явно лучшие, чем в НПЛмл., чтения в НК1 двух фрагментов, посвященных процессу над Лукой[103]. Действительно, в тексте НК1 (отражающей свод, неразделенный на годы) усматриваются черты, указывающие на изначальное нарративное единство двух летописных статей, повествующих о «деле епископа Луки» (указание на «3 лета» ареста Луки, видимо, было использовано позднейшим сводчиком для разделения 2 частей повествования и отнесения их к статьям, отстоящим друг от друга именно на такой промежуток).

Сущность обвинения неясна, оно характеризуется летописцем, очевидно, сочувствующем Луке, как клеветническое; тем не менее Лука признается виновным и лишается епископства. Ефрем во главе церковного суда мог осудить епископа его митрополии только за какие-либо канонические нарушения, и донос холопа наверняка получил соответствующую интерпретацию. Тем не менее это не исключает, что суд имел политическую подоплеку[104].

Одна из причин случившегося, вероятно, кроется в различии мировоззрений двух митрополитов, Илариона и Ефрема. Характерной чертой литературного творчества Илариона является отсутствие антилатинской полемики, которая была столь характерна для сочинений русских иерархов и вообще представителей ученого духовенства последующего времени. В его «Похвале князю Владимиру» (соотношение которой с текстом «Слова о законе и благодати» является предметом полемики), написанной не позднее 1051 г. (поскольку в ней упоминается как живая скончавшаяся 10 февраля этого года супруга киевского князя Ирина–Ингигерда) «Римьскаа страна» славит «Петра и Паула, имаже вероваша в Исуса Христа, Сына Божиа»[105], как другие страны основателей собственных Церквей. По гипотезе глубокого знатока и тонкого интерпретатора творчества первого митрополита-русина Л. Мюллера, в качестве великокняжеского духовника (и, видимо, духовника всей семьи Ярослава в Киеве) Иларион участвовал в одном из посольств во Францию, связанных с бракосочетанием княжны Анны Ярославны и короля Генриха I, поскольку в его творчестве обнаруживаются следы знакомства с латинской гимнографией, характерной для французского двора того времени[106]. Исследователь отмечает, что для Илариона, «по всей видимости, не существовало противостояния Западной и Восточной Церкви»[107].

Ефрем, поставленный на Киевскую митрополию Патриархом Михаилом I Кируларием в ближайшее время после Великой схизмы 1054 г., напротив, почти сразу заявил на Руси о своих антилатинских убеждениях[108]. В обнаруженном И. С. Чичуровым «Написании» Ефрема «на посрамление, свершаемое латинами» (по предположению исследователя, это было выступление на церковном соборе по прибытии в Киев в 1054–1055 гг., где было объявлено о расколе с Римом), новый митрополит в том числе говорит о германском обычае «вандалов», с которыми Ефрем связывает распространение опресноков: римлянам «король что захочет, то и приказывает им, и архиереи им избираются»[109]. Вполне допустимо видеть здесь скрытый выпад против светской инвеституры на Руси, о которой, безусловно, было известно в Константинополе. Имеющееся также в «Написании» негативное упоминание Ляхии (Польши), нехарактерное для греческих полемических сочинений, имело особое звучание на Руси, поскольку Изяслав Ярославич состоял в родстве с польским королевским домом. Антилатинское выступление Ефрема в целом de facto противоречило внешнеполитической линии Ярослава на установление прочных отношений с западными странами.

Таким образом, имеются основания считать Ефрема противником церковной политики Ярослава и его сыновей, которая, во-первых, не имела антилатинской направленности, что стало неприемлемым для Патриархии после схизмы 1054 г., и, во-вторых, ставила Киевскую митрополию в прямую зависимость от княжеской власти[110]. Лука, между тем, был виднейшим представителем прежнего направления в русской церковной политике[111].

Воззрения нового митрополита вряд ли могли понравиться Изяславу Ярославичу, который, судя по всем имеющимся о нем данным, не испытывал вражды к латинскому христианству; следует поэтому предполагать довольно напряженные отношения между киевским князем и Ефремом. Как говорилось выше, летописец Изяслава (при принятии гипотезы о своде 1060 г.) явно выражает сочувствие епископу Луке, несправедливо обвиненному митрополитом.

По убедительному предположению А. В. Назаренко, Дудика был немцем по происхождению, поскольку имя холопа происходит от распространенного в средневековой Германии древнесаксонского имени Dodo/Dudo, имевшего различные уменьшительные формы, в том числе Dudiko. Учитывая его роль в деле Новгородского епископа, Дудика занимал видное место во владычной администрации: «Видимо, то был челядин из доверенных людей Новгородского владыки (вроде тиуна-ключника), скорее всего, книжный»[112]. Уже это заставляет предполагать толерантное отношение Луки к выходцам с латинского Запада[113]. В новых условиях это было компрометирующим обстоятельством для русского епископа. Во время пребывания Луки в Киеве, где он должен был встречать нового митрополита, Дудику могли склонить дать соответствующие показания против своего господина. Только в 1058/59 г., после 3-летнего пребывания в Киеве, епископ Лука вернулся на свою кафедру: «Сем же лете архиепископ Лука прия свои стол в Новегороде и свою область (т. е., очевидно, свои властные полномочия.– М. П.). Дудице же холопу оскомины (непрятные последствия[114].– М. П.): урезаша ему носа и обе руце, и бежа в Немци»[115].

О том, что Ефрема оправдал митрополит, в летописи не говорится. Это заставляет предполагать, что не ему принадлежала инициатива пересмотра дела и не он был сторонником оправдания смещенного с кафедры епископа. При этом нет сомнения, что формальный оправдательный приговор митрополичьего суда имел место. К Дудике как к клеветнику, по всей видимости, были применены нормы византийского права (вопреки системе наказаний, предусмотренной церковным уставом Ярослава)[116]. То, что Дудика «бежа в Немци», учитывая гипотезу А. В. Назаренко, нельзя считать теперь случайным обстоятельством[117].

Ефрем, очевидно, мог пойти на оправдание Луки только под давлением княжеской власти. Пребывание в течение нескольких лет в Киеве заставило митрополита-грека примириться с мыслью, что ему придется считаться с тем или иным волеизъявлением Изяслава Ярославича. Есть основания полагать, что киевский князь, стремясь к возвращению ставленника своего отца на Новгородскую кафедру, руководствовался в том числе и заботой о судьбе новгородского княжеского стола.

Согласно ранней, конца XI – начала XII в., части списка новгородских князей, его малолетний сын Мстислав Изяславич (род. около середины XI в.) оказался на княжении в Новгороде «по преставлении Володимере»[118]. Владимир Ярославич скончался в 1052 г. Однако между ним и Мстиславом не было непосредственной преемственности, поскольку несколько лет спустя после кончины Владимира светскую власть в Новгороде представлял назначенный Изяславом его родственник посадник Остромир–Иосиф, о чем известно из записи писца диакона Григория в рукописи Остромирова Евангелия 1057 г.[119] Очевидно, старший сын Изяслава был еще слишком мал, чтобы сразу после 1054 г. занять новгородский стол, и потому Изяслав в то время «предрьжащу обе власти: и отца своего Ярослава, и брата своего Володимера» (т. е. и Киев, и Новгород)[120]. Важно заметить, что посадничество Остромира полностью или частично приходится на тот период, когда епископ в Новгороде отсутствовал, будучи в заточении в Киеве; неудивительно поэтому, что заботу о Софийском соборе взял на себя посадник, заказавший для него иллюминированное пергаменное Евангелие-апракос. Мстислав, таким образом, принял княжение не ранее 1057 г., после гибели Остромира во время похода на чудь, ошибочно относимой летописями НСГ к 1054 г.[121] Представляется поэтому вполне вероятной связь между внезапным оправданием Луки в Киеве в 1058/59 г. и восстановлением княжения в Новгороде с отправкой туда юного Мстислава Изяславича[122]. Однако из-за скорой кончины Луки иметь с ним дело Мстиславу в Новгороде, видимо, почти не пришлось.

Лука, возвращаясь из Киева, скончался «на Копысе» (переправа через Днепр на расстоянии около 700 км от Новгорода) 15 октября 1059 г. и был погребен за Софийским собором[123] (в НК1 имеется добавление: «Того же месяца и гробу предан бысть своим клиросом»[124]; это первое в источниках упоминание новгородского софийского духовенства)[125].

Стефан

Третьим Новгородским епископом, согласно списку, был Стефан[126], о котором можно сказать очень немного. Составитель списка епископов конца XI в. отметил, что Стефан занимал кафедру 8 лет[127]. Поскольку его предшественник Лука скончался 15 октября 1059 г., Стефан должен был быть хиротонисан в Киеве в 1059/60 или в 1060/61 г.[128] В Новгород он прибыл немногим позже Мстислава Изяславича, назначенного туда на княжение своим отцом князем киевским Изяславом Ярославичем, или одновременно с юным князем[129].

Ефрем, как говорилось выше, занимал резко антилатинскую позицию, и, конечно, должен был стремиться поставлять на вакантные епископии своих единомышленников. Нельзя, однако, сбрасывать со счетов фактор светской инвеституры. Стефан, учитывая синхронность его пребывания в Новгороде вместе с князем Мстиславом Изяславичем, вполне мог быть креатурой отца последнего, князя киевского Изяслава, имевшего прозападные симпатии[130], отразившиеся и в летописании его времени (свод начала 1060-х гг.[131]). Последующие события дают некоторое косвенное подтверждение этой догадке. Скорее всего, новый Новгородский владыка был поставлен вопреки воле митрополита.

В 1065/66 г. полоцкий князь Всеслав Брячиславич, разорвав союз с триумвиратом Ярославичей, «рать почал»[132]. Зимой 1066/67 гг.[133] Всеслав предпринял поход на Новгород. Вскоре главный город Северной Руси остался беззащитен перед неприятелем, поскольку Мстислав Изяславич, потерпев поражение на реке Черехе, бежал к отцу в Киев[134]. Новгород захватили войска Всеслава, они сожгли и разграбили собор св. Софии[135]; «и по взятьи града преста рать»[136]. О Стефане в связи с этими драматическими обстоятельствами ничего не сообщается. Согласно перечню епископов, Стефан был убит (удавлен) своими холопами в 1067/68 г. во время пребывания в Киеве[137]. Это заставляет предполагать, что он, скорее всего, покинул Новгород и ушел в днепровскую столицу вместе с князем. Представляется также очень вероятным, что убийство епископа произошло во время известного восстания киевлян, приведшего в 1068 г. к власти Всеслава Брячиславича[138]. Стефан, очевидно, был близок князю Мстиславу, в то время как восстание киевлян было направлено против отца последнего, Изяслава Ярославича. В 1069 г. именно Мстислав, посланный отцом вперед себя в Киев, жестоко расправился с участниками восстания, приведшего на киевский престол его личного врага Всеслава[139]; не исключена при этом и месть за погибшего в Киеве епископа Стефана.

 

Феодор

Святительство следующего епископа, Феодора[140], пришлось на один из самых драматичных периодов истории Новгорода, когда, можно сказать без преувеличения, решалась будущая судьба новгородской государственности. Четвертый Новгородский епископ был поставлен в 6577(1068/69) г. Киевским митрополитом Георгием[141]. Хиротония Феодора совершилась, вероятнее всего, уже после изгнания из Киева Всеслава (учитывая непростые отношения последнего с Новгородом, в том числе в ближайшем будущем в епископство Феодора), после того как 2 мая 1069 г. Изяслав Ярославич вернул себе княжение, придя к Киеву с польскими войсками Болеслава II[142]. Феодор не являлся, как несколько следующих новгородских архиереев конца XI – середины XII вв., киево-печерским пострижеником. Он не упоминается в Киево-Печерском патерике, где епископ Владимирский Симон перечислил выходцев из обители, ставших архиереями (по его признанию, он назвал не всех, однако, по-видимому, это не касается первоначального периода)[143].

Как это уже бывало прежде, новый епископ прибыл в Новгород примерно в одно время с юным князем Глебом Святославичем (род. XI в.), посланным на новгородское княжение своим отцом черниговским князем Святославом Ярославичем[144]. Вероятно, как и княжение в Новгороде Глеба (а не старшего сына киевского князя), епископство там Феодора стало компромиссным решением двух Ярославичей.

Следует отметить, что при Феодоре статус Новгородского епископа несколько понизился: если до этого он являлся одним из первых по значимости архиереев Киевской митрополии, то в 1072 при переносе мощей святых Бориса и Глеба в Вышгороде участвовал, наряду с Киевским, Черниговский митрополит Неофит. Несколько позднее появились свидетельства о Переяславской митрополии. Общепринятым мнением в историографии является то, что система 3 митрополий отражала специфическую политическую систему на Руси того времени – троевластие Ярославичей, которое было завещано им отцом в 1054 г. А. В. Назаренко установил, что учреждение в Чернигове и Переяславле-Русском, стольных городах Святослава и Всеволода Ярославичей, титулярных митрополий произошло на рубеже 60–70-х гг. XI в.; упразднены они были около 1085 и до 1101 г. соответственно[145].

Новое «приниженное» положение Новгородского епископа в иерархии вполне соответствует тому факту, что на Новгородский стол, видимо, с согласия киевского князя Изяслава, был посажен не его сын, а сын князя черниговского. Трудно объяснить сочетание этих фактов чем-либо иным, кроме как понижением престижа владения Новгородом после его разорения Всеславом в 1066 г., которое, очевидно, воспринималось современниками как довольно масштабное событие. Вполне вероятно поэтому, что Феодор был выдвинут на епископство Святославом Ярославичем, отправившим в то же время на новгородское княжение своего сына Глеба.

Новоприбывшим в Новгород князю и епископу пришлось довольно быстро столкнуться с двумя серьезными угрозами – внешней и внутренней, что потребовало от них немало мужества и единения усилий. После неожиданного вокняжения в Киеве в 1068 г., бегства в Полоцк от войск Изяслава Ярославича и поляков в мае 1069 г., а затем еще дальше на север в качестве изгоя, Всеслав предпринял новую попытку захватить Новгород. Сохранилась новгородская запись об этом событии, восходящая к местным анналистическим записям XI в.[146]: «В то же лето (6577/1069), осень, месяця октября в 23, на святого Якова брата Господня, в пятничи, в чяс 6 дни, опять приде Все[слав] к Новугороду; новгородци же поставиша пълъ к противу их у Зверинця на Къземли; и пособи Бог Глебу князю с новгородци. О, велика бяше се ця Вожяном, и паде их бещисльное число; а самого князя отпустиша Бога деля. А на заутрие обретеся крест честныи Володимирь у святеи Софие Новегороде, при епископе Федоре»[147].

Сражение произошло на притоке Волхова реке (позднее ручье) Гзень, протекавшем к северу от Новгорода, на территории, примыкающей к его Неревскому концу. В конце летописного сообщения речь идет, видимо, о напрестольном кресте, вложенном князем Владимиром Ярославичем в собор св. Софии при его освящении в 1050 г. и утраченном при разорении Новгорода войсками полоцкого князя. То, что епископ Феодор поместил крест на «полатех»[148] (т. е. на хорах Софийского собора[149], служивших впоследствии сокровищницей, местом хранения различных реликвий), видимо, объясняется тем, что при переосвящении храма, несомненно, имевшем место после осквернения его воинами Всеслава Брячиславича, функцию напрестольного выполнял уже другой крест.

Всеслав Брячиславич был отпущен Глебом «Бога деля». Таким образом, конец битвы сопровождался актом милосердия. Это вписывается в ряд отмеченных А. А. Горским фактов, начиная с 3-й четверти XI в., когда впервые «прослеживаются факты отказа от убийства у людей, в целом отнюдь не склонных к воздержанию от насилия»[150]. Исследователь связывает это с отменой кровной мести и установлением общерусского почитания Бориса и Глеба. Именно борисоглебский культ в значительной степени служил в домонгольской Руси религиозным обоснованием теории междукняжеского мира[151]. В связи с этим представляется немаловажным, что 1-е сведения о начале борисоглебского культа в Новгороде восходят ко 2-й половине XI в. и с наибольшей вероятностью относятся именно к периоду княжения Глеба Святославича[152]. Если в Месяцеслове Остромирова Евангелия 1056–1057 гг. память святых братьев не указана, то в другом памятнике, связанном с Новгородом, – Мстиславовом Евангелии конца XI – начала XII в. – день памяти Бориса и Глеба (24 июля) уже присутствует[153].

По обоснованному мнению А. Ф. Литвиной и Ф. Б. Успенского, Глеб получил свое имя в честь канонизированного при его деде Ярославе св. Глеба Владимировича, и его имя было первым случаем наречения и родовым, и крестильным именем одновременно[154]. В. Л. Янин и П. Г. Гайдуков атрибутируют Глебу Святославичу новгородские печати с изображением святых мучеников Бориса и Глеба[155]. В берестяной грамоте № 906, датируемой 50–70-ми гг. XI в. (усадьба «Е» Троицкого раскопа), среди имен святых, упоминаемых на отпусте, названы Борис и Глеб («и Бориса и Глеба»[156]).

Примечательным в данной связи представляется факт существования на ручье Гзень, в районе битвы 1069 г. со Всеславом и вожанами, Борисоглебского монастыря (при впадении Гзени в Волхов, в 3 верстах от Неревского конца Новгорода[157]). Первое известие о нем относится только к 1386 г.[158]. Однако следует отметить, что на территории, примыкающей с севера к Неревскому концу Новгорода, уже во 2-й половине XII в. существовало несколько монастырей (Зверин, Духов и Лазарев)[159]. Появление чуть к северу от них княжеского монастыря, на месте которого произошла битва, отмеченная в летописи как воздаяние за разграбление храма св. Софии, представляется вполне вероятным.

«При Глебе Новегороде» (и соответственно, при Феодоре, поскольку годы правления князя и епископа почти совпадают) произошло восстание горожан под предводительством некоего «волхва». Оно представляет собой особую тему, непростую для выяснения причин и обстоятельств происшедшего (см. об этом ниже).

В 1077 г. епископ Феодор внезапно умер. Согласно списку Новгородских владык конца XI в., он скончался от укуса принадлежавшей ему собаки, вероятнее всего, заразившейся бешенством («а Феодора свои пес уяде и с того умре»[160]). Погребение Феодора в софийском некрополе, как считается, отсутствует[161]. По предположению А. С. Хорошева, он был похоронен за алтарем Софийского собора[162].

Довольно смелую гипотезу предложил И. Я. Фроянов. Рассматривая восстание во главе с волхвом как чисто языческое, он предположил, что епископ на самом деле был убит новгородцами, что означало языческий обычай – «принесение в жертву общественного лидера ради блага общины»[163]. Почему в таком случае в перечне Новгородских владык указывается иная, вполне конкретная и уникальная для древнерусских сообщений о церковных иерархах причина смерти архиерея, исследователь не объяснил, указав лишь, что «поздние новгородские книжники не знали в точности, отчего он умер»[164]. Однако, как известно из новейших исследований, нет никаких оснований относить начальную часть пространного списка Новгородских владык к позднему летописанию, напротив, высока вероятность того, что данный перечень епископов существовал уже к кон. XI в. (см. выше).

«Загадочной» считает смерть Феодора и А. Е. Мусин: «Известно, что собака в Византии рассматривалась как животное нечистое… Смерть от нечистого животного превращала умершего в “заложного” покойника, недостойного христианского погребения, что могло отражать конфликт епископа и его новгородцев»[165]. Не думаю, однако, что клир Софийского собора, принимая решение о погребении епископа, мог руководствоваться фольклорной традицией, дающей такую интерпретацию произошедшему несчастью. Списки Новгородских владык однозначно свидетельствуют, что Феодор был поминаем, т. е. погребен в соответствии со своим саном, и, скорее всего, у собора св. Софии, как и последний до него похороненный в Новгороде владыка, Лука.

Вскоре после кончины Феодора новгородцы изгнали из города князя Глеба Святославича. Последний бежал в Заволочье (северо-восточную часть Новгородской земли, Подвинье), где 30 мая 1078 г.[166] погиб в результате столкновения с местной «чудью» (новгородскими данниками, бывшими в то время, наиболее вероятно, еще не затронутыми христианизацией): «И выгнаша из города, и бежа за Волок, и убиша Чюдь; а Святополк седе на столе, сын Святославль»[167]. Глеб вынужден был покинуть Новгород не позднее весны 1078 г., когда князем там был уже сын киевского князя Святополк Изяславич[168].

Перед нами 1-я попытка Новгорода в ситуации нестабильности власти в Киеве (за 2 года на киевском престоле сменились 3 правителя) реализовать право «вольности в князьях», избавившись от сына покойного Святослава Ярославича, пригласить сына вокняжившегося в Киеве Изяслава. Это противоречит концепции И. Я. Фроянова, согласно которой основным стремлением новгородцев в домонгольский период, сплачивающим городскую общину, было обособиться от Киева[169]. Если бы это оказалось действительно так, они предпочли бы оставить на княжении Глеба, а не принимать сына киевского князя. Изгнание Глеба уже в конце 70-х гг. XI в. указывает на довольно высокую степень самоорганизации новгородского общества. Через некоторое время, по В. Л. Янину, в конце 1080-х гг., был учрежден институт боярского посадничества[170]. Начавшиеся перемены в государственном устройстве Новгорода не могли не сказаться на дальнейшей истории Софийской кафедры.

Для полноты картины необходимо рассмотреть сведения о произошедшем в епископство Феодора восстании новгородцев во главе с неким волхвом. Оно известно по включенному в начальное летописание под 6579 (1071) г. краткому рассказу с эффектной развязкой: «Сице бе волхв въстал при Глебе в Новегороде; глаголашеть бо людем, творяся яко Бог, и много прельсти, мало не всего града; глаголашеть бо, яко проведе вся, и хуляшеть веру крестияньску; и тако глаголаше, яко: “Преиду по Волхову пред всеми людьми”. И бысть мятеж въ граде велик, и всияша ему веру, и хотяху побити епископа Федора. И епископ же Федор, вземши честныи крест и оболчеся в ризы, и ста перед народом, и глагола им: “Ащете хощете веру няти волхву, тои за него да идет; аще ли верует къ кресту, да идеть к нему”. И разделишася на двое: князь Глеб и дружина его сташа у епископа, а людие вси идоша за волъхва; и бысть мятежь междю ими. Глеб же, възем топор под скуд, и прииде къ волхву, и рече ему: “То веси ли, что утро хощеть быти, что ли вечер”. Он же рече: “Провиде вся”. И рече Глеб: “То веси ле, что ти днесь хощеть быти”. Он же рече: “Чюдеса велика створю”. Глеб же, выимя топор, ростя и, и паде мертв, и людье разидошася. Он же погыбе душею и телом, предавъся диаволу»[171].

Данный текст является частью помещенного в одной годовой статье сводного повествования о волхвах, которое читается как в ПВЛ 10-х гг. XII в., так и в НПЛмл., между известиями о княжеских междоусобицах 1071 г. и переносом мощей святых Бориса и Глеба в 1072 г. Этот сводный текст включает в себя: 1) сообщение о появлении волхва в Киеве, его прорицаниях, иисчезновении; 2) пространный рассказ о восстании ярославских волхвов «в Ростовьстей области» и его подавлении княжеским дружинником Янем Вышатичем; 3) притча о посещении неким новгородцем чудского волхва; 4) общее рассуждение о бесах; 5) рассказ о восстании во главе с волхвом в Новгороде. Хронология отраженных в летописном сообщении событий, причины новгородского мятежа и его религиозно-идейное содержание остаются до настоящего времени вопросами мало проясненными.

В летописной статье 6579 г., как впервые отметил А. А. Шахматов[172], время отраженных в ней событий, связанных с волхвами, указано довольно неопределенно («в си же времена», «бывши бо единою скудости в Ростовьстей области», «в си бо времена, в лета си», «сице бе волхв встал при Глебе Новегороде»). Следует согласиться с В. А. Кучкиным, что «летописная статья 1071 г... явно искусственно объединяет известия не только разного происхождения, но, по-видимому, и разных годов»[173].

По словам летописца, новгородское восстание произошло «при Глебе», что, очевидно, служит указанием на тот период прошлого, когда сын Святослава княжил в Новгороде (1069–1077/78 гг.); следовательно, рассказ был записан после изгнания и гибели Глеба в 1078 г. Поскольку нет никаких оснований полагать, что рассказ о новгородском волхве был записан сразу или в ближайшее время после описанных в нем событий, довольно продолжительное время он существовал в устной форме. В данном рассказе хорошо заметно отражение княжеско-дружинной идеологии того времени: религиозно окрашенная идея верности дружины князю, своеобразное сочетание религиозных и милитаристских элементов, порожденное в том числе агрессивностью нехристианского окружения, христианизация населения и защита Церкви как задача военно-служилого сословия[174]; к этой военно-служилой среде, очевидно, и восходит устная основа повествования. Нельзя исключать даже, что печерский летописец опирался на рассказ самого Глеба Святославича[175]. В Киево-Печерском монастыре этого князя хорошо знали и любили[176]. Глеб был в этой обители с отцом Святославом Ярославичем в начале мая 1074 г., посетив умирающего игумена прп. Феодосия, который поручил киевскому князю попечение о монастыре[177].

Впрочем, не менее вероятно, что источником летописцу послужил рассказ Яня Вышатича – киевского дружинника, служившего Святославу Ярославичу. Во всяком случае, несомненно, что к самому Яню восходят сведения о ростово-белозерских волхвах, поскольку на Яня как на своего информатора печерский летописец под 1106 г. указывает напрямую[178]. Вполне возможно, что какое-то время он или входил в дружину его сына Глеба, или же общался с самим Глебом или его дружинниками. А. А. Шахматов высказал гипотезу о появлении повествования о волхвах в связи с составлением киево-печерской редакции Древнейшего свода – свода иеромонаха Никона начала 70-х гг. XI в.; это мнение поддержали последующие исследователи[179]. Однако В. А. Кучкин обосновал, что Янь Вышатич ездил на Белоозеро из Киева, когда Святослав Ярославич, упоминаемый в рассказе о ярославских волхвах как действующий правитель, был киевским князем[180] (не раньше конца марта – начала апреля 1073 г. и не позже 27 декабря 1076 г.), и с помощью данных дендрохронологии датировал поездку Яня осенью 1073 г. – весной 1074 г.[181] Это обстоятельство, как и хронологическая отсылка летописца ко времени княжения Глеба, ставит под сомнение включение данного повествования в «свод Никона»[182].

Среди современных исследователей летописания в последние годы возобладало мнение, что Янь Вышатич был информантом только составителя киевского Начального свода начала 90-х гг. XI в. (и его анналистического продолжения)[183]. Учитывая то, что большая часть сводного повествования о волхвах восходит к рассказу Яня, оно вместе с текстом о новгородском волхве, скорее всего, появилось впервые именно в Начальном своде[184].

По А. А. Гиппиусу, в Новгородскую владычную летопись интересующий нас рассказ попал вместе с другими статьями за 6553–6582 гг., только в 1160-х гг.[185] Исследование Т. В. Гимона показало возможность того, что это произошло уже в конце XI в., когда рукопись Начального свода 1093 г. попала в Новгород, где около 1095 г. был составлен 1-й новгородский свод[186]; тогда же, по всей видимости, в повествование попало имя епископа Феодора.

В отличие от инспирированных волхвами волнений в Ростово-Суздальской земле и Белозерье событиям в Новгороде в трудах историков уделялось меньшее внимание, они до последнего времени находились как бы «в тени» более пространного рассказа, восходящего к Яну Вышатичу. Действительно, повествование о волхвах «Ростовьстей области» содержит описание загадочных ритуальных практик и отражает в пересказе то ли мифологию и обычаи финно-угорских народов[187], то ли известные церковному книжнику богомильские верования[188]. Рассказ же о Глебе и волхве, как казалось, более прост по своей структуре и ясен по содержанию, поэтому по отношению к нему преобладал не аналитический, а иллюстративный подход. Он обычно использовался для подкрепления 2 тезисов, получивших распространение в советской историографии: во-первых, о чуждости основной массы горожан даже во 2-й половине XI в. навязываемому господствующим классом христианству, а во-вторых, об ожесточенной классовой борьбе посадского люда с церковными и светскими феодалами уже в XI в.[189].

Несколько иную точку зрения изложил И. Я. Фроянов. В соответствии со своей концепцией он не видел здесь классового конфликта и полагал, что в данном случае перед нами столкновение всей городской общины Новгорода с князем и епископом, присланными из Киева[190]. Движение, возглавленное волхвом, он рассматривал как чисто языческое, вплоть до усмотрения в намерениях восставших принести епископа Феодора в жертву языческим богам (следует отметить, что если в более ранних работах симпатия исследователя всецело на стороне антицерковного восстания, то в последних трудах ученого оценка изменилась прямо противоположную, как и общая оценка Крещения Руси и его последствий).

Следует отметить, что иногда, особенно в обобщающих трудах, черты одного указанного в летописи регионального движения волхвов могут относиться учеными к другому мятежу; вообще, имеется определенная историографическая тенденция не разделять эти движения по их «идеологическим установкам», что, конечно, несколько упрощает задачу реконструкции «учения волхвов», единство которого априори представляется ряду ученых исторически реальным. Так, исследователь древнерусской философской мысли В. В. Мильков рассматривает движение волхвов («представителей жреческого сословия») как единое и имеющее общую дуалистическую «идеологию язычества»[191]. Такой подход представляется не вполне оправданным, поскольку для летописца явления волхвов выстраиваются в один ряд исключительно по причине демонстрации ими «бесовской силы», но он не рассматривает эти движения как синхронные и представляющие единую политическую или религиозную силу общерусского значения. Научное обоснование единства движения древнерусских прорицателей и колдунов, по сути, отсутствует, кроме указания на присущий большинству рассказов мотив прорицания и общего обозначения предводителей бунтовщиков как «волхвов», чего, однако, явно недостаточно для утверждения об их идеологическом единстве. Как справедливо отмечает А. А. Гиппиус, «исследователи не всегда учитывают, что имеют дело не с достоверным описанием подлинных религиозных представлений волхвов, а с их тенденциозным изображением в летописях… Странная помесь язычника с еретиком, которую представляют собой летописные волхвы, характеризует поэтому не столько действительное содержание их учения, сколько условную маску идеологического противника, созданную в целях и для удобства ее разоблачения»[192].

В любом случае, большинство исследователей считает летописный рассказ о Глебе и волхве свидетельством непрочности христианской веры в массе древнерусского населения. В современной историографии лишь В. Я. Петрухин отказывается видеть в рассказах о волхвах свидетельство столкновения молодого русского христианства с присущим народу язычеством[193]. По мнению исследователя, «по сути, это движение (волхвов.– М. П.), можно считать если не “еретическим”… то по своей форме соответствующим новому учению о последних временах, библейским чудесам и пророчествам, то есть движением, возникшим под прямым воздействием христианства»[194].

П. В. Лукин, исследовавший сюжет о Глебе и волхве в связи с изучением вечевых собраний, полемизирует с трактовкой В. Я. Петрухина и усматривает определенный параллелизм между новгородским мятежом и волнениями в поморском Щецине, направленными против миссионерской деятельности епископа Оттона Бамбергского в 1128 г., крестившего ранее щецинцев в 1125 г. Там народ против Церкви пытался настроить жрец языческой религии, выдававший себя за одного из местных богов[195]. Но делает ли факт недавнего крещения поморян ситуацию в Щецине близким подобием религиозному состоянию новгородского общества при Феодоре и Глебе? Наблюдения П. В. Лукина по проблеме новгородского веча XI в. убедительны, но приведенные им поморские параллели в качестве объяснительной модели по отношению к религиозной составляющей новгородских событий, на мой взгляд, не вполне подходят. К 70-м годам XI в. Новгород был крещен (официально принял православие) уже около 80 лет, процесс христианизации населения города затронул не одно поколение, с 1030-х гг. велось обучение новгородцев грамоте по церковным книгам, что не могло не сопровождаться внедрением христианского мировоззрения, около 20 лет существовал каменный кафедральный собор; следует полагать, что к этому времени и духовенство состояло в основном из местных жителей. Поэтому аналогия, предложенная Лукиным, в данном случае не прямая и на Руси, в отличие от Поморья, помимо иных конкретно-исторических обстоятельств, следует предполагать более сложное соотношение мировоззрений участников описанных летописцем событий.

Учитывая позднейшую запись рассказа о новгородском восстании, произведенную явно не по горячим следам, а на основе устного рассказа, необходимо остановиться на возможности литературных влияний при его составлении, тем более что использование переводных памятников, в том числе хроник, в работе составителей ранних русских сводов является общепринятым и хорошо изученным фактом[196]. Е. Г. Водолазкин отметил, что летописные повествования о волхвах имеют общий с Хроникой Георгия Амартола тезис о неспособности волхвов предсказывать будущее[197]. Славянский перевод этой Хроники широко привлекался летописцами XI–XII вв. в полном виде или в виде фрагментов в составе хронографических компиляций.

Один возможный источник рассказа о новгородском волхве, кажется, не был до сих пор отмечен в историографии. А именно, у Амартола говорится, что «Февда, в Деяних апостольскых поминаемый блазнитель, повинуя к себе многыя, рече: “Аз пресеку Иердана и проити створю людем”. И сим сгрешив, убьен бысть и все сущии с нимь»[198]. Это сообщение имеет параллель в речи фарисея Гамалиила в Синедрионе, приведенной апостолом Лукой (Деян. 5, 36); в ней говорится о движении Февды, выдававшего себя «за кого-то великого» (за «кого-то великого», согласно «Деяниям апостолов», выдавал себя и Симон Волхв – Деян. 8, 9) как о недавнем событии, и о примерно 400 его сторонниках, которые «рассеялись и исчезли» после его убийства.

Сообщение Амартола в большей степени, однако, восходит к повествованию Иосифа Флавия в «Иудейских древностях» (Кн. XX, гл. 5, 1), сочинению, по-видимому, неизвестному в Древней Руси (в отличие от другого труда античного историка, «Иудейской войны»): «Во время наместничества Фада в Иудее (Куспий Фад был римским наместником в 44 – около 46 г. н. э.– М. П.), некий Февда, обманщик, уговорил большую массу народа забрать с собой все имущество и пойти за ним, Февдой, к реке Иордан. Он выдавал себя за пророка и уверял, что прикажет реке расступиться и без труда пропустить их. Этими словами он многих ввел в заблуждение. Однако Фад не допустил их безумия. Он выслал против них отряд конницы, которая неожиданно нагрянула на них, многих из них перебила и многих захватила живьем. Остервенившись, воины отрубили самому Февде голову и повезли ее в Иерусалим»[199]. Как показал П. В. Лукин, анализируя летописный рассказ о «языческой реформе» Владимира Святославича, «скрытые амартолизмы» имелись в начальном летописании на этапе составления «свода Никона» 70-х гг. XI в., а «последующие летописцы использовали иные, более простые техники работы со своими источниками», их тексты были лишены «аллюзий на переводные с греческого тексты, мастерски вплетенных в ткань собственного повествования»[200]. Рассказ о новгородском волхве, однако, относится, как уже говорилось выше, к Начальному своду 90-х гг. XI в., когда Хроника Амартола также, как показывает приведенный выше пример, могла привлекаться летописцем[201].

Хождение по водам упоминается и в тексте, непосредственно предшествующем рассказу о новгородском восстании: «Сице творяше Аньний и Мамъврий, волъшвеньемь чюдеса творяшет а противу Моисиови, но вскоре не възмогоста противуМоисиови, но и Куноп творяше мечтанье бесовьско, яко и по водам ходити (курсив мой.– М. П.), и ина мечтанья творяше, бесом лстим, на погубу собе и инем»[202]. Упоминание некоего «Кунопа» (ср. в Лавр. «Конобъ») следует, скорее всего, понимать не как имя собственное, а ошибку одного из первых переписчиков летописи: это вполне может быть испорченное слово «кобь», т. е. гадание[203], которое не вносит искажения в общий смысл и построение текста («но и кобь творяше, мечтанье бесовьско»). Источник этого фрагмента апокрифический (с волхвами Валаамом и его сыновьями Еносом/Аносом/Аннием и Акрисом/Амбрием/Амврием, или только с последними, Моисей состязается перед фараоном)[204], однако о хождении по водам в нем не сообщается, что заставляет предполагать принадлежность рассказа о Глебе и предшествующего фрагмента одному автору[205].

Исходя из относительно скудных данных летописного рассказа и принимая во внимание несомненное наличие в нем не только устной основы, но и литературных реминисценций, попытаемся восстановить картину событий. Вопрос о времени новгородского мятежа остается дискуссионным. Сводный летописный текст не дает оснований полагать, что все указанные в ней события происходили в один год. В историографии, тем не менее, немногие исследователи пытались дать независимую от летописной хронологии датировку новгородского мятежа. А. А. Шахматов предложил самую раннюю датировку волнений под предводительством волхвов, предположив, что все они имели место в 1064/65 г.[206] Н. Н. Воронин полагал, что Глеб прибыл на княжение в восставший город в 1066 г.[207], что, безусловно, ошибочно, поскольку в указанном году княжил еще Мстислав, а епископом был Стефан. В. В. Мавродин также датировал восстание ранним периодом княжения Глеба, неверно определяя его начало 1066–1069 гг.[208] О. М. Рапов отнес новгородский мятеж к 1069 г., до 23 октября (битва на Гзени); по мнению исследователя, это было вызвано длительным отсутствием в городе твердой епископской и княжеской власти после разорения города Всеславом, что привело к оживлению языческих верований[209]. Б. А. Рыбаков датировал восстание в Новгороде во главе с волхвом 1069–1070 гг., но без какого-либо обоснования[210].

И. Я. Фроянов предположил одновременность языческих волнений в Новгороде и «Ростовской области», где они, по летописным сведениям, были связаны с неурожаем и голодом («скудостью»). При этом исследователь опирался на дендрохронологические изыскания Б. А. Колчина и Н. Б. Черных, согласно которым, действительно, можно усмотреть совпадение угнетения колец деревьев Белоозера и Новгородчины. Фроянов предложил по аналогии с ярославско-белозерскими событиями видеть причину волнений в Новгороде в недороде, который имел место на Новгородчине в 1075 г., и отнес движение волхвов в Новгороде и «от Ярославля» к 1076 г.[211] Однако убеждение в одновременности событий в Новгороде и Северо-Восточной Руси, а также в голоде как причине новгородского мятежа являются ничем не подтверждаемыми догадками историка. Кроме того, дендрошкала по Новгороду и Пскову XI в. демонстрирует угнетение годовых колец деревьев не только в 1075 г., но и, например, в начале 1070-х гг.[212]. Поэтому, даже если принимать версию о климатическом факторе как движущей причине мятежа в на берегах Волхва, ничто не мешает предположению о том, что он произошел до середины 1070-х гг.

Как отмечал еще О. М. Рапов, к 1077 г. церковная организация в Новгороде благодаря усилиям Феодора и Глеба должна была только укрепиться[213] (никаких открытых антицерковных массовых выступлений после конца 1070-х гг. в Новгороде неизвестно). Наконец, подавление мятежа, несомненно, должно было способствовать укреплению власти и авторитета Глеба и его изгнание в самое ближайшее время после 1077–1078 гг. представляется маловероятным. Поэтому больше оснований имеется у точки зрения, что восстание случилось в самом начале княжения Глеба и епископства Феодора. Как говорилось выше, их прибытие в Новгород из Киева в 1069 г. (не исключено, что одновременное) случилось после более чем годичного отсутствия княжеской и епископской власти в разоренном Всеславом Полоцким городе, посреди которого стоял оскверненный собор св. Софии. Ситуация безвластия, вызванная в том числе и неурядицами в самом Киеве, конечно, создавала благоприятную почву для появления таких народных вождей, как тот, что был назван летописцем волхвом: вполне вероятно, что в период отсутствия в Новгороде легитимных представителей центральной власти он претендовал не только на религиозные, но и на политические полномочия.

Распространенное в историографии убеждение, что летописные «волхвы» – языческие жрецы («служители языческого культа»), утвердилось в историографии благодаря главным образом Б. А. Рыбакову, считавшему термины «жрец» и «волхв» применительно к Руси XI–XIII вв. практически синонимами[214]. В летописном рассказе о волхвах, мы, однако, не видим типичных жреческих действий – гаданий и жертвоприношений языческим богам, что заставляет сомневаться в таком их определении[215]. Во всяком случае, новгородский волхв претендует на собственное чудотворение (а не на умилостивление богов как подателей тех или иных благ) и на прозрение будущего без использования мантических практик[216], тем самым претендуя на исключительный религиозный статус носителя некоего откровения.

В начальной части рассказа о новгородском волхве выделяются 3 фразы, которыми летописец характеризует волхва, ссылаясь на его собственные слова. Во-первых, народный предводитель «глаголашеть бо людем, творяся яко бог (Бог? – М. П.)». Во-вторых, он «много прельсти, мало не всего града; глаголашеть бо, яко “проведевся”». Наконец, в-третьих, он «хуляшеть веру крестияньску; и тако глаголаше, яко “преиду по Волхову пред всеми людьми”».

По мнению В. Я. Петрухина, «чудо… которое обещал сотворить новгородский волхв, очевидно, претендует на повторение евангельского хождения по водам»[217]. Вполне вероятно, что для автора повествования это действительно так, особенно если учесть претензии волхва на божественность («творяся акы б/Бог») и если отказаться от его априорного определения как языческого жреца. Следует отметить, что в позднее Средневековье «хождение по воде» воспринималось в устной и агиографической традиции Русского Севера как чудесное свойство целого ряда святых[218]. Поэтому есть основания полагать, что волхв характеризуется в данном фрагменте как лжесвятой, претендующий на то, чтобы быть равным в своих чудесах самому Христу («творяся акы Бог»), или даже лже-Христос. В этом, видимо, и заключалась суть хуления им христианской веры. Если такая претензия имела место в действительности, волхв, без сомнения, должен был знать евангельское повествование и быть, таким образом, некоторым образом причастным к христианской культуре, что для Новгорода 3-й четверти XI в. совсем не удивительно.

Выше говорилось, что данный фрагмент мог иметь литературное происхождение. Его предполагаемое включение в летописный рассказ служит общей цели повествователя – показать истинное лицо волхва как врага христианства, действующего с помощью бесовской силы. Поскольку хождение по водам лишено материальной прагматической выгоды, к которой стремятся обычные кудесники, слова, вложенные ему в уста летописцем (повторю, мы не знаем, произносил ли волхв их в действительности) означают намерение путем осуществления этого чуда упрочить свою власть над поверившим ему народом. В любом случае, несомненным фактом является высокое самомнение народного вождя, претендующего на сотворение многочисленных чудес, в том числе на провидение будущего.

Употребление волхвом в летописном изложении слова «чудеса», как и его претензия на хождение по водам, – безусловные знаки знакомства с христианским учением (как говорилось выше, в народном сознании это были функции святых). Неотмеченной в качестве своеобразной параллели летописному рассказу о новгородском волхве остается запись новгородского священника Упыря Лихого, подписавшегося своим мирским именем 1047 г. в переписанной им рукописи библейских пророческих книг, где, в частности, говорится: «Велика бо чудеса написаша нам сии пророци в сих книгах»[219]. Волхв же, напомню, заявил князю Глебу: «Провиде вся… чюдеса велика створю». Он, таким образом, мог восприниматься народом не как языческий жрец или могущественный колдун, а как человек, стоящий в особой связи с божеством, и потому способный творить чудеса, а Церковью – как лжесвятой и лжепророк[220].

Подобная трактовка не покажется надуманной, если принять во внимание некоторые особенности народных религиозных движений Западной Европы, известных по раннесредневековым источникам[221]. А именно, во Франкском королевстве VI–VIII вв. отмечен факт появления самозваных пророков в качестве живых святых, способных творить чудеса, имевших при этом широкую поддержку среди простого народа. В отличие от раннесредневековых святых, канонизированных католической Церковью, которые зачастую происходили из знатных родов, лжесвятые, как правило, являлись выходцами из низов общества. По характеристике А. Я. Гуревича, это были «религиозные вожаки-пророки, мессии, которые разделяют с породившей их средой ее резко меняющиеся и неустойчивые настроения, смешанные и путаные верования и смутные искания истины и справедливости»[222]. Они проповедовали «амбивалентное гротескное мировоззрение, существенно отличавшееся от проповедуемого Церковью учения» и «особенно часто появлялись в тяжелые времена, когда царили голод, разруха, анархия»[223].

В рассказах о них мы встречаем ряд типологических параллелей с интересующими нас новгородскими событиями. Во-первых, перед нами предстает общество, христианизация которого началась относительно недавно (Галлия 80-х–90-х гг. VI в. и Германия 40-х гг. VIII в.). В то же время население являлось крещеным не в первом поколении, что, безусловно, не могли не учитывать претенденты на роль народных религиозных вождей (так, один из них, Альдеберт, вступивший в конфликт со св. Бонифацием, был даже священником).

Во-вторых, это вера как самих лжепророков, так и их последователей в то, что они способны творить чудеса и предсказывать будущее («самозванный святой – прежде всего чудотворец»[224]). С точки зрения церковных обличителей, они были колдунами, одержимыми нечистой силой[225].

В-третьих, эти религиозные вожди зачастую выдавали себя за какую-либо значительную личность[226], как правило, за явившегося народу святого. Но некоторые из них осмеливались объявить себя самим Христом (об одном из таких лже-Христов, предсказывавшим будущее с помощью дьявольского дара, пишет Григорий Турский (X, 25 (591 г.))[227]; ср. «творяся акы Бог»).

В-четвертых, это «антиавторитарная», противоиерархическая направленность их проповеди[228]; новые религиозные вожди не признавали авторитет Церкви и зачастую были агрессивно настроены по отношению к церковным иерархам (ср. «побити/погубити епископа»)[229].

Рассказ о новгородском волхве записан, как говорилось выше, в Киеве и, по всей видимости, отражает определенное предубеждение печерского летописца по отношению к новгородцам. Действительно, из текста следует, что жители города на Волхове готовы были с легкостью отречься от истинной веры («людье все идоша за волхва», «всияша ему веру»). В той же статье летописец отмечает, что в Киеве явление волхва, также претендующего на знание будущего, не имело такого всеобщего успеха у киевлян, и кудесник был вынужден бежать из города («его же невегласи послушаху, вернии же смеяхуться.... В едину нощь бысть без вести»[230]). Собственно, такого же рода тенденциозное отношение демонстрирует и рассказ той же статьи о новгородце и чудском «кудеснике». К финно-угорском шаману (он «лежа оцепенев, и шибе им бес») явился некий новгородец, «хотя волхвованья от него». Однако крест, бывший на новгородце, мешал камланию; из дальнейшего диалога для читателя должно было стать очевидным, что чудские боги – не кто иные, как бесы[231] (а новгородцы, таким образом, склонны к служению им).

Итак, киевский летописец представляет дело так, что противостоящие стороны во время новгородского мятежа представляли «люди» (т. е. все свободное мужское население города), называемые также «народом», и епископ с князем и дружиной. В начале повествования, между тем, сказано, что волхв «много прельсти, мало не всего града». Это оговорка представляется существенной. Исходя из факта ее наличия в летописном тексте, можно предположить, что, как и при аналогичном случае в Киеве, волхва поддержала пусть большая, но все же часть городского населения, так как князя и его дружину к горожанам-«людям», летописец, конечно, отнести не мог[232].

Об отсутствии единодушия среди новгородцев косвенно свидетельствует тот факт, что впоследствии Глеб был изгнан из Новгорода. При изгнании князей новгородцы, как правило, действовали сообща, выражая общую позицию (так называемый принцип «единачества»). Тем более это следует предполагать для XI в., когда в Новгороде еще не сложилась традиция территориального соперничества, связанного с определенными боярскими кланами. Если при мятеже расклад сил был такой же – князь и дружина с одной стороны, все новгородцы с другой, – остается непонятным неуспех антиепископского выступления горожан, ставшего и антикняжеским, ведь новгородцы, как показали дальнейшие события, имели достаточно сил, чтобы навязать князю свою волю.

Тем не менее угроза представителям светской и церковной властей была вполне реальна. То, что значительная часть горожан противостояла дружине – профессиональным воинам[233], и некоторое время (возможно, долгое) между ними сохранялось равновесие, указывает на то, что горожане также были вооружены (вооружение новгородцев во время внутренних политических конфликтов хорошо известно по более позднему времени).

Возбужденная волхвом толпа хотела «погубити (Ипат.: «победити»; НПЛмл. «побити») епископа». В этой ситуации, если верить летописному рассказу, поведение Новгородского владыки Феодора было поистине героическим. Взяв в руки крест и облекшись в ризы, он (несомненно, вместе с клиросом Софийского собора, который впервые упоминается под 1060 г.[234]) «ста перед народом». Выход епископа к народу вне церкви в ризах и с крестом – акт попрания бесовской силы силой креста[235] позднее отмечается в новгородском летописании именно во время городских междоусобиц (согласно Новгородской четвертой летописи, Феодор встал даже «посреди народа»[236], что, впрочем, скорее всего, отражает позднейшую практику примирения враждующих сторон).

Волхв собирался совершить свои действия «пред всеми», т. е. публично продемонстрировать свое могущество, однако не устоял перед убийственным, в прямом и переносном смыслах, аргументом князя Глеба[237].

Новгородский волхв, по всей видимости, был религиозно-политическим лидером, объединившим значительную часть новгородцев в условиях вакуума власти. Его публичное убийство Глебом, продемонстрировавшее всю необоснованность претензий волхва на прозрение будущего и совершение чудес, способствовало быстрому духовному отрезвлению новгородцев. Следует отметить и мужественное поведение во время волнений епископа Феодора, что не могло не быть оценено горожанами. Наиболее вероятна датировка данного события 1069-м г.; летописный рассказ о битве 23 октября этого года на Гзени, в ходе которой был разгромлен пытавшийся захватить город на Волхове Всеслав Брячиславич, демонстрирует уже полное единство новгородцев со своими князем и епископом.

 


© Печников М. В., 2015

Благодарю за прочтение предварительного текста статьи и ценные замечания Ю. А. Артамонова и П. В. Лукина.

 

[1]Новгородская первая летопись. М.; Л., 1950 (далее – НПЛ). С. 29–30, 216. См.: Печников М. В.Новгородцы и кафедра Св. Софии в середине XII–XIII в. // Средневековая Русь. Вып. 9. М., 2011. С. 7–46.

[2]Основополагающими для современного понимания начальных этапов истории новгородского летописания являются труды А. А. Гиппиуса и Т. В. Гимона (Гиппиус А. А. К истории сложения текста Новгородской первой летописи // Новгородский исторический сборник (далее – НИС). Вып. 6(16). СПб., 1997. С. 3–72; он же. К характеристике новгородского владычного летописания XII–XIV вв. // Великий Новгород в истории средневековой Европы: К 70-летию В. Л. Янина. М., 1999. С. 345–364; он же. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X вв.: археологическая панорама. М.; Вологда, 2012. С. 37–62; Гимон Т. В.Как велась новгородская погодная летопись в XII веке? // Древнейшие государства Восточной Европы (далее – ДГВЕ), 2003 г. М., 2005. С. 316–252; он же. События XI – начала XII в. в новгородских летописях и перечнях // ДГВЕ, 2010 г. М., 2012. С. 584–701; и др.).

[3]Текст за период XI – 1-й половины XII в.: «А се новгородчкыи архиепископы: пръвыи архиепископ Новгородьскыи Аким Корсунянин, Лука, Стефан, Федор, Герман, Никита, Иван Попиан, тъседив 20 лет, отвержеся архиепискупьи; Нифонт» (НПЛ. С. 163).

[4]Она читается, в частности, среди статей, предшествующих Комиссионному списку НПЛмл.: «А се Новгородскыи епископы. Аким Корсунянин бе в иепископстве лета 42; и бе в его место ученик его Ефрем, иже нас учаше. Лука Жидята бысть епископом лет 23; положен за святою Софьею в Новегороде; а преставися, едя с Киева, на Копысе, октоврия месяця в 15. А Стефана в Киеве свои холопе удавишя; бе в иепископьи 8 лет. А Феодора свои пес уяде и с того умре; бе в епископьи лет 9. А Герман преставися в Киеве; бе епископом 18 лет. А Никита преставися месяца генуаря в 30, и положен бысть в Новегороде, в святеи Софии, в пределе святую праведнику Акима и Анны; бе в иепископьи 13 лет. Иван Попьян, седев 20 лет, отвержеся архиепископья; сего не поминают. А Нифонт преставися в Печерьском манастыре, априля в 21; бе епископом 25 лет» (НПЛ. С. 473). Т. В. Гимон опубликовал пространную редакцию по Новороссийскому списку Новгородской четвертой летописи (70–80-х гг. XV в.), содержащему, согласно исследователю, наиболее древний текст; он, однако, не имеет за рассматриваемый здесь период каких-либо существенных отличий от текста Комиссионного списка (Гимон Т. В. Историописание раннесредневековой Англии и Древней Руси: Сравнительное исследование. М., 2012. С. 598–599; он же.События XI – начала XII в… С. 607–608).

[5] А. С. Хорошев, первый исследователь, посвятивший специальную работу спискам Новгородских владык, обосновал, что ранней их редакцией следует считать именно пространную, составленную в первоначальном виде, по его мнению, между 1325 и 1352 гг. (после кончины архиепископа Давида, но до смерти Василия Калики, которая в тексте не указана) (Хорошев А. С. Летописные списки Новгородских владык // НИС. Вып. 2(12). Л., 1984. С. 127–132). В Комиссионном списке 40-х гг. XV в. перечень был, согласно исследователю, пополнен вплоть до начала XV в. включительно и представляет собой 2-й извод памятника). Среди современных исследователей получила преобладание точка зрения о довольно раннем происхождении начальной части пространной редакции. С. М. Михеев допускает составление списков первых епископов и князей Новгорода уже в конце 1070-х гг., при епископе Германе (Михеев С. М. Кто писал «Повесть временных лет»? М., 2011. С. 131–133). По Т. В. Гимону, первоначальный список Новгородских владык был составлен между 1095 и 1106 гг., одновременно с первым новгородским летописным сводом (Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 606–613, 686). К близкому времени, а именно к 1117 г., относил первоначальную редакцию перечня («летописи Новгородских владык») М. Х. Алешковский (Алешковский М. Х. Повесть временных лет: Судьба литературного произведения в Древней Руси. М., 1971. С. 119–120).

[6] См. энциклопедические очерки о нем: Хорошев А. С. Иоаким Корсунянин // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 224; Творогов О. В. Иоаким // Словарь книжников и книжности Древней Руси (далее – СККДР). Вып. 1. Л., 1987. С. 204–206; Карпов А. Ю., Э. П. Р. Иоаким Корсунянин, еп[ископ] // Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010.С. 133–134.

[7] НПЛ. С. 159–160.

[8] Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 42. М., 2002. С. 55. См. также: Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. М., 2000. С. 90–91; Т. 6. Вып. 1. М., 2000. Стб. 105–106.

[9] Некоторые историки настаивают на достоверности рассказа так называемой Иоакимовской летописи о насильственном крещении Новгорода киевским воеводой Добрыней и тысяцким князя Владимира Путятой (см.: Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. Л., 1962. С. 112–113). По мнению исследователей, сообщение «Иоакимовской летописи» подтверждается археологическими данными, а именно следами большого пожара 989–990 гг. в Неревском конце Новгорода (Янин В. Л. Летописные рассказы о крещении новгородцев: О возможном источнике Иоакимовской летописи // Русский город: Исследования и материалы. Вып. 7. М., 1984. С. 40–56; он же. Средневековый Новгород: очерки археологии и истории. М., 2004. С. 130–143; Рапов О. М. Русская Церковь в IX – первой трети XII в.: Принятие христианства. М., 1988. С. 257–274; Мусин А. Е. Христианизация Новгородской земли в IX–XIV вв.: Погребальный обряд и христианские древности. СПб., 2002. С. 97; Азбелев С. Н. К изучению Иоакимовской летописи // НИС. 2003. Вып. 9(19). С. 17; он же. Устная история в памятниках Новгорода и Новгородской земли. СПб., 2007. С. 22–24). Это мнение следует отвести из-за безусловно доказанного очень позднего происхождения «Иоакимовской летописи» (подделки под летопись, произведенной в 1-й половине XVIII в. см., например: Толочко А. П. «История Российская» Василия Татищева: Источники и известия. М.; Киев, 2005. С. 196–245; там же историография вопроса). Не более достоверен и уникальный рассказ Никоновской летописи (митрополичьего свода 20-х гг. XVI в.), согласно которому Новгород крестил при Патриархе Фотии (жившем, как известно, веком ранее) сам Киевский митрополит Михаил (на самом деле, фигура легендарная и ранним источникам неизвестная) вместе с Иоакимом и дядей князя Владимира Добрыней; впрочем, через одну годовую статью приводится и рассказ о свержении Перуна Иоакимом, который был хиротонисан уже другим митрополитом – Леонтом, также легендарным лицом (ПСРЛ. Т. 9. М., 2000. С. 63–65).

[10] Шахматов А. А.Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 213–214.

[11] Янин В. Л. Средневековый Новгород... С. 130–134.

[12] См.: Гиппиус А. А.Низвержение кумиров в начальном новгородском летописании: Литературные источники и происхождение текста // Восточная Европа в древности и средневековье: Язычество и монотеизм в процессах политогенеза. XXVI Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто. М., 2014. С. 70–75. Ранее А. А. Гиппиус придерживался мнения о составлении текста НПЛмл. о крещении Новгорода в XII в. (Гиппиус А. А. К истории сложения… С. 58–59).

[13] НПЛ. С. 23, 207; Янин В. Л. Социально-политическая структура Новгорода в свете археологических исследований // НИС. Вып. 1(11). Л., 1982. С. 83. Другие исследователи считают возможным говорить о появлении моста в связи с реконструкцией Детинца в 1116 г., но не ранее (Хорошев А. С., Гордиенко Э. А. Великий Волховский мост // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 112). См. также о результатах подводных археологических исследований последних лет: Troianovskii S. The Great Bridge of Novgorod: Republican history through material evidence // The Materiality of Res Publica: How to do things with publics. Cambridge, 2009. P. 51–95; Трояновский С. В. Великий мост Новгородской республики: Первые итоги археологического изучения // Новгородская земля – Урал – Западная Сибирь в историко-культурном и духовном наследии. Ч. 1. Екатеринбург, 2009. С. 80–101; он же. Великий Новгород: Материальный мир средневековой республики // Что такое республиканская традиция: Сборник статей. СПб., 2009. С. 109–124.

[14] Шахматов А. А. Разыскания… С. 213–214.

[15] См.: Щапов Я. Н. Княжеские уставы и Церковь в Древней Руси XI–XIV вв. М., 1972. С. 73–74, 99, 121–125.

[16] Введенский А. М. Текстологический анализ летописного сказания о крещении Новгорода // Труды Отдела древнерусской литературы / Институт русской литературы РАН (Пушкинский Дом) (далее – ТОДРЛ). Т. 60. СПб., 2009. С. 267–280; он же. Летописное крещение Киева и Новгорода // Русь в IX–X вв. Общество, государство, культура: Тезисы докладов международной конференции. М., 2012. С. 9–12.

[17] См., например, 28-е правило IV Вселенского (Халкидонского) собора (Правила святых Вселенских соборов с толкованиями. М., 1877. С. 244).

[18]Poppe A. Państwo i Kościół na Rusi w XI w. Warszawa, 1968. S. 25–28; Щапов Я. Н.Государство и Церковь в Древней Руси, X–XIII вв. М., 1989. С. 25–29; Подскальски Г. Христианство и богословская литература в Киевской Руси (988–1237 гг.). СПб., 1996. С. 42–48 (в последнем издании обширная библиография вопроса до середины 90-х гг. XX в.). Согласно церковной традиции, опирающейся на сведения Церковного устава князя Владимира (XII–XIII вв.), утвердившейся в XVI в. и повлиявшей на церковную историографию XIX – 1-й половины XX в., первым митрополитом на Руси был Михаил, или, по другим редакциям памятника, Леон (Леонтий). Однако отсутствие упоминаний о таких митрополитах в раннем летописании и содержащееся в указанном Уставе указание на то, что современником князя Владимира был Константинопольский Патриарх Фотий (Древнерусские княжеские уставы XI–XV вв. / Изд. подгот. Я. Н. Щапов. М., 1976. С. 14–15, 16, 18, и др.), живший на самом деле в IX в., заставляет с большой осторожностью отнестись к степени достоверности исторических сведений Устава. А. А. Шахматов и М. Д. Приселков в начале XX в. выдвинули гипотезу, что Киевская митрополия учреждена не ранее 1037 г., под которым в летописи упоминается о каменной «митрополии» – кафедральном соборе Св. Софии, а первым митрополитом был упомянутый под 1039 г. Феопемпт; до этого, с конца X в., Русь входила состав Охридской Патриархии (Шахматов А. А. Разыскания… С. 415–416; Приселков М. Д. Очерки по церковно-политической истории Киевской Руси X–XII вв. Изд. 2. СПб., 2003. С. 49–69 (Изд. 1 – СПб., 1913); см. также: Повесть временных лет. Изд. 2 («Литературные памятники»). М., 1996 (далее – ПВЛ). С. 66–67.) Эта концепция в настоящее время не разделяется большинством ученых. По гипотезе А. В. Поппэ, первым поставленным на Русскую митрополию при императоре Василии II Болгаробойце (976–1025 г.) был Феофилакт, бывший митрополит Севастии, оставивший свою епархию во время мятежа против императора в 987 г. и вскоре переведенный в Киев. Исследователь полагает, что он поначалу был отправлен ко князю Владимиру Святославичу на переговоры, закончившиеся договором с Византией, чем «была создана предпосылка для христианизации Руси» и создания Русской митрополии (Поппэ А. В. Митрополиты и князья Киевской Руси (988–1305 гг.) // Подскальски Г. Указ. соч. С. 447–448). Данное мнение, впрочем, тоже не является общепризнанным (см.: Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси: Древнейшие письменные источники. СПб., 2008. С. 324–326), во всяком случае, приведенные факты не дают твердого основания для утверждения об основании Русской митрополии уже в конце 980-х гг., хотя вполне допускают ее учреждение спустя несколько лет (Там же. С. 328).

[19] НПЛ. С. 167; ПВЛ. С. 56.

[20] ПВЛ. С. 54, 55. Впервые «попы корсунские» упоминаются в «корсунской легенде» о крещении Киева: Там же. С. 52. Анастас Корсунянин только в НПЛмл. в статье 6499 г. назван «ереем», т. е. иереем, священником (НПЛ. С. 165), но это чтение отражает более ранний, чем ПВЛ, текст Начального свода (ср. иное мнение, что указание на иерейство Анастаса – «это домысел новгородского редактора Начального свода»: Гадло А. В. «Корсунские попы» на Руси (Комментарий к летописной статье 6547 года) // Средневековая и новая Россия. К 60-летию профессора И. Я. Фроянова. СПб., 1996. С. 202). Херсонесская архиепископия в X в. имела миссионерские обязанности, возложенные на нее Константинопольской Патриархией (Иванов С. А. Византийское миссионерство. М., 2003. С. 182–183; Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь… С. 305). Возможно, это объясняет фразу НПЛмл. о корсунских епископах, приставленных к Десятинной церкви: «Епископы корсуньскыя пристави служити в неи» (НПЛ. С. 165). Вероятно, новопоставленные архиереи из корсунского духовенства, составлявшего клирос Десятинной церкви, некоторое время проходили необходимую подготовку при митрополии, с тем чтобы затем отправиться на непростое миссионерское служение в разные города Руси, в том числе Новгород. Одновременное пребывание епископов в Киеве вскоре после освящения Десятинной церкви имеет некоторое подтверждение в статье 6504 (996–997) г. в рассказе о совете князя со старцами и епископами по вопросу об уголовных наказаниях.

[21] Подскальски Г.Указ. соч. С. 502–503; Лебедев А. П. Очерки внутренней истории Византийско-восточной Церкви в IX, X и XI вв. СПб., 1998. С. 102.

[22]Согласно позднейшему митрополичьему летописанию (Никоновский свод 20-х гг. XVI в.), в 992 г. были основаны епархии Новгородская, Черниговская, Ростовская, Владимиро-Волынская и Белгородская, а также «и по иным градом епископы (митрополит Леонт. – М. П.) постави» (ПСРЛ. Т. 9. С. 64–65). Однако данные Никоновской летописи о времени основания кафедр и большинство указанных в ней имен первых епископов (за исключением Иоакима Новгородского) не подтверждаются ранним летописанием XI–XII вв. А. Поппэ полагает, что первоначально Русская митрополия включала в себя Белгородскую, Новгородскую, Черниговскую и Полоцкую епископии. По Я. Н. Щапову, одновременно с Киевской митрополией были учреждены только Белгородская и Новгородская епархии; в начале XI в., вероятно, была создана епископия в Турове, а Переяславская и Юрьевская епархии появились только в конце правления Ярослава Мудрого, незадолго до 1054 г.; кафедры в Ростове и Владимире Волынском основаны в 70–80-е гг. XI в. (см.: PoppeA. Pañstwoikociólna Rusiw XI wieku. Warszawa, 1968. S. 152–192; онже. L,organisationdiocésaine de la Russie aux XIe – XIIe siecles // Byzantion. 1971. Т. 40. P. 189–201; он же. Митрополиты и князья Киевской Руси // Подскальски Г. ХриУказ. соч. С. 443–445; Щапов Я. Н. Государство и Церковь… С. 33–48). А. В. Назаренко привлек такой недооцененный прежде источник, как перечень русских епархий в составе списка митрополий Константинопольского Патриархата, составленного в патриаршей канцелярии в правление императора Мануила I Комнина (1143–1180 гг.), обосновав, что 8 из 11 указанных там епископий располагаются в хронологическом порядке их учреждения и что большинство из них возникло при Владимире и Ярославе; учрежденными до начала XI в. исследователь также, опираясь на данный источник, считает Белгородскую, Новгородскую, Черниговскую и Полоцкую епархии (Назаренко А. В. Территориально-политическая организация государства и епархиальная структура Церкви в Древней Руси (конец X – XII в.) // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне: Историко-филологические исследования. М., 2009. С. 185–195).

[23] Н. И. Милютенко допускает поставление Иоакима уже в 989/990 г., полагая, что «если Анну (византийскую невесту князя Владимира.– М. П.) сопровождал митрополит Ефесский Феодор, то он мог рукоположить епископа для Новгорода. В таком случае Херсонский архиепископ мог действовать как миссийный в Южной Руси, а Иоаким, как его собрат, на севере» (Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь... С. 328). Это предположение представляется сомнительным хотя бы потому, что Новгородская кафедра в таком случае являлась бы старшей на Руси, что не могло бы не отразиться в исторической памяти, однако ни один источник такого статуса Новгородской епископии не зафиксировал.

[24] ПВЛ. С. 56.

[25] Там же. С. 55–56.

[26] НПЛ. С. 473.

[27] Ср., однако: Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь... С. 306, 328.

[28]В 1015 г. во время пребывания Ярослава в Новгороде произошли драматические события – кровавые столкновения варягов и новгородцев, получение Ярославом сообщения о смерти своего отца, общегородское вече, на котором новгородцы выступили в поддержку Ярослава в его борьбе за киевский престол (НПЛ. С. 174–175; ПВЛ. С. 62; Лукин П. В. События 1015 г. в Новгороде: К оценке достоверности летописных сообщений // Отечественная история. 2007. № 4. С. 3–20). Под 1018 г. после поражения от войск Болеслава и Святополка на реке Буг Ярослав «убежа с 4-ми мужи Новугороду» (ПВЛ. С. 63; ПСРЛ. Т. 42. С. 61). В 1020 г. Ярослав повелел арестовать новгородского посадника Коснятина и заточить его в Ростове (ПСРЛ. Т. 42. С. 62). В следующем году Новгород захватил полоцкий князь Брячислав, «и по емь новогородци и имениа их, всь полон и скот, поиде к Полотску опять»; спешно вышедший из Киева Ярослав разбил Брячислава и вернул пленных в Новгород (Там же). В 1024 г. Ярослав из Новгорода отправился в Суздальскую землю, узнав о мятеже во главе с волхвами; он вернулся на берега Волхова после произошедшей в том же году битвы с Мстиславом Владимировичем (ПВЛ. С. 64–65; ПСРЛ. Т. 42. С. 63).

[29]Болеслав, уходя из Киева, «Настаса пристави Десятиньнаго ко именью, бебося ему вверил лестью» (ПВЛ. С. 63).Следует отметить, что это не первое предательство Анастаса, упоминаемое в летописях – до этого он изменил Херсонесу во время осады этого города князем Владимиром (НПЛ. С. 150; ПВЛ. С. 49).

[30] Ср. мнение А. В. Гадло, что «десятинный клир не оказал ему (Ярославу.– М. П.) поддержки. Его глава принял сторону врага Ярослава и тем явно скомпрометировал всю корсунскую общину» (Гадло А. В. «Корсунские попы» на Руси… С. 203–204). О недоверии Ярослава Иоакиму по той же причине пишет А. Ю. Карпов (Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. М., 2005. С. 61–63, 274, 284).

[31] «В лето 6506. В Новегороде владыка Аким уряди себе монастырь Десятинный, а Святую Софею заложи дубову конець Пискупли улици, над Вольховом, и сверши ю о двунатцати версех» (ПСРЛ. Т. 16. Вых. ДанныеС. 40; ср.: Новгородские летописи (так называемые Новгородская вторая и Новгородская третья летописи). СПб., 1879. С. 2, 173–174, 181). Эти сведения зачастую с доверием принимаются в историографии (см., например: Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе. С. 14; Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. С. 61).

[32] НПЛ. С. 16, 181. Первое сообщение, по обоснованному мнению Т. В. Гимона, восходит к новгородскому летописанию конца XI в., второе – к летописному своду 60-х гг. XII в. (Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 634–649).

[33] Щапов Я. Н. Государство и Церковь... С. 34.

[34] В одном из уникальных и ранних по происхождению сообщений Синодального списка НПЛ говорится: «В лето 6525. Ярослав иде к Берестию. И заложена бысть Святая София Кыеве» (НПЛ. С. 15). Речь, безусловно, идет о начале строительства нового (видимо, также деревянного) храма Св. Софии, который строился вместо сгоревшего, о чем сообщает в своей хронике современник – Титмар Мерзебургский в 1018 г. (Титмар Мерзебургский. Хроника. М., 2009. С. 177). Когда был построен этот погибший в пожаре первый киевский храм Св. Софии, неизвестно, вполне возможно, что он действительно возник в связи с основанием на Руси митрополии в конце X в. (Щапов Я. Н. Государство и Церковь... С. 25), что, однако, не дает твердых оснований для мнения об одновременном возведении храма с таким посвящением в Новгороде.

[35] НПЛ. С. 473.

[36] См.: Бобров А. Г. Монастырские книжные центры Новгородской республики // Книжные центры Древней Руси: Севернорусские монастыри. СПб., 2001. С. 93; Секретарь Л. А. Десятинный в честь Рождества Пресвятой Богородицы женский монастырь // Православная энциклопедия. Т. 14. М., 2006. С. 456; она же. Монастыри Великого Новгорода и окрестностей. М., 2011. С. 284–285. См. об урочище Десятина: Мусин А. Е. Загадки Дома Святой Софии. СПб., 2013. С. 25 (исследователь связывает название местности с существовавшей здесь с XI в. городской таможней, где налог, согласно нормам церковного Устава Ярослава, собирался в том числе каждую десятую неделю в пользу епископа).

[37] Новгородские летописи. С. 379; Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора: Церковная традиция и историческая критика. М., 1988. С. 58–59 (исследование показало, что в гробницу помещены останки нескольких человек).

[38] Милютенко Н. И. Новгородский свод 1078 г. в составе первой подборки Новгородской Карамзинской летописи // ТОДРЛ. Т. 58. СПб., 2007. С. 586–606; Гиппиус А. А. К реконструкции древнейших этапов истории русского летописания // Древняя Русь и средневековая Европа: Возникновение государств. М., 2012. С. 44–48 (в НК1 отразился составленный новгородцем киевский княжеский свод начала 60-х гг. XI в.); Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 651–678 («древним источником» НК1 был киево-печерский Начальный свод 1090-х гг.).

[39] ПСРЛ. Т. 42. С. 63. См. также в других летописных сводах НСГ: Там же. Т. 4. Вып. 1. С. 113 (Н4); Т. 6. Вып. 1. Стб. 176.

[40]Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 655– 657.

[41]Гиппиус А. А. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X вв.: археологическая панорама. М.; Вологда, 2012. С. 60–62; Гиппиус А. А. К реконструкции древнейших этапов… С. 46–48; «Нѣсть се Олегъ, но святыи Димитрии…»: К атрибуции летописного свода 1060-х гг. // Восточная Европа в древности и средневековье: Экономические основы формирования государства в древности и Средневековье: XXV Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто и памяти чл.-корр. АН СССР А. П. Новосельцева. М., 2013. С. 62–67.

[42]Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. Изд. 2. М., 2004. С. 275.

[43]НПЛ. С. 473.

[44] «И благословен бысть епископом Иоакимом, еже учити люди новопросвещенныя, «понеже Русская земля внове крестися», чтоб мужи и жены веру христианскую твердо держали, а поганския веры не держали и не имели бы; сей, поучив люди 5 лет, святительству же не сподобися» (Новгородские летописи: Так называемые Новгородская вторая и Новгородская третья летописи. СПб., 1879. С. 179–180).

[45] Как отметил А. Поппэ, периоды, когда митрополия оставалась незамещенной, – характерное явление и для последующего периода, о котором летописных сведений по церковной истории гораздо больше: «между 1121 и 1236 гг. Киевская митрополия пустовала в совокупности около 26 лет, так как даже при благоприятных условиях новый митрополит прибывал на место, как правило, не ранее чем через год. Поэтому мы вправе полагать, что на протяжении всей киевской эпохи киевская кафедра была вакантна по меньшей мере полстолетия, что, с одной стороны, ослабляло руководство Русской Церкви, а с другой – указывает на ее внутреннюю силу» (Поппэ А. Митрополиты и князья Киевской Руси // Подскальски Г. Указ. соч. С. 446–447).

[46] По Хронике Титмара Мерзебургского, некий «архиепископ» (как иногда титуловались митрополиты Руси) был в Киеве в 1018 г., он встречал вступившего в Киев польского князя Болеслава в соборе св. Софии, а затем был послан к Ярославу в Новгород на переговоры (Титмар Мерзебургский. Указ. соч. С. 177, 178). Согласно патериковому «Слову о Моисее Угрине», уходя в Польшу, Болеслав увел с собой насильно двух сестер Ярослава и его бояр (Древнерусские патерики: Киево-Печерский патерник. Волоколамский патерик. М., 1999. С. 49). Та же судьба могла постигнуть и митрополита, как, безусловно, виднейшего представителя киевской элиты.

[47] Принципиальным вопросом в истории Русской митрополии является период строительства кафедрального киевского Софийского собора, возведение которого могло быть предпринято, конечно, только при условии активно действующей митрополии. А. Поппэ датирует киевский кафедрал 1037–1046 гг. (Poppe A. The building of the church of St Sophia in Kiev // Journal of Medieval History. 1981. Vol. 7. P. 15–66; Поппэ А. Кто и когда строил каменную Софию в Киеве? // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 2(52). С. 17–24; этой же датировки придерживался Я. Н. Щапов (Щапов Я. Н. Государство и Церковь… С. 23–25). Действительно, в 1036 г., если доверять тексту ПВЛ, каменного Софийского собора в Киеве еще не было, поскольку на его месте («поле вне града») состоялась битва Ярослава с печенегами (ПВЛ. С. 66–67). По С. М. Михееву, мнение которого основывается на эпиграфических данных, каменный кафедральный собор Св. Софии строился в Киеве либо с середины 20-х по середину 30-х гг. XI в.. либо в 1033–1039 гг. (Михеев С. М. Когда был построен Софийский собор в Киеве? // Именослов. История языка. История культуры. М., 2012. С. 231–240). Не исключено, что после окончания в середине 20-х гг. межкняжеской смуты какой-то неизвестный нам по имени митрополит на Русь все же прибыл. Но по совокупности данных последний период возможного строительства собора представляется более вероятным.

[48] ПВЛ. С. 67.

[49] См., например: Поппэ А. Митрополиты и князья Киевской Руси. С. 448–449. А. Поппэ предположил, в частности, что именно «архиепископ» Иоанн I торжественно встречал Болеслава в Киеве в 1018 г., но не взялся объяснить, как он мог уживаться после этого с вернувшим себе Киев Ярославом до середины 30-х гг. XI в.

[50] Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Пг., 1916. С. 17–19, 53–59.

[51] Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне… С. 192–193, 405; он же. Иоанн I, митрополит Киевский // Православная энциклопедия. Т. 23. С. 469–471; см. также: Милютенко Н. И. Святые князья-мученики Борис и Глеб. СПб., 2006. С. 49–54.

[52] См.: Мельникова Е. А. Балтийская политика Ярослава Мудрого // Ярослав Мудрый и его эпоха. М., 2008. С. 78–133.

[53] Там же. С. 125–132; она же. К предыстории Готского двора в Новгороде // История: Дар и долг (Юбилейный сборник в честь А. В. Назаренко). М.; СПб., 2010. С. 186–188. Церковь св. Олава была основана на месте будущего Готского двора, а в честь самого Харальда, скорее всего, получил свое название близлежащий «Гаралдов вымол» – пристань на Торговой стороне, упоминаемая в «Уставе Ярослава о мостех» (60-е гг. XIII в.) (см. также: Хорошкевич А. Л. «Гаралда вымол» // Реализм исторического мышления. Проблемы отечественной истории периода феодализма. М., 1991. С. 250–251).

[54] Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе Новгородской феодальной республики. М., 1980. С. 15, 17–19, 21, 93–95; он же. Лука Жидята // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 279; Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора… С. 57, 70–75, 192; Щапов Я. Н. Государство и Церковь… С. 194, 207.

[55] ПВЛ. С. 66; ПСРЛ. Т. 1. М., 1997. Стб. 150; Т. 2. М., 2000. Стб. 138 (в Ипатьевской летописи поставление Луки ошибочно отнесено к 1034 г.).

[56] ПСРЛ. Т. 42. С. 63; Т. 4. Ч. 1. С. 114; Т. 6. Вып. 1. Стб. 177.

[57] См.: Арнаутова Ю. Е. Инвеститура // Православная энциклопедия. Т. 22. М., 2009. С. 496–501. По сообщению хрониста Адама Бременского, родственник и одно время союзник Ярослава король Англии и Дании Кнут (Кнуд) Великий назначал по своему выбору на датские кафедры англосаксов (Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 52–53; см. также: Мереминский С. Г. Кнуд I Великий // Православная энциклопедия. Т. 36. М., 2014. С. 141).

[58] Флоря Б. Н. Отношения государства и Церкви у восточных и западных славян (эпоха средневековья) // Флоря Б. Н.Исследования по истории Церкви. М., 2007. С. 44–53.

[59] Попадакис А., Мейендорф И., прот. Христианский Восток и возвышение папства: Церковь в 1071–1453 гг. М., 2010. С. 30–46.

[60] И. В. Дергачева предполагает даже, что Лука был учеником Иоакима Корсунянина (Дергачева И. В. Новгородский владыка Лука Жидята и его поучение // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2013. № 3(53). С. 46), что представляется сомнительным, поскольку «корсуняне» не продемонстрировали верность Ярославу в критический для него период и он на них не мог далее полагаться; поставление Луки вместо Ефрема это с очевидностью продемонстрировало. А. С. Хорошев утверждал обратное, но столь же недоказуемое: Лука был киевлянином (Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 17). Наиболее сложная концепция происхождения Луки принадлежит А. Поппэ. Основываясь на концепции о влиянии иноческой традиции Студийского монастыря на Руси XI в., он склонен полагать, что Лука, «согласно косвенным показаниям» летописцев (неясно, впрочем, каким именно), «был русином, новгородцем и к тому же монахом-студитом». Совершенно непонятна источниковая база утверждения польского исследователя, что «Лука был иеромонахом и годами приобретал свои иноческий опыт и необходимое в священстве образование в одном из студийских монастырей в годы патриаршества Алексея Студита, т. е. после 1025 и до 1036 г.», а также что совершивший хиротонию Луки митрополит Феопемпт (что само по себе не является очевидной истиной) также был студитом (Поппэ А. Новгородский епископ Лука–Жидята: К вопросу о студитах на Руси // Висы дружбы: Сборник статей в честь Т. Н. Джаксон. М., 2011. С. 357; см. также: он же. Студиты на Руси: Истоки и начальная история Киево-Печерского монастыря [Ruthenica.Supplementum 3]. Киев, 2011). Сама концепция А. Поппэ о сильном студийском влиянии достаточно уязвима для критики (см.: Артамонов Ю. А. «Гипотеза, выстроенная на гипотезах»: По поводу нового исследования А. Поппэ // Вестник церковной истории. 2013. № 1/2(29/30). С. 361–383).

[61]Как справедливо указывает А. Поппэ, славянское имя Жидислав «состоит из двух членов: жиди – повелительное наклонение ед. ч. 2 л. от глагола жидати и славот слава, со значением «жаждай, ожидай славы, надейся на славу» (Поппэ А. Новгородский епископ Лука-Жидята… С. 357, примеч. 1).

[62] См. краткие обзоры точек зрения: Творогов О. В. Лука Жидята // СККДР. Вып. 1. Л., 1987. С. 251–253; И. П. С.Поучение Луки Жидяты, епископа Новгородского, к братии // Письменные памятники истории Древней Руси. Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания: Аннотированный каталог-справочник / Под ред. Я. Н. Щапова. СПб., 2003. С. 118. Имени Жидята как происходящему от Жидиславотдается предпочтение и в новейших работах: Мусин А. Е. Загадки Дома Святой Софии. С. 24.

[63] Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 333 (предположительное прочтение имени как Жирята или Жирослав в старорусской грамоте № 18 40–70-х гг. XII в.), 368 (новгородская грамота № 879 1-й половины XII в., Жирята), 397 (новгородская грамота № 657, 2-я половина XII в., Жирослав; от этого имени, по А. А. Зализняку, могли быть произведены и другие именные формы, встречающиеся в источниках – Жиръко, Жирочька, Жирошька), 454 (новгородская грамота № 573 60–70-х гг. XII в., Жирослав); Зализняк А. А., Янин В. Л. Берестяные грамоты из раскопок 2005 г. // Вопросы языкознания. 2006. № 3. С. 3 (новгородская грамота № 954, Жирочька). Известен также новгородский посадник Жирослав, занимавший должность в конце 60-х – середине 70-х гг. XII в. (НПЛ. С. 222–224; Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949 (далее – ГВНП). № 29. С. 56; см. также упоминания других знатных новгородцев XII–XIII вв. с таким именем: Там же. С. 43, 45, 86, 87–88, 237, 239, 316, 318). Что касается альтернативного варианта, то от имени Жидислав могли происходить встречающиеся в берестяных грамотах имена Жидена и Жидила (Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 456, 500, 619), но имя Жидята в берестяных грамотах пока не зафиксировано. Отсутствует оно, в том числе в полной форме Жидислав, и в новгородских летописях и актах (лишь один Жидило Жихнович упоминается в псковской грамоте 1266–1291 гг. (ГВНП. № 331. С. 317)).

[64] Ср., однако, мнение А. С. Хорошева, что «Лука был поставлен собором русских епископов по предложению Ярослава», видимо, имеется в виду, что без участия митрополита-грека (Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 18).

[65] ПВЛ. С. 67.

[66] НПЛ. С. 15.

[67] НПЛ. С. 16; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 116.

[68] Гимон Т. В.Происхождение текста Синодального списка Новгородской I летописи за 1017–1115 гг. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 3(37). С. 21–22; он же. События XI – начала XII в… С. 620–641.

[69] НПЛ. С. 15–17. Примерно те же статьи с небольшими изменениями читаются и в НПЛмл., но статья 1039 г. отсутствует, а под 1044 г. добавлено: «Ходи Ярослав на Литву; а на весну же Володимир заложи Новъгород и сдела его» (НПЛ. С. 181).

[70]См., например: Гимон Т. В.События XI – начала XII в… С. 638.

[71] ПВЛ. С. 67; То же в летописях НСГ: ПСРЛ. Т. 42. С. 64. Эта летописная статья, как известно, играла одну из ключевых ролей в реконструкции ранних этапов русского летописания: А. А. Шахматов датировал 1039 г. составление Древнейшего митрополичьего свода (Шахматов А. А. Разыскания… С. 398–420; см. также: Приселков М. Д. История русского летописания XI–XV вв. М., 1996. С. 61–64).

[72] Каргер М. К. Древний Киев. Т. 2. М.; Л., 1961. С. 11; Раппопорт П. А. Русская архитектура X–XIII вв.: Каталог памятников. Л., 1982. С. 7.

[73] См.: Иоаннисян О. М., Елшин Д. Д., Зыков П. Л., Ивакин Г. Ю., Козюба В. К., Комар А. В., Лукомский Ю. В. Десятинная церковь в Киеве (предварительные итоги исследований 2005–2007 гг.) // Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого света. СПб., 2009. С. 335–339; Ёлшин Д. Д. К вопросу о реконструкции первоначального облика Десятинной церкви в Киеве // Славяно-русское ювелирное дело и его истоки. СПб., 2010. С. 363–369.

[74] Шахматов А. А.Разыскания... С. 415; ПВЛ. С. 483.

[75] Мурьянов М. Ф. О летописных статьях 1039 и 1131 гг. // Летописи и хроники, 1973. М., 1974. С. 111–114.

[76] См.: Гадло А. В. «Корсунские попы» на Руси… С. 207–213.

[77] Мусин А. Е. О некоторых особенностях древнерусского богослужения XI–XIII вв. (Церковь Преображения Господня на Нередицком холме в литургическом контексте эпохи) // НИС. Вып. 8(18). СПб., 2000. С. 216, примеч. 4.

[78] Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне… С. 405–406.

[79] НПЛ. С. 19, 203.

[80] См.: Мусин А. Е. О некоторых особенностях древнерусского богослужения. С. 216–219. О венчании «своими попы» новгородского князя Святослава Ольговича вопреки позиции епископа Нифонта сообщается во владычной летописи под 1136 г. (НПЛ. С. 24, 209).

[81]Столярова Л. В. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV веков. М., 2000. № 4. С. 11.

[82]НПЛ.С. 181.

[83] ПСРЛ. Т. 42. С. 64; Т. 4. Ч. 1. С. 116; Т. 6. Ч. 1. Стб. 180.

[84]Гиппиус А. А. К истории…. С. 34-70.

[85]Впервые под 1097 г. («Детинец сгоре город» - НПЛ.С. 19, 202).

[86]Трояновский С. В. Новгородский Детинец в X–XV вв. по археологическим данным. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2001. С. 18. Первоначальная новгородская крепость была, по всей видимости,древоземляным укреплением; археологами обнаружены фрагменты срубных дубовых камер с засыпкой (Там же.С. 16). Отдавая безусловное предпочтение археологическим данным, С. В. Трояновский датирует дубовую округлую крепость первыми десятилетиями XII в. (Там же. С. 27, 28), тем самым фактически ставя под сомнение летописные сообщения о строительстве 1044 г., пожарах крепости в 1097 и 1113 гг., а также известие 1116 г. о расширении территории «града» Мстиславом Владимировичем (НПЛ. С. 20, 204). С. В. Трояновский относит расширение территории Детинца ко 2-й половине XIII в. (Там же. С. 28; он же. Археологическая характеристика социальной топографии Софийской стороны Новгорода в X–XV вв.: Формирование, динамика изменений, связь с политической историей // Споры о новгородском вече: Междисциплинарный диалог. СПб., 2012. С. 157; см. также обсуждение доклада: Там же. С. 194–197). Все это, впрочем, служит подтверждением отмеченного С. В. Трояновским факта, что «несмотря на более чем 75-летний опыт археологических исследований древнейшего города Руси, надежных стыков между «историческим» и «археологическим» знанием о нем не так уж и много» (он же. Археологическая характеристика… С. 153).

[87] Трояновский С. В. Новгородский Детинец… С. 13–14.

[88] «В то же лето заложена бысть Святая София Новегороде Володимеромь княземь» (Там же. С. 16), «заложи Володимир святую Софею в Новегороде» (Там же. С. 181; аналогичная запись: ПВЛ. С. 68).

[89] «В лето 6558. Свершена бысть святая Софеа в Новегороде, повелениемь князя Ярослава и сына его Володимира и архиепископа Лукы» (НПЛ. С. 181). В летописях НСГ дополнительно указано, что освящение произошло «на Въздвижение Честнаго Креста» (ПСРЛ. Т. 42. С. 65; Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 117; Т. 6. Вып. 1. Стб. 180–181).

[90] НПЛ. С. 181.

[91] В Син. (НПЛст.) говорится, что деревянная София сгорела в том же 1045 г., в котором был заложен каменный собор, «в субботу, по заутрьни, в час 3, месяця марта в 15» (НПЛ. С. 16). Согласно же младшему изводу НПЛ, пожар произошел «в лето 6557(1049)»: «Месяца марта в 4, в день суботныи, сгоре святая Софея; беаше же честно устроена и украшена, 13 верхыимущи, а ту стояла святая Софея конець Пискупле улице, идеже ныне поставил Сотъке церковь камену святого Бориса и Глеба над Волховом» (Там же. С. 181; Борисоглебская церковь была возведена Содко в Детинце в 1167 г. (Там же. С. 32, 219), что указывает на примерное время составления записи). Поскольку эти сообщения по-разному отражают хронологию событий, установление правильной даты вызвало полемику в историографии. Одни исследователи склоняются к первичности редакции НПЛмл. (Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 221; Гиппиус А. А. К истории сложения… С. 56–57, примеч. 141), другие – НПЛст. (Син.) (Янин В. Л. Церковь Бориса и Глеба в новгородском Детинце: О новгородском источнике Жития Александра Невского // Янин В. Л. Средневековый Новгород: Очерки археологии и истории. М., 2004. С. 245–246; исследователь, в частности, указал на недостоверность сведения НПЛмл. о первоначальном местоположении Софийского собора); высказывалась также точка зрения, что в первоначальном виде записи Син. речь шла о гибели в пожаре не новгородского, а старого киевского Софийского собора (Сивак С. И. О деревянной Софии в Новгороде // Russia Mediaevalis. 1992. T. VII, 1. C. 9–15). Недавно вопрос был обстоятельно рассмотрен Т. В. Гимоном, пришедшим к выводу, что сообщение Син. восходит к новгородскому летописанию конца XI в., а НПЛмл., как полагает и А. А. Гиппиус, – к летописному своду конца 60-х гг. XII в. (Гимон Т. В. События XI – начала XII в... С. 643–650).

[92] На это, в частности, обратила внимание С. И. Сивак, объясняя, впрочем, указание на многоглавие 1-й новгородской Софии работой сводчика XV в. (Сивак С. И. О деревянной Софии... С. 13).

[93] ПСРЛ. Т. 43. М., 2004. С. 54; Т. 30. М., 1965. С. 202; Новгородские летописи. С. 181–182.

[94] См.: Брюсова В. Г. Фреска Вседержителя новгородской Софии и легенда о Спасовом образе // Т. 22. ТОДРЛ. М.; Л., 1966. С. 57–64; Конявская Е. Л. Сказание о создании Софии Новгородской и Спасовом образе: текстология и хронология // Кирик Новгородец и древнерусская культура. Ч. 3. Великий Новгород, 2014. С. 182–190. Обе исследовательницы склонны полагать (Е. Л. Конявская с большей осторожностью), что предание может восходить ко времени до или около времени росписи собора Св. Софии в начале XII в. (В. Г. Брюсова при этом убеждена в создании первых сохранившихся фресок собора Св. Софии уже в 1051–1052 гг.: Брюсова В. Г. София новгородская: Памятник искусства и истории. М., 2001. С. 35–73). Мне представляется это маловероятным хотя бы потому, что до начала XII в., судя по имеющимся и ранним летописным, и новейшим искусствоведческим данным, росписи собора не производилось, за исключением создания отдельных фресок в галереях в последней четверти XI в.; фреска Пантократора относится к росписи, начатой в 1109 г. киевскими мастерами (см.: Лифшиц Л. И., Сарабьянов В. Д., Царевская Т. Ю. Монументальная живопись Великого Новгорода. Конец X – 1-я четверть XII в. М., 2004. С. 21–97, 265–403; Смирнова Э. С., Сарабьянов В. Д. История древнерусской живописи. М., 2007. С. 86–90). Рассказ о приходе в Новгород «иконных писцов из Царяграда» о Спасовом образе с большей вероятностью мог возникнуть гораздо позднее, во-первых, вследствие канонизации свт. Луки в 1438 г. и неизбежным возникновением связанного с его именем агиографического дискурса, во-вторых, по аналогии с рассказом Киево-Печерского патерика о приходе в Киев греческих живописцев и чуде Пресвятой Богородицы. Во всяком случае, сведения об освящении Софийского собора в начале Сказания восходят к летописям НСГ XV в. (с одним дополнением – о службе во время строительства собора в церкви Иоакима и Анны, – который, вполне вероятно, является не отражением древнего предания, а домыслом составителя рассказа, основанным на существовании придела святых Иоакима и Анны в Софийском соборе). Мотив «граду скончания», вероятнее всего, был порожден тревожной атмосферой середины 70-х гг. XV в., когда независимость Новгородского государства находилась под угрозой (последней четвертью XV в. Сказание склонен датировать и А. Поппэ.: Поппэ А. Новгородский епископ Лука Жидята… С. 367; см. также: Лихачев Д. С. Новгород Великий. М., 1959. С. 79–80).

[95] НПЛ. С. 181; ПВЛ. С. 68. Летописное сообщение, в которой говорится о «поставлении» от князя (т. е., очевидно, избрании на митрополию светским лицом), дополняет автобиографическая запись самого Илариона, в которой сообщается, что он «от благочестивых епископов священ бых и настолован в велицем и богохранимом граде Кыеве, яко быти в немь митрополиту, пастуху же и учителю» (Библиотека литературы Древней Руси (далее – БЛДР). Т. 1. С. 60); здесь речь идет только о церковной процедуре возведения на первосвятительскую степень, но об избрании умалчивается.

[96] Любопытно, что ко времени епископства Луки может относиться одна из древнейших новгородских берестяных грамот (№ 247), со стратиграфической датировкой серединой 20-х – серединой 90-х гг. XI в. (по мнению А. А. Зализняка, наиболее предпочтительная датировка не позднее середины 50-х гг.). В ней имеется упоминание епископа, который должен взять причитающийся ему плату (видимо, за судебные издержки) с некоего смерда, против которого выдвинули ложное обвинение в краже; тематика грамоты отсылает к «Уставу Ярослава о церковных судах», принятому в начале 50-х гг. XI в. по совету с Иларионом (Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 239).

[97] Поппэ А. Митрополиты и князья Киевской Руси... С. 449–450; он же. Студиты на Руси... С. 101–124 (переиздание статьи: он же. Русско-византийские церковно-политические отношения в середине XI в. // История СССР. 1970. № 3. С. 108–124).

[98] Темчин С. Ю. Поставление Киевского митрополита Илариона в свете грузинского Жития Георгия Святогорца // Bibel, Liturgieund Frömmigkeitinder Slavia Byzantina: Festgabefür Hans Rhotezum 80. Geburtstag; München; Berlin, 2009. S. 345–358; он же. О реакции Константинополя на поставление Киевского митрополита Илариона // Именослов: История языка, история культуры. [Вып. 1.]. СПб., 2010. С. 180–192.

[99] См.: ПВЛ. С. 68. Это предположение не означает, однако, согласия с отождествлением бывшего митрополита с монахом-книгописцем Ларионом, упоминаемым в Киево-Печерском патерике в связи с прп. Феодосием (Розов Н. Н.Иларион // СККДР. Вып. 1. Л., 1987. С. 199–200), или тем более с печерским игуменом прп. Никоном Великим (Приселков М. Д.Очерки по церковно-политической истории... С. 104–106; обзор мнений по поводу дальнейшей судьбы Илариона см.: Мюллер Л. Киевский митрополит Иларион. С. 93–94).

[100] См. о нем: Поппэ А. В. Митрополиты и князья Киевской Руси… С. 451; Назаренко А. В. Ефрем // Православная энциклопедия. Т. 19. М., 2008. С. 53–54.

[101] НПЛ. С. 182–183.

[102] Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 650.

[103] Ср. «иде кКыеву», «осуди его митрополит Ефрем» (ПСРЛ. Т. 42. С. 65).

[104] Ср. с точкой зрения А. В. Назаренко: «Особые церковно-политические взгляды еп[ископа] Луки, если таковые имели место, не могли быть секретом, и для их осуждения вряд ли было необходимо дожидаться доноса; скорее всего речь шла об обвинении в каких-то канонических нарушениях, о которых мог быть осведомлен только близкий к епископу человек» (Назаренко А. В. Ефрем. С. 53). Но епископа нельзя было осудить и лишить кафедры только за его взгляды, если они, конечно, не носили откровенно еретического характера; в любом случае нужно было церковно-правовое обоснование.

[105] БЛДР. Т. 1. СПб., 1997. С. 42.

[106] Мюллер Л.Западная литургическая формула в «Похвале» Илариона Владимиру Святому // Мюллер Л. Понять Россию: Историко-культурные исследования. М., 2000. С. 94–96; он же. Киевский митрополит Иларион: Жизнь и творчество // Там же. С. 95.

[107] Мюллер Л.Киевский митрополит Иларион... С. 96.

[108] Чичуров И. С. Схизма 1054 г. и антилатинская полемика в Киеве (середина XI – начало XII в.) // Russia Mediaevalis. Т. 9, 1. München, 1997. C. 43–53; он же. Антилатинский трактат Киевского митрополита Ефрема (около 1054/55–1061/62 гг.) в составе греческого канонического сборника Vat. Gr. 828 // Чичуров И. С. Избранные труды. М., 2007. С. 241–264 (см. то же: Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. I: Богословие. Философия. 2007. Вып. 3(19). С. 107–132.

[109] Цит. по: Чичуров И. С. Схизма 1054 г… С. 51.

[110] Вероятно, именно только что случившимся церковным расколом с Западной Церковью объясняется факт переосвящения митрополитом Ефремом 4 ноября неизвестного года киевского Софийского собора, что зафиксировано в месяцеслове «Мстиславова евангелия» начала XII в. (см.: Лосева О. В. Русские месяцесловы XI–XIV вв. М., 2001. С. 193).

[111] П. И. Гайденко, опираясь лишь на титулование Луки в летописных сводах XV в. архиепископом предполагает, что в основе конфликта Ефрема и Луки лежало то обстоятельство, что «во времена Ярослава Новгородская кафедра могла пользоваться правами архиепископии… находившейся в подчинении не Киева, а Константинополя», и в устранении «известной независимости Новгорода от Киева» были заинтересованы как Ефрем, так и Изяслав, действовавшие против Луки совместно. Однако титулование архиепископами первых новгородских владык, безусловно, представляет собой редакторскую правку, сделанную не ранее 60-х гг. XII в. Кроме того, совершенно непонятно, какие данные источников дали исследователю основание для утверждения, что «имя Луки, несомненно, связано и с Киево-Печерским монастырем», который возникает только примерно в середине XI в. и вряд ли подходил в 50-е гг. даже в качестве места заключения опальных иерархов (Гайденко П. И. Еще раз о суде над Лукой Жидятой (1055–1059) // Каптеревские чтения. Вып. 7. М., 2009. С. 57–60).

[112] Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне... С. 337. Более развернутое обоснование см.: он же.Дудика, Негваръ: Два германских антропонима в новгородских памятниках // Slověne. 2015. № 1. С. 324–327.

[113] Если супругой князя Владимира Ярославича была графиня Ода из Германии (Каштанов С. М. Была ли Ода Штаденская женой князя Святослава Ярославича? // Восточная Европа в древности и средневековье. М., 1994. С. 15–19), то тезис о наличии немцев в окружении близкого этому князю епископа Луки получает дополнительный аргумент. Однако А. В. Назаренко полагает, что Ода была 2-й женой князя Святослава Ярославича (Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М., 2001. С. 506–510).

[114] Срезневский И. И.Материалы для словаря древнерусского языка. Т. 2. СПб., 1902. Стб. 720.

[115] НПЛ. С. 183. Согласно более исправному чтению НК1: «Того же лета архиепископь Лука приа стол в Новеграде и свою власть. Дудице же холопу оскомины бышя, урезаша ему носа и руце обе отсекошя; он же сбежа в немци» (ПСРЛ. Т. 42. С. 65).

[116] В Никоновском своде 20-х гг. XVI в. говорится также о наказании сообщников Дудики – Козмы и Демьяна (ПСРЛ. Т. 9. С. 91), однако достоверность этого позднейшего сообщения крайне сомнительна.

[117]По довольно курьезному толкованию П. И. Гайденко, бежал «в немцы» не Дудика, а епископ Лука (исследователь посвящает немало строк выяснению вопроса, что могло заставить Луку бежать из Новгорода после оправдательного приговора (Гайденко П. И. Еще раз о суде… С. 61–62). При этом исследователь выдвигает правильные, на мой взгляд, предположения, что Жирята происходил из княжеского окружения, а в его деле при Ефреме имели значение антилатинские настроения последнего.

[118] НПЛ. С. 161, 470.

[119] Столярова Л. В. Указ. соч. С. 13–17. № 5; Янин В. Л. Новгородские посадники. Изд. 2. М., 2003. С. 70–71.

[120] Столярова Л. В. Указ. соч. С. 14. № 5.

[121] «И прииде Изяслав к Новугороду и посади Остромира в Новегороде. И иде Остромир на Чюдь и с новгородци, и убиша и Чюдь, и много паде Новгородець с ним» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 118; ср.: Т. 42. С. 65). Об объединении в данной статье событий нескольких лет см.: Гимон Т. В. События XI – начала XII в… С. 658–660; по мнению А. А. Шахматова, сообщение об этом первоначально читалось в статье 1060 г. (Шахматов А. А. Разыскания... С. 525).

[122] Ср. с реконструкцией событий А. Поппэ, рассматривающим дело Новгородского епископа в международном контексте: «Хорошо знавший Луку по Новгороду киевский сеньор Изяслав, должно быть, заступался за Луку и ходатайствовал по его делу и в Константинополе, поддерживаемый теткой Феофаной (по А. Поппэ, родственницей византийских императоров. – М. П.), супругой Остромира. Начавшиеся с ранней осени 1057 г. непрерывные разногласия между новым императором Исааком Комниным и Михаилом Кируларием были известны митрополиту Ефрему, тем более что был он одновременно имперским сенатором (протопроедром, по надписи на его печати. – М. П.). Склока в начальстве благоприятствует самостоятельности решений. Ефрем не только освободил Луку из обособления, но и восстановил его на кафедре в Новгороде» (Поппэ А. Новгородский епископ Лука–Жидята... С. 365).

[123] НПЛ. С. 473; ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 120. Лука был канонизирован при архиепископе Евфимии II в 1439 г. вместе с рядом других погребенных в Софийском соборе святителей (память 10 февраля). Согласно Похвальному слову свт. Никите Новгородскому, в 1558 г. мощи Луки (или останки, за них принятые), обретенные при строительстве придельной церкви Иоакима и Анны, были перезахоронены в Мартирьевской паперти Софийского собора. В. Л. Янин склоняется к мнению об ошибочности идентификации останков в 1558 г. и указывает погребение Луки за алтарем Софийского собора (см. Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора… С. 57, 70–75, 175–177, 189, 192).

[124] ПСРЛ. Т. 42. С. 66. В летописях НСГ, а также в Новгородской летописи по списку Дубровского после сообщения об оправдании Луки митрополитом под 6556/1058 г. приводится краткое «Поучение архиепископа Луку к братьи».

[125] В летописях НСГ, а также в Новгородской летописи по списку Дубровского после сообщения об оправдании Луки митрополитом под 6556/1058 г. приводится «Поучение архиепископа Луку к братьи». Этот же текст (имеющий одну редакцию), встречается и вне летописных сводов, в сборниках XIV–XVI вв., причем является там анонимным или псевдографическим (Творогов О. В. Лука Жидята // СККДР. Вып. 1. Л., 1987. С. 251–253; Подскальски Г. Указ. соч. С. 155–157; И. П. С. Поучение Луки Жидяты, епископа Новгородского, к братии // Письменные памятники истории Древней Руси: Летописи. Повести. Хождения. Поучения. Жития. Послания (Аннотированный каталог-справочник). / Под ред. Я. Н. Щапова. СПб., 2003. С. 117–120 (в указанных справочниках приведена более обширная библиография)). Как замечает О. В. Творогов, «состоящее из нравоучительных сентенций, Поучение не содержит признаков, по которым его можно датировать или локализовать» (Творогов О. В. Лука Жидята. С. 252). Сомнения в авторстве Луки имелись уже у исследователей XIX в. (Строев П. М. Хронологические указания материалов отечественной истории // Журнал министерства народного просвещения. 1834. Кн. 2. С. 153; Никольский Н. К. Материалы для повременного списка русских писателей и их сочинений (X–XI вв.). СПб., 1906. С. 144–149). Напротив, по С. А. Бугославскому, архетип списков Поучения в сборниках восходит к одному из списков Новгородской четвертой летописи, и Поучение Луки, считал исследователь, присоединяясь к мнению А. А. Шахматова, читалось уже в новгородском своде 1167 г. (Бугославский С. А. Поучение епископа Жидяты по спискам XV–XVII вв. // Известия Отделения русского языка и словесности. 1913. Т. 18. Кн. 2. С. 196–237). Таким образом, атрибуция Поучения до сих пор остается неопределенной (это не мешает, однако, ряду современных исследователей указывать на авторство Луки как несомненный факт, см., например: Мильков В. В. Поучение Луки Жидяты: Идейно-религиозные особенности в политическом контексте эпохи Ярослава // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2009. № 3(37). С. 75–76; Дергачева И. В. Указ. соч. С. 46–47). Вполне вероятно, что появление Поучения под именем Луки в летописях НСГ явилось следствием канонизации новгородского святителя в 1439 г., как и составление Сказания о Спасовом образе. Если, тем не менее, допустить авторство Луки, то к кому мог обращаться епископ Новгородский? Довольно широкая (при краткости текста) тематика Поучения не допускает возможности, что под «братьею» епископ имел в виду только софийское духовенство или новгородских иноков, живущих при кафедральном соборе. Такие выражения памятника, имеющиеся ближе к его концу, как «своим сиротам милостивы будите», «блудни не твори ни с рабою», позволяют определить в качестве адресата Поучения в том числе всех полноправных горожан, от которых находились в политической и экономической зависимости «сироты» (загородные сельские жители), владельцев усадеб, которые могут позволить себе иметь обслуживающих ее холопов. Именно к ним могли быть направлены призывы почитать «иереа Божиа… и слугы церковныа», судить «по правде», не брать «мзды» и не давать «лихвы» (не заниматься ростовщичеством), не быть лживым «послухом» (свидетелем), почитать князя «от всего сердца», но прежде – Бога (ПСРЛ. Т. 42. С. 65–66). Когда могло быть в таком случае составлено Поучение – при настоловании в 1036 г., отъезде на суд в 1055 г. или же незадолго до кончины святителя – определить не представляется возможным.

[126] См.: Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 19, 95; он же. Стефан // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 446.

[127] НПЛ. С. 473.

[128] В летописях Новгородско-Софийской группы, несомненно, опирающиеся на список Новгородских владык, говорится, что «поставлен бысть Новугороду архиепископ Стефан» в 6569/1060-61 г. (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 121; Т. 42. С. 66).

[129] НПЛ. С. 161, 191.

[130] См.: Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарые очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. М., 2001.

[131] Гиппиус А. А. До и после Начального свода: ранняя летописная история Руси как объект текстологической реконструкции // Русь в IX–X вв.: археологическая панорама. М.; Вологда, 2012. С. 55, 61.

[132] ПВЛ. С. 71. По сообщению позднейшего псковского летописания Всеслав также предприняв безуспешную осаду Пскова, «пороками шибав» его городские стены, но «отъиде ничтоже успев» (Псковские летописи. Вып. 2. М., 1955. С. 18; ср. ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 122; ПСРЛ. Т. 15. Стб. 154). Как показал Т. В. Гимон, это известие исторически недостоверно (Гимон Т. В. Сообщение о походе Всеслава Полоцкого на Псков в 1065 г. в летописании XV в. // Псков, русские земли и Восточная Европа в XV–XVI вв. Псков, 2011. С. 13–33).

[133] Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. С. 227.

[134]НПЛ. С. 470 (список князей Комиссионного списка НПЛ, восходящий к концу XI в.).

[135] «В се же лето (6571/1063) в Новегороде иде Волхов въспять; се же знамение не на добро бысть: на четвертое лето пожьже Всеслав град» (НПЛ. С. 183–184); «В лето 6575. Заратися Всеслав, сын Брячиславль, полотьскыи, зая Новгород» (Там же. С. 186). Больше подробностей приводит НПЛ старшего извода, опирающаяся на новгородского летописание XI в.: «Приде Всеслав и възя Новъгород, с женами и съ детми; и колоколы съима у святыя Софие. О, велика бяше беда в час тыи; и понекадила съ има» (Там же. С. 17; ср.: «…зая Новгород от Неревского конца и пожже; и поимав все у Святеи Софии, и паникадила, и колоколы, и отъиде» (ПСРЛ. Т. 42. С. 67). В Ипатьевской летописи сохранилось известие, что более чем через сто лет, весной 1180 г., новгородский князь Мстислав Ростиславич предпринял поход на Полоцкую землю, стремясь отомстить за обиду, причиненную некогда Новгороду Всеславом Брячиславичем, который «взял ерусалим церковныи и сосуды служебные и погост один завел [за Пол]теск» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 608), т. е., видимо, захватил часть пограничной территории (Куза А. В. Новгородская земля // Древнерусские княжества X–XIII вв. М., 1975. С. 194).

[136] НПЛ. С. 470.

[137] НПЛ. С. 473.

[138] ПВЛ. С. 74. Ср. в летописях Новгородско-Софийской группы под 6576/1068 г.: «Иде владыка Стефан в Киев, и тамо свои холопе удавиша его» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 125; Т. 42. С. 68). Это известие, конечно, восходящее к раннему списку епископов, характерно своим помещением в летописном тексте – сразу за сообщением о вокняжении в Киеве Всеслава, который «седе… в Киеве месяць 7» и до известия следующего года об его изгнании Изяславом. Б. А. Рыбаков, кажется, первым высказал предположение (ничем, впрочем, не обосновываемое) что епископ Стефан был убит в Киеве во время восстания 1068 г. (Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 442). Одним из ближайших советников князя Изяслава во время событий 1068 г. был Тукы, «брат Чудинь» (ПВЛ. С. 74); по обоснованному мнению П. В. Лукина, братья Тукы и Чудин были выходцами из Новгорода и имели скандинавское или, скорее, прибалтийско-финское происхождении (Лукин П. В. «…Нам неволя: зажегшее град свои, ступим в Гречьску землю»: к интерпретации статьи Повести временных лет под 6577 г. // Rossicaantiqua: Исследования и материалы. 2006. СПб., 2006. С. 241–244; он же. Новгородское вече. М., 2014. С. 110). Вполне вероятно поэтому, что ранее они входили в дружину Мстислава Изяславича, за некоторое время до восстания бежавшего в Киев к отцу. Показательно, что именно Тукы дает совет князю с помощью обмана убить Всеслава Брячиславича. Изяслав отклонил этот коварный план, продиктованный, вероятно, тем, что у дружинников Мстислава с бывшим полоцким князем были старые счеты – они потерпели от него жестокое поражение и были изгнаны с родины.

[139] ПВЛ. С. 75; НПЛ. С. 191.

[140] Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 20, 95; он же. Феодор // Великий Новгород: История и культура IX–XVII вв. (Энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 469; Щапов Я. Н. Государство и Церковь… С. 62, 207–208.

[141] Георгий занимал кафедру в Киеве около 1062 – 1073/1076 гг. Как установили А. А. Турилов и Ю. Д. Рыков, в заглавии цикла седмеричных поучений инока Григория Философа, приехавшего из Константинополя вместе с Георгием, последний называется митрополитом уже применительно к 6570 (март 1061 – февраль 1063) г. Рыков Ю. Д., Турилов А. А. Неизвестный эпизод болгаро-византийско-русских связей XI в. (Киевский писатель Григорий Философ) // Древнейшие государства на территории СССР, 1982. М., 1984. С. 171–172; Турилов А. А. Ответы Георгия, митрополита Киевского, на вопросы игумена Германа – древнейшее русское «вопрошание» // Славяне и их соседи. Вып. 11: Славянский мир между Римом и Константинополем. М., 2004. С. 227). Георгий был синкеллом, членом императорского синклита в Византии (ему принадлежит печать с греческой надписью «Господи, помоги Георгию, митрополиту Росии и синкеллу») (Янин В. Л. Актовые печати. Т. 1. С. 47–48,174, 252; см. также: Янин В. Л., Гайдуков П. Г. Актовые печати Древней Руси. XI–XV вв. Т. 3. М., 1998. С. 27). Его перу принадлежат антилатинский полемический трактат «Стязание с латиною», в котором в 27 кратких главах были отмечены разногласия между православной и католической Церквами (Павлов А. С. Критические опыты по истории древней греко-русской полемики против латинян. СПб., 1878. С. 48–58, 191–198; Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Кн. 2. М., 1995. С. 557–560). От приехавшего вместе с Георгием в Киев монаха константинопольского Студийского монастыря Михаила прп. Феодосий Печерский, игумен Киево-Печерского монастыря с начала 1060-х по 1074 г., получил рукопись Студийского устава, который был с этого времени введен в обители (ПВЛ. С. 69–70).

[142] ПВЛ. С. 74–75; НПЛ. С. 189–191.

[143] См.: Древнерусские патерики. С. 22.

[144] Зимой 1067/68 г., судя по надписи на Тмутараканском камне (Рыбаков Б. А.Русские датированные надписи XI–XIV вв. М., 1964. С. 16–18), Глеб еще княжил в Тмутаракани, а осенью 1069 г. (см. ниже), он был уже в Новгороде. Согласно летописному списку новгородских князей, «посади Святослав сына своего Глеба» (НПЛ. С. 161, 470). По давней традиции в Новгороде княжил старший сын киевского великого князя, однако таковым Святослав стал только в 1073 г. Большинство исследователей полагает, что вокняжение Глеба Святославича произошло во время семимесячного правления Всеслава в Киеве (сентябрь 1068 г. – апрель 1069 г.), когда после бегства Изяслава в Польшу Святослав остался старшим из Ярославичей на Руси (См.: Кучкин В. А. «Слово о полку Игореве» и междукняжеские отношения 60-х гг. XI в. // Вопросы истории. 1985. № 11. С. 29–33 (с конца 1068 г.); Свердлов М. Б.Домонгольская Русь: Князь и княжеская власть на Руси VI-первой трети XIII вв. СПб., 2003. С. 449–450 (с зимы 1068/69 г.); Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 71 (1068 г., после 15 сентября). В. А. Кучкин полагает, что Святослав Ярославич получил Новгород по договору с Всеславом Полоцким, М. Б. Свердлов – что это в любом случае произошло вопреки воле Изяслава. Иного мнения придерживается А. В. Назаренко, согласно которому Глеб был посажен в Новгороде по договоренности с Изяславом «либо при присоединении Полоцка к Киеву в 1067 г., либо при удалении Изяслава в Польшу в августе 1068 г.» (Назаренко А. В. Всеслав Брячиславич // Православная энциклопедия. Т. 9. М., 2005. С. 691).

[145] Назаренко А. В. Митрополии Ярославичей во второй половине XI века // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2007. № 1. С. 85–103; он же. Митрополии Ярославичей во второй половине XI в. // Назаренко А. В. Древняя Русь и славяне… С. 207–246. См. также: Поппэ А. В. Русские митрополии Константинопольской Патриархии в XI столетии // Византийский временнник. Т. 28. М., 1968. С. 85–198; Щапов Я. Н. Государство и Церковь… С. 56–62.

[146] См.: Гимон Т. В. События XI – начала XII в... С. 634–636.

[147] НПЛ. С. 17.

[148] «А заутра обретеся крест Володимеров в святеиСофеи на полатех, егоже взял бе Всеслав князь ратью в святеи Софеи» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 126; Т. 42. С. 68).

[149] Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). Т. 7. М., 2004. С. 71.

[150] Горский А. А. «Всего еси исполнена земля русская...». С. 100.

[151] Стефанович П. С.Религиозно-этические аспекты отношений знати и князя на Руси в X–XII вв. // Отечественная история. 2004. № 1. С. 9. Ср.: Лихачев Д. С. Некоторые вопросы идеологии феодалов XI–XIII вв. // ТОДРЛ. Т. 10. Л., 1954. С. 88; см. также: Там же. С. 89–90. Примечательно, что и сам Всеслав был глубоким почитателем страстотерпцев. Его сыновья (двое из них были в киевском «порубе» с отцом в 1068 г.) носили имена Глеб, Давид, Борис и Роман (см.: Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. Приложение. С. 522–523; ср.: Там же. С. 480–481, 527–528, 596).

[152] В. Водов относит установление культа святых братьев в Новгороде к 1146 г., когда была освящена Борисоглебская церковь в Детинце (Водов В. Первые новгородские святыни и святые (до начала XV в.) // Великий Новгород в истории средневековой Европы: К 70-летию В. Л. Янина. М., 1999. С. 387), однако ряд обстоятельств позволяет отнести это к более раннему времени. С ранним этапом борисоглебского культа и соответствующей политической идеологией княжеского «братолюбия» связана деятельность брата Глеба, князя Давида Святославича Черниговского, высоко оцененная в «Похвале и мучении святых мученик Бориса и Глеба» 2-й половины XII в. (См.: Абрамович Д. И. Жития святых мучеников Бориса и Глеба и службы им. Пг., 1916. С. 129–131). Следует вспомнить и другого брата Глеба, Олега Святославича, участвовавшего в восстановлении Борисоглебской церкви в Вышгороде в 1015 г. (ПВЛ. С. 127).

[153] См.: Лосева О. В. Русские месяцесловы XI–XIV вв. М., 2001. С. 92, 117, 391. Древнейший список службы Борису и Глебу также находится в новгородской Минее на июль конца XI – начала XII в. (РГАДА, ф. 381, № 121, л. 28 об. –31).

[154] Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей X–XVI вв.: Династическая история сквозь призму антропонимики. М., 2006. Приложение. С. 525.

[155] Янин В. Л., Гайдуков П. Г. Актовые печати Древней Руси… С. 60, 155, 370 (№ 333а (1-2)).

[156] Янин В. Л., Зализняк А. А., Гиппиус А. А. Новгородские грамоты на бересте (Из раскопок 1997–2000 гг.). М., 2004. С. 97–98; Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. С. 282.

[157] История российской иерархии. Т. 3. М., 1811. С. 417, 692. Точное местоположение монастыря, остатки строений которого ныне скрыты под землей, недавно установлено: Петрова Л. И., Анкудинов И. Ю., Попов В. А., Силаева Т. В. Топография пригородных монастырей Новгорода Великого // НИС. СПб., 2000. Вып. 8(18). С. 131–137.

[158] ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 346; Бобров А. Г. Монастырские книжные центры… С. 85.

[159] См.: Петрова Л. И., Анкудинов И. Ю., Попов В. А., Силаева Т. В. Указ. соч. С. 130–131; Бобров А. Г. Монастырские книжные центры... С. 93, 94, 99. Первое упоминание Духова монастыря – 1162 г. (НПЛ. С. 31, 218), Лазарева монастыря – 1367 г. (ПСРЛ. Т. 25. С. 394), однако В. Л. Янин показал, что обитель существовала уже на рубеже XI–XII вв. (См.: Янин В. Л. Новгородский скрипторий рубежа XI–XII вв. Лазарев монастырь // Археографический ежегодник за 1981 год. М., 1982. С. 57–61).

[160] НПЛ. С. 473. См. также: Там же. С. 18, 201. В летописях НСГ, заимствовавших информацию из пространной редакции перечня владык, сообщение о кончине Феодора передано без этой подробности (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 1. С. 133; Т. 6. Вып. 1. Стб. 204; Т. 42. С. 71).

[161] Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора… С. 192.

[162]Хорошев А. С. Феодор. С. 469; ср.: Янин В. Л. Некрополь новгородского Софийского собора... С. 182.

[163] Фроянов И. Я. Мятежный Новгород… С. 179; он же. Древняя Русь. С. 168–169; он же. Древняя Русь IX–XIII вв.: Народные движения. Княжеская и вечевая власть. М., 2012. С. 120–121.

[164] Там же.

[165] Мусин А. Е. Загадки Дома Святой Софии. С. 28.

[166] В Синодальном списке НПЛ читаем: «В лето 6587. Убиша за Волокомь князя Глеба, месяцямаия в 30» (НПЛ. С. 18; ср.: Там же. С. 201). Это сообщение происходит из киевского Начального свода 1090-х гг. Статья 6586 г. ПВЛ, приведя сообщение о гибели Глеба без точной даты, дополняет его кратким некрологом: «В се же лето убьен бысть Глеб, сын Святославль, в Заволочии. Бе же Глеб милостив убогымь и страннолюбив, тщанье имея к церквам, тепл на веру и кроток, взором красен. Его же тело положено бысть Чернигове за Спасом (в черниговском Спасском соборе покоилось тело Святослава Ярославича. – М. П.), месяца иуля 23 день» (ПВЛ. 1996. С. 85; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 199–200; ср.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 190–191). Н. Г. Бережков пришел к обоснованному выводу о большей вероятности датировки гибели Глеба мартовским 6686 (1078/79) г. (Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. С. 217, 219, 221, 222, 228, 342).

[167] НПЛ. С. 161, 470 (первоначальный список новгородских князей конца XI в.).

[168] Это следует из последовательности событий, изложенных Владимиром Мономахом. Весной 1077 г. Глеб еще занимал новгородский стол – через зиму после смерти Святослава (+ 27 декабря 1076 г.) Мономах предпринял поход из Смоленска «к Новугороду на весну Глебови в помочь», направленный, скорее всего, против Всеслава Брячиславича. Зимой 1077/1078 гг. Владимир со Святополком Изяславичем напали на Полоцк и сожгли его. Оттуда Святополк «иде Новугороду», очевидно, на уже освободившийся княжеский стол; дальше Владимир сообщает, что брат Глеба Олег Святославич прибыл к Всеволоду Ярославичу в Чернигов; по летописным данным известно, что откуда он бежал в Тмутаракань 10 апреля 1078 г. (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 199, 247; ПВЛ. С. 85, 102). Таким образом, в Новгороде Святополк находился по крайней мере с 1-й половины весны 1078 г. Следовательно, Святополк был посажен отцом в Новгороде не после смерти Глеба, а вскоре после его изгнания, видимо, уже в конце зимы – начале весны 1078 г.

[169] Исследователь полагает, что новгородцы, движимые пробудившимся в них благодаря проповеди волхва языческим духом, изгнали Глеба, обвинив его в неурожае, случившемся в Новгородской земле (Фроянов И. Я. Древняя Русь в IX–XIII вв… С. 121–123), но такое объяснение произошедшего является не более чем домыслом И. Я. Фроянова, поскольку лишено опоры в источниках.

[170] Янин В. Л. Новгородские посадники. С. 78–84.

[171] НПЛ. С. 196. Ср.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 180–181; Т. 2. Стб. 170–171. В ПВЛ, помимо мелких разночтений, отсутствует имя епископа Феодора. Существенным отличием представляется то, что если по тексту НПЛмл. новгородцы хотели «побити» Феодора, то по ПВЛ они «хотяху погубити епископа».

[172] Шахматов А. А. Разыскания… С. 456–457.

[173] Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIVвв. М., 1984. С. 62.

[174] См.: Стефанович П. С. «Верность» в отношениях князя и дружины на Руси в XII–XIII вв. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2008. № 1(31). С. 72–82; Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси: Воинская культура русского средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб., 2005. С. 63–96.

[175] См.: Лихачев Д. С. «Устные летописи» в составе Повести временных лет // Исторические записки. Т. 17. М.; Л., 1945. С. 207; он же. Русские летописи. С. 142, примеч. 1.

[176] См. киево-печерский некролог на кончину князя Глеба под 6586 (1077/78) г.: «В се же лето убьен бысть Глеб, сын Святославль, в Заволочии. Бе же Глеб милостив убогым и страннолюбив, тщанье имея к церквам, тепл на веру и кроток, взором красен» (ПВЛ. С. 85).

[177] Там же. С. 80; ср.: НПЛ. С. 201. Возможно, в Киеве во время своего новгородского княжения Глеб был также в 1073 г., после вокняжения своего отца в русской столице в конце марта этого года (он изображен среди членов великокняжеской семьи на миниатюре «Изборника» Святослава 1073 г.), или еще ранее, в 1072 г., при переносе мощей святых Бориса и Глеба в Вышгороде, когда он вполне мог (и даже обязан был) почтить своим присутствием торжество в честь своего небесного покровителя.

[178] ПСРЛ. Т. 1. Стб. 281; Т. 2. Стб. 257; ПВЛ. С. 119. Исследовавший летописный рассказ о Глебе и волхве в связи с изучением истории новгородского веча П. В. Лукин не исключает того, что «рассказы Яня Вышатича лежат в основе и известия о новгородском волхве. Янь, скорее всего, служил в это время отцу Глеба Святославича – черниговскому князю Святославу Ярославичу, расправился от его имени с волхвами в районе Белоозера и, естественно, должен был знать, как в аналогичном случае поступил сын его сюзерена в Новгороде» (Лукин П. В. Новгородское вече. С. 118). Ср.: Гимон Т. В. Янь Вышатич и устные источники древнерусской начальной летописи // ДГВЕ, 2011. М., 2013. С. 95–96 (исследователь отмечает, что рассказ о Глебе и волхве «непосредственно» следует за повествованием о подавлении Янем движения волхвов, что на самом деле не совсем так, «вводится схожими словесными формулами (приведенная Т. В. Гимоном параллель, однако, относится к рассказу о чудском кудеснике.– М. П.) и, вполне возможно, записано одновременно с ним, пусть и со слов другого информанта»).

[179] См.: Шахматов А. А. Разыскания… С. 455–457. Ср.: он же. Повесть временных лет. Т. 1. Пг., 1917. С. 221–230; Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947. С. 108, 91; Насонов А. Н. История русского летописания XI – начала XVIII в.: Очерки и исследования. М., 1969. С. 52; Приселков М. Д. История русского летописания… С. 69–70.

[180] В соответствии с договором со Всеволодом при вокняжениив Киеве Святослав получил не всю Ростовскую землю, а только территорию от Ярославля до Белоозера, причем «названная территория непосредственно примыкала к землям Новгорода Великого, где сидел сын Святослава Глеб» (Кучкин В. А. Формирование государственной территории… С. 65).

[181] Там же. С. 64–65.

[182] С. М. Михеев, впрочем, датирует этот свод концом 1070-х гг., однако он, по мнению исследователя, еще не включал в себя повествование о волхвах под 1071 г. (Михеев С. М. Кто писал… С. 123–129).

[183]TimberlakeA. Redactionsofthe Primary Chronicle // Русский язык в научном освящении. 2001. № 1. C. 207–208; Гиппиус А. А. Предисловие к «Софийскому временнику» (киевскому Начальному своду): Текст, язык, источники // Там же. 2010. № 2(20). С. 168; Михеев С. М. Кто писал... С. 114, 137–139, 205; Гимон Т. В. Янь Вышатич… С. 65–117; Лукин П. В. Новгородский волхв и поморские жрецы // Восточная Европа в древности и средневековье: Язычество и монотеизм в процессах политогенеза: XXVI чтения памяти чл.–корр. АН ССР В. Т. Пашуто. М., 2014. С. 173; он же. Новгородское вече. С. 115–118.

[184] Ранее я склонялся к авторству знавшего Глеба Святославича Никона, продолжавшего, вероятно, вести летописные записи и в период своего игуменства, в конце 70-х – 80-е гг. XI в. (Печников М. В. Мятеж «при Глебе Новегороде»: к изучению летописной статьи 6579 года // Восточная Европа в древности и Средневековье: Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация: XXI Чтения памяти чл.-корр. АН СССР В. Т. Пашуто. Москва. 14–17 апреля 2009 г. М., 2009. С. 263–264; хорошее знакомство Никона с Глебом было отмечено еще А. А. Шахматовым (Шахматов А. А. Разыскания… С. 456). В настоящее время я не склонен настаивать на таком происхождении исследуемого текста, хотя существенного противоречия между авторством Никона и более поздним включением записанного им рассказа в Начальный свод не усматриваю. Впрочем, не считаю вероятность этого высокой – как справедливо заметил П. В. Лукин, «повествование о новгородском волхве существенно менее конкретно и подробно, чем о белозерских: это, скорее всего, информация из вторых рук, а не передача рассказа очевидца» (Лукин П. В. Новгородское вече… С. 118).

[185] Гиппиус А. А. К истории сложения… С. 69; он же. История и структура... С. 20.

[186] Гимон Т. В. События XI – начала XII в... С. 631.

[187] См.: Ратобыльская А. В. Летописный рассказ о «движении волхвов» и религиозные представления финно-угров // Славяноведение. 1996. № 5. С. 54–64 (там же историография вопроса).

[188] Казачкова Д. А. Зарождение и развитие антицерковной идеологии в древней Руси XI в. // Вопросы истории религии и атеизма. Вып. 5. М., 1958. С. 282–314; Брайчевский Ю. В. Движение волхвов в Северо-Восточной Руси в XI в. // Генезис и развитие феодализма в России. Вып. 9. Л., 1985. С. 56; Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 305–306. Критику тезиса о влиянии на религию волхвов XI в. богомильства, см.: FineJ.Were the bogomilsin Kievan Rus? // RussianHistory / Histoire Russe. 1980. Vol. 7. P. 23–24; Подскальски Г. Указ. соч. С. 73–76; Громов М. Н., Мильков В. В. Идейные течения древнерусской мысли. СПб., 2001. С. 270–282.

[189] См., например: Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения в Древней Руси и Русская Правда // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 184; Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси XI–XIII вв. // Тихомиров М. Н. Древняя Русь. М., 1975. С. 127–129; Хорошев А. С. Церковь в социально-политической системе… С. 20; Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., 1987. С. 300.

[190] Фроянов И. Я. Мятежный Новгород… С. 172–182; он же. Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С. 162–172; он же. Древняя Русь в IX–XIII вв… С. 116–123. Ср.: Петров А. В. От язычества к Святой Руси: Новгородские усобицы (К изучению древнерусского вечевого уклада). СПб., 2003. С. 109–110; Кривошеев Ю. В. Древнерусское язычество: популярный очерк. СПб., 2005. С. 73–75. Последние авторы, не предпринимая собственного исследования вопроса, разделяют выводы главы своей научной школы.

[191] Громов М. Н., Мильков В. В. Указ. соч. С. 270–282; ср.: Фроянов И. Я. Древняя Русь в IX–XIII вв… С. 118–119.

[192] Гиппиус А. А. Янь Вышатич и волхвы: «уроки церковнославянского» (Лингвосемиотический комментарий к Начальной летописи) // Семиотика и информатика. М., 2002. Вып. 37. С. 17.

[193] Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. М., 2000. С. 315–323.

[194]Там же. С. 321. Автор этих строк также придерживался мнения об отражении в новгородских событиях христианско-языческого антагонизма (Печников М. В. Мятеж «при Глебе Новегороде»... С. 263–268). В частности, мной было высказано предположение, что новгородский волхв выдавал себя за бога Волоса/Велеса, что было справедливо подвергнуто критике П. В. Лукиным (Лукин П. В. Новгородский волхв… С. 178).

[195] Лукин П. В. Новгородский волхв... С. 175; он же. Новгородское вече. С. 119–131.

[196] См., например: Вилкул Т. Л. Древнеславянский перевод Хроники Георгия Амартола в Повести временных лет и Новгородской первой летописи младшего извода // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2014. № 2(56). С. 11–19 (там же ссылки на основную литературу вопроса). А. А. Шахматов выявил 26 заимствований их Хроники Амартола в начальном летописании (Шахматов А. А. Повесть временных лет и ее источники // ТОДРЛ. Т. 4. Л., 1940. С. 41–61). «Скрытых амартолизмов» и других литературных заимствований автора Начального свода на самом деле больше, что может влиять на определение степени историчности повествования (См.: Лукин П. В. Языческая «реформа» Владимира Святославича в Начальном летописании: Устная традиция или литературные реминисценции? // ДГВЕ, 2011. М., 2013. С. 326–352).

[197] Водолазкин Е. Г. Всемирная история в литературе Древней Руси (на материале хронографического и палейного повествования XI–XV вв.). Изд. 2. СПб., 2008. С. 46–47. См. также: Шайкин А. А. «Повесть временных лет» о язычестве на Руси // ТОДРЛ. Т. 55. СПб., 2004. С. 35.

[198] Истрин В. М. «Книгы временьныя и образныя Григория Мниха». Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе. Т. 1. Пг., 1920. С. 225.

[199] Иосиф Флавий. Иудейские древности. Т. 2. М., 2002. С. 414–415; Ios. Flav. Antiq. XX 5. 1. Февда, очевидно, претендовал на повторение чуда, случившегося при переходе древних евреев через Иордан во главе с Иисусом Навином (Нав. 3, 13–17).

[200] Лукин П. В. Языческая «реформа»... С. 347.

[201] В виде прямых цитат привлекалась она и в дальнейшем, о чем свидетельствует, в частности, помещенное в ПВЛ в начале XII в. под 912 г. обширное заимствование из Амартола, посвященное чародеям («волхвам»). Цель данного фрагмента, по видимому, была не допустить неверного толкования приведенного под тем же годом предания о смерти Олега по предсказанию волхва. Заявив, что «се же не дивно, яко от волхования собывается чародейство», древнерусский книжник приводит из Хроники Амартола ряд примеров, как библейских, так и относящихся к святоотеческой эпохе, а также следующие сентенции византийца, служащие к объяснению перечисленных случаев чудес, совершенных колдунами: «Та же и вся ослабленьем Божьим и творением бесовьским бывает, таковыми вещьми искушатися нашея православныа веры, аще тверда есть и крепка, пребывающи Господеви и не влекома врагом мечетных ради чюдес и сотонин дел, творимых от враг и слуг злобы. Еще же, но именем Господним, пророчествоваша неции…убо и не на достойных благодать действует многажды» (ПВЛ. С. 20–21. См. также: Шахматов А. А. Повесть временных лет... С. 50–52). Таким образом, чудеса, совершаемые колдуном – не просто попущение Божие, а испытание истинной веры, и даже в некоторых случаях парадоксальное действие Божественной благодати (ср. «Дух идеже хощет дышит» – Ин. 3, 8).

[202] ПВЛ. С. 78.

[203] Срезневский И. И.Указ. соч. Т. 1. Стб. 1240. Ср. под 1068 г.: «Се бо по дьяволю наученью кобь сию держать» (ПВЛ. С. 74; ПСРЛ. Т. 1. Стб. 170, под 1068 г.).

[204] Понырко Н. В. Апокрифы о Моисее // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1. Л., 1987. С. 64–65. См.: Великие Минеи Четьи. 1–15 сентября. СПб., 1868. Стб. 176–177; БЛДР. Т. 3. СПб., 1999. С. 136.

[205] Ранее я высказывал предположение о позднейшем добавлении к сводному сказанию о волхвах текста о событиях в Новгороде (Печников М. В. Мятеж «при Глебе Новегороде»... С. 264).

[206] Шахматов А. А. Разыскания... С. 456–457. Ученый связывал между собой слова киевского волхва о том, что через 5 лет Русская земля станет на месте Греческой и угрозу киевлян в 1069 г. уйти в Греческую землю. Критику этой точки зрения см.: Кучкин В. А. Формирование государственной территории… С. 62–63.

[207] Воронин Н. Н. Восстание смердов в XI в. // Исторический журнал. 1940. № 2. С. 57–58;

[208] Мавродин В. В. Очерки по истории феодальной Руси. Л., 1949. С. 149–150.

[209] Рапов О. М. О датировке народных восстаний на Руси XI в. в Повести временных лет // История СССР. 1979. № 2. С. 149.

[210] Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. М., 1982. С. 442.

[211] Фроянов И. Я. Древняя Русь... С. 166–167; он же. Мятежный Новгород... С. 176–178; он же. Древняя Русь в IX–XIII вв... С. 118–119.

[212] Колчин Б. А., Черных Н. Б. Дендрохронология Восточной Европы. М., 1977. С. 41.

[213] Рапов О. М. О датировке... С. 149.

[214] Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. С. 294–305. См. также энциклопедическую статью с аналогичным определением волхвов: Свердлов М. Б. Волхвы // Великий Новгород: История и культура IX–XVIIвв. (энциклопедический словарь). СПб., 2009. С. 127. В дореволюционной науке преобладало иное мнение, согласно которому деятельность волхвов XI в. была разновидностью шаманизма, а не жречества, что сближало их с финно-угорскими «кудесниками», под влиянием которых они находились, если сами не принадлежали к «мери» или «чуди» (см., например: Гальковский К. М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Т. 1. Харьков, 1916. С. 131–141; Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. СПб., 1914. С. 270–283). Близкой трактовки придерживается современный британский исследователь В. Ф. Райан (Райан В. Ф. Баня в полночь: Исторический обзор магии и гаданий в России. М., 2006. С. 115–119, 142), при этом примеры, взятые из источников до XVII в. включительно, свидетельствуют о довольно широком применении термина «волхв» на протяжение допетровской эпохи, например, его прилагали к ученым придворным астрологам или античным философам.

[215] П. В. Лукин справедливо замечает, что в летописных повествованиях о «языческой реформе» князя Владимира и о варягах-мучениках, «самых развернутых повествованиях начального летописания о древнерусском язычестве, где речь идет о языческих богах и обрядах», волхвы не упоминаются, в то время как «в рассказах о волхвах нет никаких упоминаний (имен.– М. П.) языческих богов и описаний ритуалов» (Лукин П. В. Новгородское вече. С. 117).

[216] Считать предсказание будущего применительно к XI в. какой-то специфической чертой славянского язычества тоже нет достаточных оснований. Разного рода предсказатели были популярны в это время и в Византии, в культурный ареал которой вошла Русь, гаданиями на Евангелии занимались даже священнослужители (Лебедев А. П. Исторические очерки состояния Византийско-восточной Церкви от конца XI до середины XV в.: От начала Крестовых походов до падения Константинополя в 1453 г. СПб., 1993. С. 78–80).

[217] Петрухин В. Я. Древняя Русь: Народ. Князья. Религия // Из истории русской культуры. Т. 1. М., 2000. С. 317. Это служит исследователю одним из косвенных свидетельств того, что, по его мнению, движения волхвов XI в. были связаны не с язычеством (даже движение в Верхнем Поволжье проходило в рано христианизированных областях, о чем свидетельствуют массовые находки крестов-тельников), а с влиянием балканского богомильства. Другой признак этого Петрухин усматривает в характерном для богомильства неповиновении не только церковным, но и светским властям. При этом исследователь предполагает синкретический и даже милленаристский характер идеологии волхвов (на последнее, впрочем, в летописном тексте указаний не имеется). Петрухин следует стороннику богомильского влияния на Древнюю Русь Д. Оболенскому, который полагал, что перед нами нечто подобное «возобновленческим движениям», свойственным европейским колониям, подвергшимся христианизации, когда движения протеста возглавляли «пророки», «обещающие сверхъестественными способами избавить их от зависимости и вернуть старые добрые времена» (Оболенский Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 303–306).

[218] См.: Рыжова Е. А. Архитектоника русской агиографии: Композиционный эпизод «выбор места основания монастыря или храма» (Мотив «плавание святого» в контексте устной традиции) // ТОДРЛ. Т. 60. СПб., 2009. С. 71–82; она же. Мотив «хождение по воде» в житиях юродивых и устных преданиях // Юродивые в русской культуре. М., 2013 (Труды ГИМ; Вып. 197). С. 34–47.

[219] Столярова Л. В. Указ. соч. С. 11.

[220] В «Памяти и похвале князю Рускому Володимиру» Иакова Мниха (XI в.) ведется полемика с точкой зрения, что чудеса являются обязательным признаком святости: «мнозе бо святии праведнеи не створиша чюдес, но святи суть. Рече бо некогда о том святыи Иоанн Златоусты: «…[святого] от дел познати, а не от чюдес, много бо и влъсви чюдес створиша бесовьскым мечтанием». И бяху святеи апостоли, и бяху лжии апостоли, беша святеи пророцы, и бяху лжии пророци, слугы диаволя» (Милютенко Н. И.Святой равноапостольный князь… Приложения. С. 422).

[221] См.: Гуревич А. Я. Из истории народной культуры и ереси: «Лжепророки» и Церковь во Франкском государстве // Средние века. Вып. 38. М., 1975. С. 159–184; он же. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981. С. 102–131.

[222] Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 105.

[223] Там же. С. 109.

[224] Там же. С. 120.

[225] В таком ключе, в частности, составлен рассказ епископа Турского Григория в «Истории франков» (IX, 6, 587 г.)о неком Дезидерии и еще одном самозваном святом (Григорий Турский. История франков. / Изд. подгот. В. Д. Савукова. М., 1987. С. 247–249; см. также: Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 106–108, 112–113). По словам А. Я. Гуревича, действительно, «к чертам христианских святых у самозванцев примешивались черты языческих магов и колдунов, прорицателей и шаманов, способных приводить в экстатическое состояние и себя и свое окружение… Бросается в глаза крикливость, с которой эти “мессии” декларировали свою близость к высшим силам. Ортодоксальный святой никогда не кичится своим общением с божеством, принимая знаки этой близости за невыразимую благодать»(Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 112, 120–121).

[226]Дезидерий в Туре «выдавал себя за кого-то великого и утверждал, что он может творить много чудес… объявлял себя равным апостолам» (Григорий Турский. История франков. С. 247–248; ср. Деян. 8, 9). И в дальнейшем «во всей Галлии появилось много людей, которые подобным колдовством привлекали на свою сторону разных кликуш, которые в экстазе фанатизма объявляли этих [лжебогов] святыми, и в народе эти святые выдавали себя за великих» (Там же. С. 308).

[227] Григорий Турский. История франков. С. 307–308. По мнению А. Я. Гуревича, «по-видимому, их последователи испытывали настоятельную потребность в ощутимом, наглядном воплощении божественного начала, с которым можно было вступить в прямой контакт и от которого следовало ожидать и требовать непосредственных благ hinc и nunc, а не только в загробном мире» (Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 112). Рассказ Григория о гибели самозванца – лже-Христа содержит еще одну интереснейшую параллель с летописным рассказом: «Епископ направил к нему отважных людей разведать, что им нужно и что сие означает. Но когда один из них, который был старшим, склонился будто бы для того, чтобы припасть к коленям этого человека, намереваясь преградить ему путь, тот приказал схватить его и снять с него одежду. Но он тотчас обнажил меч и разрубил его. И упал сей Христос, которого скорее следует называть Антихристом, и умер; и все находившиеся при нем разбежались» (Григорий Турский. История франков. С. 308). Внезапное убийство главаря мятежников после вызова его на ложные переговоры вполне могло быть общеевропейским приемом воинской тактики эпохи раннего Средневековья.

[228] Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 105.

[229] Из рассказа Григория Турского следует, что псевдосвятой Дезидерий воспринимал свою деятельность как альтернативную церковной, как и другой описанный хронистом лжеучитель, относившийся к нему, епископу, свысока и с пренебрежением, который, явившись в Париж, непочтительно отнесся и к епископу Рагнемоду, осыпав его бранью (Григорий Турский. История франков. С. 248–249). Лже-Христос, о котором писал Григорий, приобретя множество последователей, начал угрожать епископам смертью и готовился даже начать боевые действия против одного из них (Там же. С. 308). Дезидерий появился в городе, когда в нем не было епископа, и это помогло ему снискать популярность (Там же. С. 247). В Новгороде, наиболее вероятно, волхв также появился в тот период, когда в нем не было ни князя, ни архиерея, а Софийский собор стоял ограбленным и оскверненным (возможно, нуждавшимся в переосвящении).

[230] ПВЛ. С. 75.

[231] «В си бо времена и в лета приключися некоему новгородцю приити в Чюдь, и прииде к кудеснику, хотя волъховониа у него; он же по обычаю своему нача призывати бесы в храмину свою. Новгородцю же седяше на празе тое храмины, кудесъник же лежа оцепенев, и шибе им бес. Кудесник же, въстав, рече к новъгородцю: «бози не смеют приити: нечто имаши на собе, его же боятся». Он же помяну на собе крест; и, отшед, постави кроме храмины тоя. Он же нача изнова призывати бесы; бесы же, мечтавше им, поведаша, что ради пришел есть. Посем же почапрошати его: «что ради боятся сего, его же носим на собе креста». Он же рече: “То есть знамение небеснаго Бога, его же наши Бозе боятся”. Он же рече: “то какове суть бозиваши и где живут”. Он же рече: “бози наши живут в безднах; суть же образом черни и крилате, хвосты имуще; въсходят же и под небо, слушающе ваших бог: ваши бобозе на небесе суть; и аще кто умрет от ваших людии, то възносим есть на небо; аще ли отнаших люди умираеть, то носим есть нашим богом в бездну”» (НПЛ. С. 195; ПВЛ. С. 77). Следует заметить, что данный рассказ отличается по жанровой природе от других фрагментов статьи 6579 г.: это полный аналог западноевропейским exempla, нравоучительным «примерам», приводившимся духовенством в проповедях (записаны на латыни не ранее XII–XIII вв.). Об этом говорят такие характерные черты, как анонимность персонажей, которые представляют определенные знакомые слушателям человеческие типы и попадают в «пограничную» ситуацию, тематика нечистой силы, посмертного воздаяния и т. д. (см.: Гуревич А. Я. Культура и общество средневековой Европы глазами современников:Exempla XIII в.М., 1989). Следует полагать поэтому, что сюжет имеет происхождение из среды новгородского духовенства (по предположению Шахматова, киевский летописец «мог услышать его даже от кого-нибудь из монахов Печерской обители родом из Новгородской области» (Шахматов А. А. Разыскания... С. 456)).

[232] Любопытно, что в Софийской первой летописи после указания противостояния всех горожан князю и епископу говорится, тем не менее, что «быс(ть) мятежь межии людии» (ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. Стб. 196), хотя трудно сказать, в каком отношении это чтение стоит к первоначальному тексту; вероятнее всего, впрочем, здесь имеется в виду не разделение между «людьми», а то, что мятеж вспыхнул в их среде.

[233] На восточной пилястре северной стены Мартирьевской паперти Софийского собора сохранилась надпись-граффити XI в.: «Г[осподи], помози ра(б)оу своемоу Фа(р)ьманоу Глебовоу о(т)роко(у)» (Медынцева А. А. Древнерусские надписи новгородского Софийского собора. М., 1978. № 167. С. 108, 265; см. также: Рождественская Т. В. Еще раз о топониме «Поромонь двор» в летописном известии (1015) 1016 г. // Памятники средневековой культуры. Открытия и версии: Сборник статей к 75-летию В. Д. Белецкого. СПб., 1997. С. 206–207), которая, в частности, свидетельствует о наличии у Глеба Святославича обрусевших дружинников скандинавского происхождения. Прямо приурочена А. А. Медынцевой к мятежу в Новгороде при Глебе надпись Софийского собора XI – 1-й половины XII в.: «О Г[оспод]и, помилуи хръстьянъ, а еретикы прокльни» (Медынцева А. А. Древнерусские надписи. № 73. С. 72, 73; она же. Религиозно-философские течения в древнерусском христианстве XI в. и ересь богомилов (по материалам новгородских граффити) // Древнерусская культура в мировом контексте: археология и междисциплинарные исследования. М., 1999. С. 109–111), однако ни прямая, ни косвенная связь этой надписи с волнениями при Глебе отнюдь не очевидна, как и отражение в ней полемики с богомильством.

[234] ПСРЛ. Т. 42. С. 66.

[235] В современном событиям в Новгороде киевском памятнике говорится: «Священным крестом достоит на проходы ити, то бо есть крестианом оружие на бесы дано» (Турилов А. А. Ответы Георгия, митрополита Киевского, на вопросы игумена Германа – «вопрошание» // Славяне и их соседи. Вып. 11. М., 2004. С. 245).

[236] ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. С. 131.

[237]По выражению А. Е. Мусина, «претендуя на власть над будущим, волхв оказывается посрамлен точным ударом профессионального воина» (Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. С. 87). Исследователь обратил внимание на одну археологическую находку, обнаруженную на Троицком раскопе в Новгороде. На донце берестяного сосуда изображен человек, держащий в одной руке крест, а в другой (правой) – топор, за ним некое сооружение, напоминающее шатер с навершием или (по Мусину) шатровую церковь с крестом. Датируется артефакт 2-й половиной XI в.(см.: Там же. С. 91; он же. Христианизация Новгородской земли в IX–XIV вв.: погребальный обряд и христианские древности. СПб., 2002. С. 222–223). Киевский митрополит Иоанн II (1077/78 – около 1090 г.) в своих канонических «Ответах» черноризцу Иакову выступил против убийства тех, кто творит «волхвованья и чародеянья» – их в крайнем случае следует «яро казнити на възбраненье злу, но не до смерти убивати, ни обрезати сих телесе» (РИБ. Т. 6. № 1. Стб. 4; Ср.: Там же. Дополнения. № 1. Стб. 331–332 (греческий оригинал и перевод на русский язык)). Убийство Глебом волхва, однако, представляет собой явление другого порядка – это была расправа над зачинщиком мятежа.

Форумы