Крапивин М. Ю. Всеволод Путята в контексте религиозной политики органов ГПУ–ОГПУ–НКВД СССР (1922–1936 гг.)

Продолжение. Начало см.: «Вестник церковной истории». 2013. №1/2(29/30). С. 247–311; № 3/4(31/32). С. 287–340.

В первых числах марта 1922 г. Путята, по воспоминаниям современников, покинул Пензу, к чему его принудили несколько обстоятельств: смерть (во время родов) его новой любовницы (из дворян) В. Н. Колычевой[1], а следом и ребенка – младенца Афанасия (22 февраля / 7 марта 1922 г.)[2]; претензии на руководящую роль в путятинской организации ближайшего сподвижника мятежного архиерея Иоанникия (Смирнова), которого незадолго до этого бывший архиепископ Владимир сам рукоположил в епископа Инсарского («хиротония» была совершена не позднее первых чисел мая 1922 г.)[3]; в условиях разворачивавшегося общероссийского церковно-обновленческого движения «нового типа» Путята решил, что есть необходимость быть поближе к центру событий; народный следователь по важнейшим делам Пензенского губюста завел уголовное дело по обвинению представителей Свободной народной церкви «в расхищении народного достояния из церквей города Пензы – соборной, кладбищенской Мироносицкой и Богоявления»[4]. Сам Путята был арестован Пензенским отделом ГПУ «по подозрению в сокрытии церковных ценностей» и некоторое время содержался в заключении[5].

Прибыв в Москву, 16 марта 1922 г. Путята (вновь именующий себя архиепископом Владимиром), обратился к народному комиссару по просвещению А. В. Луначарскому с коротким «заявлением»: «Проведение в жизнь декрета об отделении церкви от государства как в центре, так, в особенности, на местах должно было привести (и широко понимающих задачи рабоче-крестьянской власти действительно привело) к заключению о необходимости контроля за деятельностью Церкви, точнее – ее правящего аппарата с точки зрения народной культуры и о сосредоточении этого контроля в Народном комиссариате по просвещению по примеру Западной Европы: даже в тех странах, где Церковь отделена от государства несравненно более резко и глубоко, чем у нас, министр народного просвещения есть одновременно и министр исповеданий (французский “ministre de l'instuction publique et des cultes”, итальянский “ministro dei culti e dell’ istruzione”). Желая, с одной стороны, принести посильную помощь молодой республике в целесообразном и всестороннем решении столь сложного, первостепенной важности вопроса, с другой – обладая многолетним практическим опытом, приобретенным именно в этой области в течение девятилетней (1902–1911 гг.) службы за границею, в продолжении которой я обращал особенное внимание на эту сторону жизни и свои наблюдения запечатлел в исследовании “Государственное положение Церкви и религии в Италии”, – во исполнение своего гражданского долга – послужить по мере сил своей родине, обращаюсь к Вам как руководителю просвещения в нашей стране, с просьбою использовать в той мере, в какой Вы признаете нужным и полезным для дела, мои теоретические познания и практическое знакомство с тою т[ак] наз[ываемою] духовною средою, в которой предстоит по преимуществу действовать, если настоящее предложение будет принято государственной властью»[6].

В свою очередь, А. В. Луначарский 20 марта 1922 г. направил заявление Путяты в ЦК РКП В. М. Молотову: «Известный архиепископ Владимир (Путята) ввиду некоторых новых обстоятельств в общественной жизни в России вновь возбуждает вопрос о создании контрольного органа за действиями православной церкви. Сюда входит надзор за правильным преподаванием закона божьего, которое, как известно ЦК, введено в довольно узких границах соответственными декретами, в этой области, однако наблюдаются нарушения наших декретов, надзор за церковной проповедью, который отчасти приобретает характер политический, что абсолютно недопустимо; некоторый внимательный и тактичный контроль за назначениями и перемещениями в епископатах, он может иметь для нас значение и который, конечно, вполне в праве производить любое правительство. Патриарх Тихон сам признал за польским правительством такое право. По всей вероятности, попутно возникнет и еще несколько подобных задач. Архиепископ Владимир, прекрасно знающий православную церковь и чрезвычайно враждебно к ней относящийся и пытающийся, как известно ЦК, воссоздать церковь на почве христианско-социалистической и с официальным признанием советской власти и ее декретов, делает предложение создать при Наркомпросе РСФСР по примеру западноевропейских стран, где церковь отделена от государства, отдел культов, который распространял бы свой контроль также и на другие вероисповедания. Он предлагает свои услуги в качестве, так сказать, главного эксперта, т[ак] к[ак] действительно тончайшим образом знает православное духовенство сверху донизу, а также как человек высоко образованный прекрасным образом разбирается в других вопросах. Разумеется, он не коммунист и ни в какой степени не может быть сделан ответственным работником, но мог бы быть использован в качестве главного эксперта по всем таким вопросам. Иначе я отнюдь на этом плане не настаиваю, но считаю нужным довести его до сведения ЦК РКП. Полагаю, что при условии откомандирования в качестве заведующего таким политотделом церкви достаточно компетентного партийно авторитетного лица, мы могли бы значительно улучшить и урегулировать это запущенное дело, которым сейчас ведают, главным образом, органы ВЧК и 8-й отдел Наркомюста, вряд ли представляющие собою достаточно культурную силу, вряд ли проявившие достаточно такта и зоркости в этом деле, словом вряд ли являющиеся удовлетворительным аппаратом для нашей своеобразной борьбы против несомненно растущего влияния черного духовенства. Прилагаю при сем официальное заявление, поданное мне архиепископом Владимиром»[7].

22 марта 1922 г. «Комиссия при Агит-отделе (ЦК РКП(б). – М. К.) по вопросу о листовках и брошюрах по кампании изъятия ценностей церквей», заслушав предложение Луначарского «издать обращение к верующим от епископа Владимира», постановила: «Поручить т[оварищу] Луначарскому а) просить епископа Владимира написать от своего имени обращение к верующим по поводу изъятия церковных ценностей; б) это обращение издать с предисловием, составление которого поручить т[оварищу] Луначарскому; в) огласить обращение в порядке частного издательства»[8].

В апреле 1922 г. кандидатуру Путяты с точки зрения назначения его на должность редактора церковно-обновленческого журнала рассматривали органы ГПУ. Начальник VIотделения Секретного отдела ГПУ А. Ф. Рутковский[9] 11 апреля 1922 г. докладывал «рапортом»заместителю председателя ГПУ И. С. Уншлихту: «Организационную работу по созданию церковного журнала можно считать законченной. Намечены издатель и редактор, первый из них – лишенный сана оппозиционно настроенный поп, второй – Владимир Путята. С обоими соглашение достигнуто, причем, оба они полагают что инициатива создания журнала принадлежит группе верующих, от имени которой к ним делегирован свой человек (осведомитель), организующий одновременно технику издательства журнала (помещение, типография, бумага и т.д.). Всем сменовеховцам-попам в Москве предложено написать статьи… Копия проекта издателя Владимира Путяты, копия сметы… при сем прилагаются…

Программа печатного церковного органа применительно к “программе деятельности” в духе создания надлежащих прочных добрососедских отношений между церковными [и] государственными организациями, основанных на взаимном доверии и уважении, предполагает разделить материал на нижеследующие отделы: 1) Научно-богословско-канонический; 2) Историко-юридический; 3) Культурно-просветительный; 4) Хроника 5) Корреспонденция и объявления. Главное внимание будет обращено на 2-й отдел, по которому будут печататься статьи, выясняющие возможность и необходимость, с юридической, канонической и исторической точек зрения, приспособить церковную жизнь к новым формам жизни государственной и общественной. Предполагается также издание брошюр, листовок и т.д., разъясняющих в общедоступной форме сущность мероприятий рабоче-крестьянской власти в области церковной (точнее смежной, или смешанной), особенно касающихся разъяснения целесообразного и проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви»[10]. 16 июня 1922 г. А. В. Луначарский предложил услуги бывшего архиепископа Владимира (Путяты) заместителю председателя Центральной комиссии помощи голодающим при ВЦИК А. Н. Винокурову, отправив в его адрес соответствующую записку[11]. Впрочем, судя по всему, ни одно из предложений Путятой своих услуг государственным структурам в новых изменившихся исторических и общественных условиях практических последствий не имели.

С 6 по 17 августа 1922 г. в Москве работал Первый Всероссийский съезд группы «Живая церковь». Путята обратился к съезду с просьбой о восстановлении его в сане и приеме в члены группы, утверждая при этом, чтоон является первым вождем церковной революции в стране. Съезд ему в просьбе отказал, сочтя мотивы «дела» Путяты ничего общего с целями и задачами нового движения не имеющими, тем самым указав на отсутствие политического подтекста в конфликте Путяты с Православной Российской Церковью[12].

Тем временем, правящим (по линии Московской Патриархии) Пензенским архиереем продолжал оставаться бывший член IV Государственной думы и бывший пензенский кафедральный протоиерей Владимир Лентовский (1857 г. – 2 сентября 1923 г.), назначенный на местную кафедру летом 1921 г. вместо архиепископа Иоанна (уехавшего 8 июня) и рукоположенный во епископа Пензенского и Саранского Бориса[13]. В этих условиях обновленческое Высшее церковное управление (ВЦУ) постановило: «Предложить группе пензенского духовенства, рукоположение коих не вызывает сомнение в хиротонии, избрать себе епископа и представить его на утверждение ВЦУ». Так как никаких кандидатур не поступило, обновленческое руководство в июле 1922 г. направило в Пензу архиепископа Леонида (Скобеева)[14]. Приехав в город, тот заявил, что «никаких новшеств, никаких элементов “народной церкви” он не признает и что все должно пойти по-настоящему и древнецерковному». Вслед за этим, пользуясь мандатом от ВЦУ, Леонид сумел закрепить за собой несколько городских храмов, в том числе Покровскую церковь[15].

В том же 1922 г. Леонид (Скобеев) попытался сформировать обновленческое Епархиальное управление. В его основу был положен состав бывшего путятинского Епархиального совета: председатель – сам Леонид (Скобеев), секретарь – Иоанникий Смирнов. Члены: Иевский – спившийся дворянин; соборный звонарь Коля; иподиакон Путяты Ваня Шагаев; «священник» Чукаловский, в свое время лишенный сана за незаконное сожительство и восстановленный Леонидом в священническом звании; «священник» П. Вилкин, правая рука Иоанникия Смирнова. Позднее в Епархиальный совет дополнительно были введены: Н. Г. Соколов (назначенный от ВЦУ местный преподаватель истории, окончивший в свое время Санкт-Петербургскую духовную академию) и «священник» Шмонькин, принявший фамилию Архангелов (весной 1923 г. оба стали кандидатами в архиереи)[16]. Впрочем, вскоре Леонид (Скобеев) покинул Пензу, а Иоанникия Смирнова задержали чекисты и для проведения следственных действий этапировали в Москву (см. Приложение).

Весной 1922 г. канонический епископ Борис (Лентовский) был арестован. В тюрьме под давлением он написал и опубликовал воззвание, в котором приглашал верующих подчиняться всем распоряжениям обновленческого «священноначалия». Выйдя из заключения, епископ Борис присоединился к обновленческому «Союзу общин Древне-апостольской церкви» (СОДАЦ). Отныне его главной обязанностью становилось рукоположение в иереи представленных обновленческим епархиальным советом подходящих кандидатов. Однако это продолжалось недолго: 6 июля 1922 г. обновленческое ВЦУ своим решением уволило епископа Бориса на покой [17].

С учетом этих обстоятельств каноническая церковная власть 19 апреля 1922 г. назначила викарным епископом Краснослободским и одновременно временно управляющим епархией Леонтия Ивановича Устинова (вместо епископа Григория Соколова[18]). Прибывший в Пензу 17 мая[19] епископ Леонтий уже 15 июля 1922 г. оказался под арестом. 29 сентября 1922 г. его перевезли в Москву в распоряжение СО ГПУ. 25 ноября 1922 г. Комиссия НКВД РСФСР по адмвысылкам принимает постановление о высылке епископа Леонтия в Нарымский край сроком на 3 года. В Пензу он больше не вернулся[20].

В 1923 г. от тихоновской Церкви временно управляющим Пензенской епархией был назначен епископ Сердобский, викарий Саратовской епархии Петр (Соколов; 1863–1937 гг.), тайно рукоположенный в этот сан в марте 1923 г. В том же году он стал епископом Вольским, викарием Саратовской епархии, но несколько недель спустя был арестован и сослан на Соловки. В результате в Пензе с 1923 по 1927 гг. канонический правящий епископ отсутствовал (при одновременном наличии викариев, назначенных Патриархией)[21].

В дни Великого поста 1923 г. в городе прошел епархиальный съезд духовенства, официально признавший власть обновленческого ВЦУ. Несколько приходских священников во главе с отцом Николаем Пульхритудовым, отказавшиеся это сделать, вскоре были арестованы. Впрочем, перед Пасхой 1923 г. тихоновцам неожиданно передали Покровскую церковь. Вскоре в окормление Патриарха Тихона перешла и кладбищенская церковь во имя св. Митрофана Воронежского. Первоначально обновленческие церкви верующие практически не посещали, но после того, как от обновленческого ВЦУ пришла инструкция, отменявшая все новшества в богослужениях, народ начал снова заполнять храмы[22]. Остатки путятинских сторонников также подчинились ВЦУ. Начался процесс постепенного растворения «путятинской церкви» в обновленчестве[23].

В этих условиях 28 ноября 1922 г. V отдел Наркомюста в лице П. А. Красикова обратился в Пензенский губотдел ГПУ с просьбой «по надлежащим разследовании уведомить об истинном положении группы гр. Владимира Путяты в Пензе и взаимоотношении ее к другим (так в тексте. – М. К.) пензенским группам православной церкви и в частности к “Живой церкви”, а также хотя бы примерно установить их численность» [24]. Оперативный интерес Наркомюста связан с поступившей в Москву жалобой на действия Отдела управления Пензенского губисполкома «по регистрации пензенских церквей, выразившихся в обратной передаче пензенских церквей от последователей гр. Владимира Путяты в руки православных, в пользовании коих они прежде находились»[25].

Согласно Информационной сводке № 5 VI-го отделения СОГПУ «о церковном обновленческом движении» в РСФСР с 15 декабря 1922 г. по 15 февраля 1923 г., существовавшая в Пензе «группа Свободной народной церкви, возглавляемая архиепископом Владимиром… полностью присоединяется к группе Древне-апостольской и программа “Свободной народной церкви”, будет заменена Древнеапостольской (так в тексте, правильно: Древлеапостольской. – М. К.)»[26].

В начале весны 1923 г. (не позднее 7 марта 1923 г.) по предложению губернских комитетов группы «Живая церковь» и «Союза общин Древле-апостольской Церкви» обновленческое Пензенское епархиальное управление постановило отдать («пожертвовало») на культурно-просветительные нужды пензенский кафедральный собор[27]. 28 марта 1923 г. собрание общей численностью 300 человек (в большинстве своем комсомольцев) приняло решение «просить губисполком о предоставлении пензенского Богоявленского храма (Новый Спаситель) для оборудования в нем театра»[28]. Попытки прихожан помешать изъятию кафедрального Собора посредством сбора подписей (от двух до трех тысяч) с последующим обращением в Центр через голову Губисполкома, были расценены как отказ признавать правомочность местных властей. В ночь с 3 на 4 апреля 1923 г. были арестованы (и оставлены в заключении на Пасху, до 7 мая) 6 соратников Путяты («многолетние борцы против церковной реакции, контрреволюционность которой поняли гораздо раньше нынешних обновленцев»), после чего на Страстной неделе были опечатаны двери четырех (Воскресенской, Богоявленской и двух сельских) «пролетарских» (по определению Путяты) церквей, причем два городских храма были закрыты под тем предлогом, что вследствие ареста всех ответственных лиц «народному достоянию угрожает опасность расхищения». Так как церкви были опечатаны накануне пасхальных служб, члены причта был лишены праздничных доходов, обеспечивающих почти годовое их содержание.

В ходе разбирательства конфликтной ситуации возникла интенсивная переписка (март–май 1923 г.), в которой участвовали: Владимир Путята (пребывавший в Москве); Исполнительный комитет группы «Православная Свободная народная церковь» в Пензе (Богоявленская церковь); Президиум Пензенского губисполкома; Отдел управления губисполкома (И. Д. Глухов[29]), Секретариат председателя ВЦИК, нарком просвещения А. В. Луначарский, нарком юстиции Д. И. Курский и заведующий V Отделом Наркомюста П. А. Красиков[30].

Несмотря на все усилия «путятинцев» добиться возобновления служб в Богоявленской церкви, обслуживавшей приход общей численностью (по заявлению пострадавшей стороны) 15–20 тыс. человек, так и не удалось[31] (при том, что и председатель, и некоторые члены приходского совета храма оставались на свободе), а Воскресенская церковь хотя и начала функционировать 5 апреля 1923 г., однако была возвращена не старой двадцатке из числа соратников Путяты (с которыми власти фактически расторгли договор, законным порядком заключенный в феврале 1922 г.), а была передана другой группе верующих.

Что же касается самого Путяты, то его действия в 1923 г. реконструируются с большим трудом, так как сохранившиеся документы зачастую противоречат друг другу (особенно в датах). Судя по архивным источникам, Путята в марте–апреле 1923 г. обратился (в частности, 2 и 4 апреля 1923 г.) к руководству обновленцев с рядом заявлений, имевших целью доказать «тот факт, что т[ак] наз[ываемое] лишение сана никакого отношения к первому, возбужденному против меня сословною интригою, делу личного и церковно-служебного характера не имеет; что по этому делу я признан не только “оправданным, но и правомощным(так в тексте.– М. К.) занять немедленно жеосвободившуюся кафедру епископскую (только не Пензенскую)” – в ограждение меня же от создавшейся там ядовитой атмосферы кастовой вражды и ненависти за ту же борьбу с злоупотреблениями, которая и теперь вызвала со стороны Президиума ВЦУ, или, точнее, его председателя… “предписание» 29/III с/г.)». И далее: «И только тогда, когда в Пензу пришло известие о том, что я, несмотря на “полную недоказанность обвинений, оправдание и признание правомощным”, предназначен совещанием епископов-реакционеров (NB. согласившимся с заключением комиссии!) к увольнению на покой вместо простой перемены места службы, а Синодом по инициативе известного митр[ополита] Агафангела[32]– к заточению (по замыслу его творцов, несомненно пожизненному) в политической духовной тюрьме Флорищевой пустыни (вследствие чего зампред ВЦУ прот[оиерей] Красницкий и “пришел к окончательному убеждению в исключительно политическом характере дела)” – только тогда, следовательно после уже решения 24/Х – 7/ХI [19]17 г., я по требованию народа не подчиняться столь явно пристрастному и неправосудному, без рассмотрения даже вопроса по существу, изменению постановленного “со всего безпристрастною строгостью” приговора Комиссии, отказался лечь в предусмотрительно приготовленною “братскою любовью” преждевременную могилу и, по настоянию верующего трудящегося пролетариата, оставался с ним, поддержавшим меня в трудную минуту жизни. За это “ослушание Высшему священноначалию” (а по современной терминологии, “беспощадно осужденной тихоновщине”) и только за него… я был последовательно подвергнут запрещению священнослужения (в марте 1918 г.), “лишению сана за церковную смуту, мятеж и церковный большевизм” (как откровенно сказано в решении совещания епископов - «тихоновцев» от 6/IV [19]18 г. со ссылкою на общее “определение собора о борьбе с большевизмом в Церкви”), наконец – отлучению от Церкви, (10/V [19]18 г.), которое было снято в апреле 1921 г. Таким образом, то канонически бесправное положение, которое вопреки здравому смыслу и всем революционным законам не прекращается и до настоящего времени, обрекая меня или на совершенную нищету, или на нежелательную для меня работу вне контакта с ВЦУ, иными словами – на “вынужденную” сословною злобою и нетерпимостью автокефалию, находится в причинной связи отнюдь не с первым, гораздо раньше ликвидированным (последнее решение Синода – 7/ХI – [19]17 г.) первым делом, а со вторым, действительно и уже неприкосновенно “исключительно политическим”, по которому решение (о “лишении сана”) состоялось, как указано выше, лишь 6/IV [19]18 г., т. е. почти через полгода после окончания лично-служебного дела». В подтверждении сказанного Путята препровождал (в копии) свидетельство от 3 апреля 1923 г. обновленческого «митрополита» Одесского и Херсонского Евдокима (Мещерского; 1869–1935 гг.)[33], одного из двух остававшихся (в живых?) членов (12-членной) «судной комиссии по архиерейским делам», сформированной в 1917 г., присовокупляя к тому, что в его (Путяты) пользу свидетельствует «и второй из уцелевших членов и докладчик судной комиссии епископ Калужский Феофан (Туляков.– М. К.), который в свое время представил “на основании канонических правил и общих процессуальных законов заключение о полном прекращении дела”»[34].

6 апреля 1923 г. Путята на несколько часов приезжал в Пензу, но из-за опасений ареста вечером того же дня вернулся в Москву[35]. С 29 апреля по 9 мая 1923 г. Путята принял участие в работе Первого обновленческого («II Всероссийского Поместного собора православной Церкви») и наряду с другими участниками подписал акт о низложении Патриарха Тихона[36].

В июле 1923 г. Путята обратился к Патриарху Тихону с открытым письмом, указывая: «В воззвании 15(28) июня Вы объявляете во всеобщее сведение состоявшийся о Вас 20 апреля (3 мая) сего года приговор Собора недействительным на том основании, что “без троекратного вызова на суд через двух епископов формально приговор не имеет силы и значения”. Неужели Вы забыли, что то же самое, существенное, по мнению Вашему и еще некоторых иерархов (митрополита Арсения Стадницкого[37], епископа Феофана Тулякова и др.), уничтожающее силу судебного решения нарушение правила 74-го апостольского допущено было Вами самим (или имевшими на Вас влияние “антисоветскими лицами”), в 1918 г. “по отношению к одному судимому епископу” (Известия ВЦИК. № 151, 8 июля 1923 г.), под которым, по разъяснению авторов воззвания ВЦС (Высшего церковного совета.– М. К.), “подразумевается Пензенский архиепископ Владимир Путята?” Отсюда: или суда не было над нами обоими и мы оба сохранили свое прежнее положение. Такой взгляд Вы подчеркиваете своим поведением после освобождения и особенно служением, за которое я был подведен под действие правила 28-го апостольского и даже 4-го Антиохийского собора? Или утратили иерархические права, но непременно оба и на совершенно одинаковых основаниях. Одно из двух: или Вы – Патриарх, и тогда я – архиепископ; или я не архиепископ, пусть даже “отлученный за служение после извержения”, названное в Патриаршем послании 10(23) мая 1918 г. “раздиранием ризы Христовой”, но в таком случае и Вы, повторивший в 1923 г. буквально то же, за что я был отлучен в 1918 г. – не Патриарх, не епископ и даже не монах… до будущего Собора, пред лицом которого мы должны предстать, но необязательно оба вместе, воздержавшись до него от осуществления архипастырских обязанностей и особенно от совершения торжественных богослужений… Вы, конечно, не замедлите признать в полном согласии с представлениями восточного православия поразительное, доходящее до тождества сходство того формального канонического положения, в котором мы оба находимся… Приложив таким образом ко мне ту же мерку, как и к себе, Вы исправите ошибку однобокого Собора 1917 г., точнее его контрреволюционно настроенной “верхней палаты”, совещания епископов-реакционеров, от которых Вы теперь “окончательно и решительно отмежевались”, вследствие чего “заочное осуждение за большевизм” (см. решение Е[пископского] С[овещания] 6/19 апреля 1918 г.) является уже абсолютно не совместимым с Вашей новой ориентациею и совершенно исключается Вашим раскаянием в антисоветской деятельности… Бывший (а если быть канонически последовательным до конца, то в силу 16-го правила Двукратного собора и настоящий) Пензенский архиепископ Владимир»[38].

17 июля 1923 г. президиумом обновленческого Высшего церковного совета Путята (среди прочих[39]) был восстановлен в архиерейских правах и 27 июля (постановлением ВЦС № 1370) назначен на Саратовскую кафедру (занимавший ее на тот момент епископ Саратовский Никола (Позднев П. А.) был уволен с возведением в сан архиепископа). В августе 1923 г. архиепископ Владимир (Путята) прибыл в Саратов, однако вскоре (не позднее 27 сентября?), были получены одна за другой 2 телеграммы председателя обновленческого Св. Синода Российской Православной Церкви «митрополита» Одесского и Херсонского Евдокима (Мещерского) с информацией, что правящим архиереем остается все-таки Никола, а архиепископ Владимир от назначения на Саратовскую кафедру освобождается[40].

В конце июля 1923 г. Путята закончил работу над неким текстом, озаглавленным им «Резюмэ» (так в тексте.– М. К.) и предназначенным для передачи высшим партийно-государственным инстанциям. Наряду с призывами к пресечению политической деятельности «тихоновцев» и принятию конкретных мер, направленных на минимизацию возможностей контрреволюционной работы Московской Патриархии, в своей «заметке» Путята упоминает о фактах вмешательства сотрудников СО ГПУ «в самые интимные стороны церковной жизни», в частности, в кадровую политику обновленческой церкви: «т[ак] н[азываемый] игумен размещает архиереев, одобряет или отвергает назначения, фактически утверждает состав ВЦС; в то же время терпится “погромное” поведение “сверхтихоновцев”, из среды которых по временам извлекаются “стрелочники”, а главные “воротилы” – ярые враги пролетарской власти и самого пролетариата – остаются не только неприкосновенными, но и совершенно свободными в своей “антисоветской деятельности”». Не возражая против агентурно-оперативных мероприятий ГПУ как таковых, Путята настаивал (подразумевая, естественно, самого себя) на необходимости призвания «в состав ВЦС не безмолвных или перекрасившихся ad hoc иерархов (намечен, между прочими, “колчаковец“ Вениамин (Муратовский.– М. К.)), назначение которых – по циничному признанию инициаторов их вызова – “только подписывать бумаги“, а испытанных и одобренных властью прогрессивных (не на словах только!) деятелей, которые “дерзают сметь свое суждение иметь“… Вред от такого подбора для обновленческой Церкви и торжество для реакционной – иными словами для противников (хотя бы и тайных… и тем более опасных) рабоче-крестьянской власти слишком очевидны»,– завершает Путята свои рассуждения[41].

Текст «Резюмэ» бывший архиепископ Владимир по старой традиции отдал А. В. Луначарскому, тот направил его заместителю СНК и СТО, председателю Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Л. Б. Каменеву, секретарь которого, в конечном итоге, переслал бумагу Е. Ярославскому в Антирелигиозную комиссию ЦК РКП(б)[42]. При этом Луначарский в сопроводительном письме указал: «Под прозвищем: “игумен”, о котором говорится в документе; разумеется работник ГПУ под фамилией Тучков[43], который действительно является как бы своеобразным Победоносцевым при церковном управлении. Причем делается это настолько открыто, что “тихоновцы” на всех перекрестках говорят о рабской зависимости обновленческой церкви от ГПУ-Тучкова, что вряд ли для нас выгодно»[44]. Упоминания ответственного сотрудника ГПУ (пусть без приведения настоящей его фамилии) в подобного рода уничижительном контексте Е. А. Тучков (как выяснилось позднее) Путяте не простил.

Во 2-й половине 1923 г. Путята некоторое время служил в Архангельске[45]. Согласно «Информационной сводке о состоянии православных церковников по СССР на 1 января 1924 года» (за подписью пом[ощник] нач[альника] 6 отделения СО ОГПУ), те из священников Архангельской губернии, «которые служат с обновленческим епископо[м] Владимиром», подвергаются «полному бойкоту со стороны населения»[46]. 26 февраля 1924 г. Комиссия по проведению отделения Церкви от государства при ЦК РКП(б) дала указание ОГПУ «Путяту из Москвы выслать»[47]. Однако это решение, мотивы которого нам неизвестны, реализовано, кажется, не было.

Освобождение Патриарха из заключения и падение популярности обновленчества заставили Путяту в очередной раз сменить вехи, обратившись к Патриарху Тихону с покаянным прошением (1924 г.)[48]. По рассмотрении ходатайства, 4 (17) апреля 1924 г., Патриарх и Священный Синод постановили:«Так как дело бывшего архиепископа Владимира в свое время рассматривалось Собором православных архиереев, причем последний вынес решение о лишении бывшего архиепископа Владимира архиерейского сана, то Святейший Патриарх и Священный при нем Синод не могут взять на себя ответственность не только по восстановлению бывшего архиепископа Владимира в прежнем сане, но и по пересмотру его дела, а потому все ходатайства и суждения по оному отложить до Собора православных епископов, который один только правомочен вынести по оному делу свое суждение»[49].

Получивший копию постановления от 17 апреля 1924 г. (с двухмесячным опозданием) Путята критически воспринял аргументацию членов Синода, сформулировав в письме на имя Патриарха от 23 июня 1924 г. (подписанном «архиепископ Владимир») следующий ряд вопросов: «1) Было ли совещательное (не более того!) собрание епископов – тех “антисоветских лиц, от влияния которых произошло теперь окончательное и решительное отмежевание”, “собором”, облеченным судебною властью и в частности правом заочного, без предварительного следствия и соблюдения обязательного требования 74 пр[авила] апост[ольского] суда над архиереями? 2) Будет ли “будущий собор епископов”, даже если он явится не только совещательным органом при соборе, как совещание [19]17–[19]18 г., а настоящим каноническим судом, пересматривать и, буде потребуется, отменять решение своего, допустим, равномощного предшественника? Или это вправе сделать, согласно общепринятому правилу, только высшая инстанция, т. е., говоря языком свящ[енных] канонов, “собор наибольший” (не количественно, а качественно?)… 4) Не отпадает ли преступно-политический приговор, осуждающий “за большевизм”, т.е. за лояльное отношение к р[абоче]-к[рестьянской] власти, автоматически, в числе прочих подобных ему к[онтр]р[еволюционных] актов, ipso facto Вашего “раскаяния и отмежевания от к[онтр]р[еволюции]”, вследствие чего не требуется никакого не только “пересмотра”, но и обсуждения? 5) Не должно ли оставление в силе такого приговора после безоговорочного амнистирования 21/III и признания политической стороны собора [19]23 г. быть учтено как оставление неизменною “господствовавшей на соборе [19]17–[19]18 [г]г. ориентации”, о замене которой новою, диаметрально-противоположною, объявлено “urbi et orbi” в заявлении Верховному суду 16/VI и в воззвании 28/VI прошлого года? 6) Не перестало ли осуждение “за большевизм” существовать (если только когда-либо существовало юридически!) одновременно со всеми остальными к[онтр]р[еволюционными] актами… с момента вышеупомянутого признания собора [19]23 г., одним из политических постановлений которого является означенный п. 3. определения от 3 /V, коим “все меры прещения, примененные к деятелям, разорвавшим с к[онтр]р[еволюцией], объявляются не имеющими силы”?»[50].

К тексту письма на имя Патриарха Путятой (правда, теперь уже за подписью бывшего архиепископа Владимира) был приложен и текст «заявления» в «Высшее управление Православной Российской Церкви»: «Признанием политической стороны собора [19]23 г. наконец разрублен Гордиев узел, затянутый сословною интригою 7 лет тому назад и продолжавший существовать, несмотря на то, что еще в 1919 г. формальным расследованием, произведенным по распоряжению компетентной государственной власти, официально установлен политически-преступный характер приговора, постановленного не облеченным судебными полномочиями “совещательным собранием епископов” (даже не самого собора) [19]17–[19]18 гг., назначившим “высшую меру” церковного наказания за “непослушание, церковную смуту и мятеж”, выразившиеся в нарушении к[онтр]р[еволюционного] соборного определения: “Большевизм в церкви должен быть искоренен всеми средствами”. Такой приговор, вполне естественный для того времени, когда между послушанием “антисоветски” настроенному епископату и к[онтр]р[еволюции] стоял знак равенства, когда в силу этого под “церковною смутою и мятежом” подразумевалось признание р[абоче]-кр[естьянской] власти и лояльное к ней отношение (все это также установлено вышеупомянутым расследованием), теперь после “раскаяния и отмежевания от к[онтр]р[еволюции]”, замены “господствовавшей на соборе [19]17–[19]18 г. ориентации” на диаметрально-противоположную и особенно после прекращения производства дел о нескольких иерархах во главе с Патриархом Тихоном, должен быть признан автоматически, ipso facto перечисленных коренных изменений, отпавшим в числе прочих, подобных ему, к[онтр]р[еволюционных] актов, несовместимых с установившимися с 16/VI [19]23 [г.] лояльными отношениями к сов[етскому] пр[авитель]ству. Если же к сказанному присоединить еще то, что в данном случае допущен целый ряд нарушений основных форм судопроизводства, из которых достаточно назвать отсутствие предварительного следствия, несоблюдение сроков (Карф 38) и особенно обязательного требования 74 пр[авило] апост[олов], несмотря на выраженную двумя епископами готовность в точности исполнить таковое, то получится, что означенный приговор Е[пископского] С[овещания] 6/IV [19]18 [г.] не только подлежит признанию недействительным или отмене в кассационном порядке высшею инстанциею, которой нет и не предвидится, но просто не может оставаться в силе, с одной стороны – как политически-преступный, с другой – как заочный и потому ничтожный, юридически несуществующий, или “формально не имеющий силы и значения” (так выразился о себе Патриарх Тихон и совершенно правильно, ибо при отсутствии обязательного по 74 пр[авилу] троекратного вызова чрез двух посылаемых епископов самый суд должен быть признан вовсе не имевшим места)… О таком объявлении в срочном порядке и подтверждении уже вошедших в законную силу решений, как окончательных и бесповоротных, не подлежащих никакой проверке, я только и прошу центральный орган управления Российскою Церковью»[51].

Всю 2-ю половину 1924 г. Путята не уставал обивать пороги Донского монастыря и резиденций провинциальных архиереев, уговаривая их (наиболее мягкосердечных) ходатайствовать за него перед лицом высшего священноначалия. Патриарх Тихон, кажется, готов был «в порядке Патриаршей милости» простить Путяту и пересмотреть его дело (в смысле возвращения утраченного сана), хотя постоянно встречал сильнейшее противодействие в лице немалой и авторитетной группы епископата.

В апреле 1925 г. Путята присутствовал в толпе на похоронах Патриарха, а затем, получив аудиенцию у митрополита Сергия (Страгородского), демонстрировал тому бумагу, будто бы подтверждающую, что «покойный его уже восстановил, но только не успел все это оформить»[52]. Как свидетельствовал впоследствии сам митрополит Сергий, «я виделся с Путятой в Москве в 1925 году в дни от кончины Святейшего и до похорон. Он тогда осторожно высказывал, что в сане его восстановили, и показывал мне самую резолюцию Патриарха и документ, на котором она была положена. Оказалось, это не постановление о возвращении ему сана, а лишь ходатайство о том, подписанное двенадцатью архиереями (подписи собирал сам Путята)[53]. На этом ходатайстве Патриарх написал (приблизительно): “Ввиду мнения архипастырей… и я полагал бы, что В. Путяте можно было бы возвратить сан”[54]. Я указал Путяте, что это лишь ходатайство, а не решение, что ходатайство это должно поступить куда-то, например, в Синод или на Собор, там рассмотрят, окажут, конечно, должное внимание мнению Патриарха и постановят решение. До этого же решения сана на нем, Путяте, нет. Тогда Путята со мной согласился и даже выражал досаду на Святейшего, что он положил такую уклончивую резолюцию. О каких-нибудь других документах, подтверждающих восстановление, Путята мне тогда не говорил»[55].

Позднее, 24 июля 1928 г., в письме на имя митрополита Сергия (Страгородского) Путята вновь вернулся к ситуации 1924 г., утверждая, что Патриарх Тихон вручил ему 11/24 декабря 1924 г. «удостоверение, в котором он признается невиновным, и что будто бы при вручении этого удостоверения в присутствии двух старейших иерархов Патриарх заявил, что от его вины, если таковая и была, ничего не осталось»[56]. Более того, что Патриарх якобы «признал его в сущем сане и разрешил ему архиерействовать, но, не имея возможности по независящим обстоятельствам разрешить священнослужение, нашел единственно возможный путь – назначил ему покаяние в форме исповеди у митрополита Уральского Тихона (Оболенского)[57]… митрополит Тихон после выслушания покаяния дал свой письменный отзыв, в силу которого Святейший Патриарх, будто бы признавая его в архиерейском сане, возложил на него панагию в присутствии “уполномоченных представителей паствы”, благословил ношение архиерейской мантии и разрешил совершать архиерейские служения». Но так как акты эти, добавлял Путята, «не носили публичного характера, то они для православной иерархии представляются сомнительными»[58].

В 1929 г. Путята внес дополнительные детали в ранее реконструированную им картину событий 1924 г., поясняя, что Патриарх Тихон стоял на точке зрения необходимости «приобщить меня к активной работе, признаваемой… полезною не только для Церкви, но и для государства», «когда с 24/ХII [19]24 г. давал мне одно за другим несколько определенных назначений, сломив таким образом, казалось, окончательно противодействие антисоветски настроенной “твердолобой оппозиции”. Но тут случилось нечто такое, чего менее всего можно было ожидать: последняя была неожиданно для самой себя и, думается, едва ли вполне сознательно, но несомненно поддержана (и самим реальным образом) теми, кому категорически воспрещается и революционным законом, и его, подобными Вам, точными исполнителями всякое вмешательство во внутреннюю жизнь Церкви; короче говоря, меня просто не пустили ни в одно из последовательно назначавшихся мне мест служения[59]. Я и тогда хорошо понимал, а теперь… еще лучше понимаю, что таким недопущением в корне нарушался принцип невмешательства; но не подчиниться этой vis major мне помешало то же вошедшее в плоть и кровь лояльное отношение к гос[ударственной] власти, за которое я пострадал 12 лет тому назад и продолжаю страдать до сих пор»[60].

После смерти Святейшего Патриарха Тихона в 1925 г. Путята вновь примкнул к обновленческой синодальной Церкви.Однако уже «8 октября 1925 года совещание обновленческих епископов вынесло решение: “Считать постановление совещания епископов I Всероссийского Поместного собора о бывшем архиепископе Пензенском Владимире (Путяте) остающимся в силе и не считать его состоящим в списке членов Всероссийской Православной Церкви»[61]. «24 июля 1928 года в своем письме на имя митрополита Сергия Путята пояснял, что обновленцы изгнали его за то, что он в сентябре 1925 года стал возражать против второбрачия духовенства и женатого епископата, чем… вызвал гнев главы обновленчества “двоеженца” (рожденного Якобсон)[62]». Путята указывал, что он собирался выступить на очередном обновленческом церковном Соборе 1–10 октября 1925 г., но «президиум» воспротивился выступлению «тихоновского архиерея Владимира», расценив его намерение как «агитацию в пользу контрреволюционно настроенной тихоновщины». Путята утверждал, что еще в бытность свою обновленческим архиереем в Саратове, а затем в Архангельске, он «тяготел» к Святейшему Патриарху и вместо вмененной ему обновленцами в обязанность «борьбы с тихоновщиной» направлял свои усилия к диаметрально противоположной цели, за что и прогремел над ним «живоцерковный гром». Путята убеждал митрополита Сергия, будто бы Патриарх Тихон положительно воспринимал «все это», более того «благословил дальнейшую борьбу с диссидентством», одобрив служение архиепископа Владимира, как он (Патриарх) выразился, на началах «дружественной автокефалии». Это и было, добавлял Путята, – «назначено мне Святейшим в определенных местах по выполнении в декабре 1924 года поставленного им еще в ноябре того же года условия “принесения церковного покаяния”, которое, однако, по обстоятельствам того времени было немыслимо как всенародное, но заменено Патриархом исповедью у старейшего иерарха… у проживавшего в Москве больного митрополита Уральского Тихона (Оболенского)»[63].

В начале осени 1925 г. А. В. Луначарский ходатайствовал перед Наркоматом иностранных дел СССР о подыскании для Путяты соответствующего его знаниям и умениям участка работы и 14 сентября 1925 г. получил ответ[64]: «Г. В. Чичерин, к сожалению, болен, лежит и лишен возможности принять В. В. Путяту. Поэтому он поручил мне снестись с Вами и просить направить В. В. Путяту ко мне. Я мог бы переговорить с ним в любой день, кроме понедельника и субботы, от 12 до 4 ч[асов] дня. Не сомневаюсь, что работа у нас для него найдется. С товарищеским приветом. Дмитриевский»[65].

Однако практически вслед за получением столь обнадеживающего послания из НКИД бывший архиеп[ископ] Владимир Путята оказался перед реальной перспективой навсегда потерять поддержку самого высокопоставленного своего знакомого из числа советских чиновников, всегдашнего ходатая по делам Путяты в высших партийно-государственных верхах – А. В. Луначарского: «Секретно. 7/Х [19]25 г.Милостивый государь Владимир Владимирович. Вчера я разговаривал с митрополитом Введенским. Разговор принял, к сожалению, крайне неприятный для меня оборот. Митрополит объяснил мне, что церковные неприятности, Вами претерпенные (так в тексте. – М. К.), являются результатом чрезвычайно неблаговидного поступка, граничащего с преступлением, что поступок этот (он не сказал, какой) никем не оспаривается, точно установлен и общеизвестен. К сожалению до меня эти сведения доходят впервые. Я не могу не удивляться, как можете Вы, имея такое пятно на Вашей репутации и умалчивая об этом, обращаться за помощью и рекомендацией к людям, во всяком случае заслуживающим уважения… Еще раз заявляю Вам, что прошу Вас ни по каким делам ко мне более не обращаться»[66]. Впрочем, судя по сохранившейся переписке более позднего времени, отношения двух старых знакомых, по крайней мере, к концу 1920-х гг. восстановились[67].

На протяжении 1925–1926 гг. Путята жил в Москве, «окормляясь» около проживавшего здесь больного митрополита Уральского Тихона (Оболенского). Затем внезапно, перед Пасхой 1926 г., он появился в городе Уральске с письмом о том, что митрополит Тихон поручает служить здесь Страстную неделю и Пасху[68]. По свидетельству протоиерея Михаила Галунова, члена Поместного собора 1917–1918 гг., «в 1926 году на Страстной неделе в Уральск вдруг приехал Владимир и… заявил городскому духовенству, что он восстановлен в епископском сане и имеет полномочия от Уральского митрополита Тихона временно управлять его епархией. Духовенство стало в тупик. Что именно представлял собой Путята, знали многие, но Путята предъявил письмо правящего архиерея. Это письмо прочли и… успокоились, а проверять у своего будущего “владыки” документы о его восстановлении в епископском сане просто не решились… Путята начал служить и всем, разумеется, понравился». Протоиерей Михаил Галунов был одним из немногих, решивших проверить, действительно ли Путята восстановлен, и написал обо всем, происходящем в Уральске, митрополиту Сергию в Нижний Новгород: «На третий день Пасхи благочестивые пастыри города Уральска уже читали ответ, что… Путята – самозванец и что его надо просто гнать… Вместо того, чтобы просто гнать в шею этого проходимца, нашлись люди, и их оказалось даже много, которые стали на его сторону и требовали, чтобы он продолжал служение… С обеих сторон поехали делегации: в Москву к больному митрополиту Тихону и в Нижний Новгород к возглавлявшему Русскую Церковь заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию. Начался страшный разлад, а виновник этого разлада с амвона со слезами на глазах кричал, что его снова оклеветали и хотят теперь снова путем интриг лишить сана, а главное – лишить уже любимой им уральской паствы. Однако все-таки большинство народа все же раскусило Путяту и отказало ему в доверии. Путята пробыл в Уральске некоторое время и вынужден был уехать»[69]. После его отъезда протоиерей Михаил Галунов получил письмо от митрополита Сергия, в котором, в частности, говорилось: «В настоящем году, на шестой неделе Великого поста, я был в Москве и услыхал от бывших там архиереев сильно волновавшее их известие, что митрополит Тихон, тогда тяжко болевший, отправил Путяту в Уральск с удостоверением о священнодействии. Я тотчас же написал, что разрешить Путяте священнодействовать нельзя, так как он лишен сана. Вскоре после Пасхи ко мне в Нижний явился депутат из Уральска с документами о признании Путяты в сане и с просьбой утвердить его в Уральске. Представлены были мне и якобы подписи Святейшего Патриарха, но в подлинности их я усомнился (у меня была резолюция Святейшего как раз от тех дней, что и представленные подписи). Депутату же я сказал, что признать Путяту не могу, так как знаю, что он сана не имеет. После этого из Уральска приходило ко мне несколько телеграмм, и я на все их отвечал, что Путята лишен сана. Вдруг 19 июня получаю телеграмму: “Смерти празднуем умерщвление, обратившему скорбь народную в радость исполла. Архиепископ Владимир”. Я тотчас догадался, что произошла какая-то подделка. Немного погодя получаю телеграмму от какого-то приезжего в Уральск протоиерея, что они с Путятой едут по округе, и вот: может ли Путята рукоположить ставленников, назначенных митрополитом Тихоном? Я опять отвечаю: Путята лишен сана. Новая телеграмма: “Ввиду противоречия Ваших телеграмм подтвердите телеграмму, посланную 18 июня в трех экземплярах”. Так как никакой телеграммы в трех экземплярах я не посылал, то я ответил: “Телеграмма 18 мне неизвестна”. Тогда получаю еще телеграмму с просьбой утвердить преемником митрополита Тихона В. Путяту, временно служащего в Уральске с “Вашего разрешения от 18-го июня, подтвержденного 25”. Тогда я увидел, что и Уральская епархия находится в руках какого-то сложного мошенничества, и от посылки дальнейших телеграмм воздержался, предпочитая сношения через оказии. Всем изложенным я хочу выяснить, что я до сих пор думаю, что В. Путята в сане не восстановлен и является простым мирянином и что всякие документы, и телеграммы, и подобное о признании мною Путяты, распространяемые в Уральске якобы за моею подписью, поддельные. В частности, удостоверяю, что до сих пор Путята у меня в Нижнем не был и никаких бумаг от меня не получал. За Патриаршего Местоблюстителя Сергий, митрополит Нижегородский. 6 сентября / (24 августа) 1926 [г.]»[70].

Опубликованная в июле 1927 г. Декларация митрополита Сергия, как известно, знаменовала окончательный переход Патриаршей Церкви с позиций аполитичности и духовного размежевания с большевистским режимом на позицию совершенного законопослушания, безоговорочного признания легитимности советской власти, более того, фактического сотрудничества с госструктурами при условии отказа последних от поддержки легально действовавших раскольничьих центров. Это событие дало основание Путяте в очередной раз попытаться добиться своего восстановления в Православной Российской Церкви, сильно обескровленной обновленчеством и арестами. Его аргументы, как и в 1923–1924 гг., носили ярко выраженную политическую направленность: «Корень заблуждения в том, что в [19]18 г. под влиянием послания 19/I между большевизмом и насилием, даже хулиганством с одной стороны, между православием и контрреволюцией с другой, стоял знак равенства, теперь (с 16/29-VII [19]27 г.) он стоит наоборот – между тем же православием и лояльностью; иными словами: последние в то время были несовместимы, как взаимно друг друга исключающие антиподы, теперь они нераздельны; и православный в [19]18 г. не мог, а с [19]27 г. обязан быть лояльным. Поэтому осуждение за большевизм, то есть лояльное отношение к сов[етской] власти… в дни ее анафематствования так же естественно, как после ее признания церковные репрессии за уклонение от выполнения требований как самого послания 16/29-VII, так и позднейших разъяснительных циркуляров»[71].

Осенью 1928 г. Путята принес (келейно?) покаяние заместителю Местоблюстителя Патриаршего Престола митрополиту Сергию, после чего был принят в общение как монах[72].Отбывая епитимью, служил псаломщиком в подмосковном селе. Вместе с тем Путята безуспешно ходатайствовал о восстановлении его в епископском сане. Дважды он подавал прошение в Священный Синод о пересмотре своего дела. И дважды митрополит Сергий предлагал архиепископу Рязанскому и Зарайскому (с августа 1929 г. Рязанскому и Шацкому) Иувеналию (Масловскому; 1878–1937 гг.) быть докладчиком Священному Синоду по ходатайству Путяты. Рассмотрение заявления монаха Владимира Путяты дважды слушалось на сессиях Синода, и каждый раз Синод выносил отрицательное решение в связи с сомнениями в искренности раскаяния заявителя. После вторичного отказа Владимир Путята отправил жалобу на действия Священного Синода Православной Российской Церкви Константинопольскому Патриарху. Не получив ответа, он начал хлопотать о визе на выезд в Константинополь, но безуспешно.

8 ноября 1929 г. Путята обратился к П. А. Красикову, на тот момент занимавшему пост прокурора Верховного суда СССР: «Не имея возможности до сего времени устно изложить Вам обстоятельства своего дела, прошу Вас прочесть настоящее письмо… оно – доверительный, естественный и благодарный ответ на Ваше ценное для меня внимание, осведомляющееся о том, где я работаю. Затронутый при случайной встрече вопрос о моей поездке за границу вызван далеко не одними церковными соображениями, а вытекает из тех юридических отношений, которые являются областью Вашей прямой компетенции. Вам известно, что я лишен возможности влиять на церковные дела и даже вообще работать по своей специальности только потому, что до сих пор еще не отменено вынесенное мне… осуждение за нарушение к[онтр]р[еволюционного] (или антисоветского, как угодно) определения собора “большевизм в Церкви должен быть искореняем всеми средствами”. Можно ли считать такое положение нормальным?… Допустимо ли, чтобы на территории Союза ССР продолжало существовать и в течение 12 без малого лет оставаться в силе какое-либо правоограничение за лояльное отношение к сов[етской] власти… Отрицательный ответ на этот вопрос становится обязательным не только для официальных исполнителей закона, но и для т[ак] наз[ываемой] Сергиевской ориентации с 29/VII – [19]27 г., т. е. с момента перехода этого основного ядра “тихоновцев” на лояльную платформу открытого признания существующей гос[ударственной] власти. М[итрополи]т Сергий это понял и предложил ликвидировать дело по каноническим основаниям, так как учитывает, что в противном случае был бы поставлен (точнее оставлен прежний) знак равенства между православием и к[онтр]р[еволюцией]… Лояльная часть иерархии поняла суть дела еще в [19]24 г. и теперь присоединилась к предложению своего главы. Но те… которые являются подлинными “вредителями” не только государству, но и самому православию и следовательно самим себе, упорны… и сильны, если не качественно, то количественно… Они сеют “церковную смуту и мятеж”… Конфликт разрешим только двумя путями… 1) удостоверение НКЮ, что зависит всецело от разъяснения гос[ударственной] властью входящего в область прямой ее компетенции вопроса: Допустимы ли правоограничения за лояльное к ней отношение? 2) обращение к высшей канонической инстанции, находящейся в Константинополе. Оба пути, таким образом, в руках нашего правительства… Первый путь более простой, он дает возможность выявить подлинную личину церковных фашистов, хотя бы и перекрасившихся, и к тому же находится в полном распоряжении подлежащего гос[ударственного] органа. Второй путь помог бы чрез непосредственное… без переводчика, сношение с Востоком осветить кое-какие другие немаловажные вопросы, в частности Карловацкую оппозицию и самозванство ее Синода, упраздненного еще в [19]22 г. распоряжением П[атриарха] Тихона и тем не менее продолжающего функционировать самочинно до сих пор, в чем Константинопольский (он же Вселенский) Патриарх правильно усматривает… “из ряду вон выходящее беззаконие”… Эта вторая цель – фактически пресечь каноническими мерами самую возможность антисоветских выступлений – находится в непосредственной причинной связи с первою – ликвидированием дела, в конце концов тоже политического и к[онтр]р[еволюционного], поскольку, в признании большевизма тяжким преступлением против Церкви содержится открытый нетерпимый вызов современному гос[ударственному] строю. Конкретно: необходимо попасть в Константинополь, новый валютный закон… этому благоприятствует; а для органа, фактически решающего эти вопросы и Вам подотчетного, особенно авторитетна была бы Ваша поддержка, хотя бы в виде выражения сочувствия поездке и ее целям, как небезразличным для государства, интересы которого Вы в данном случае представляете и защищаете, если поддержите мое ходатайство о разрешении выехать в дружественную страну – Турцию… Я постарался бы вернуться с победою для гос[ударственной] власти и посильным ослаблением к[онтр]р[еволюционной] гидры… Обращаюсь к Вам как верховному блюстителю революционной законности, с просьбою тем или другим путем (еще лучше и прочнее обоими – Вам и книги в руки!) помочь мне исполнить долг моей совести пред Церковью, властью и страной… Я, конечно, далек от мысли, указывать те конкретные меры, которые необходимо принять в срочном порядке подотчетному Вам органу, борющемуся с к[онтр]р[еволюцией] и руководимому (так в тексте.– М. К.) в своей деятельности Вашими директивами; но то самое “новое выступление М[митрополита] Кирилла Смирнова, против м[итрополита] Сергия и послания 29/VII – [19]27 г.”, которое вылилось за самое последнее время в реальную форму оповещения им, Смирновым, широких церковных кругов о предстоящем скором своем освобождении и распоряжения об организации к возвращению в Казань своего, отдельного от м[итрополита] Сергия управления, а со временем, в случае успеха, придаст смелости объявить себя вступившим в исполнение, сверх того, обязанностей “Местоблюстителя Патриаршего престола”, ставит ребром вопрос о решительности и безотлагательности таких мероприятий: допущение создания столь явно антисоветского “штаба Святейшей к[онтр]р[еволюции]” было бы если не прямою поддержкою самых крайних враждебных гос[ударственной] власти и клерикальных элементов, то по меньшей мере свидетельством крайней политической близорукости допустивших Кирилла (Смирнова.– М. К.) до Казани, которую тщательно оберегал от него еще в [19]21 г. председатель ТатЧК тов[арищ] Иванов Г. М., а тем более до следующего этапа – замены м[итрополита] Сергия на посту главы православной Церкви. Лояльные иерархи – сторонники последнего уже выражают свое опасение и нежелание такого нашествия “зубров” во главе с обер-зубром… Как расшифровать, назвать настоящим именем и оценить по достоинству допущение до какой бы то ни было работы, особенно активной, главы и надежды всех “зубров, фашистов и вредителей” как в СССР, так и за его пределами, где еще недавно была сделана согласованная с пребывающими на территории Союза приверженцами м[итрополита] Кирилла попытка, объявить его Патриархом “даже без собора”, что явилось бы грубым нарушением и церковного закона: этой “попытки” не могут не помнить те, “кому о сем ведать надлежит[”], а если забыли, то революционный и служебный долг велит вспомнить… и, вспомнив, своевременно предупредить готовящееся аналогичное, а м. б. и более широкое антисоветское выступление. Справка: м[итрополи]т Кирилл Смирнов теперь в Енисейске, откуда пишет, что находится “на полпути в Казань”»[73].

К письму на имя П. А. Красикова Путята приложил текст «Справки о “церковном большевизме”» (без даты, не позднее 9 июля 1929 г.), подготовленной, по его словам, одним из лояльных сторонников митрополита Сергия. Процитирую главное: «В протоколе совещания епископов при I-м Поместном соборе от 6/19 апреля 1918 г. делает в виде мотивировки присуждения архиепископа Владимира (Путяты) к “лишению сана с оставлением в монашестве”, прямая ссылка на общее соборное определение “большевизм в Церкви должен быть искореняем всеми средствами”. Эту квалификацию и теперь повторяет в возражении на первый мой доклад и митрополит Серафим (Чичагов.– М. К.), тогда епископ, редактировавший в качестве секретаря протокол 6/19 апреля, подтвердая спустя 10 с лишком лет, что таков именно мотив осуждения и констатируя тот же самый факт, хотя и в форме весьма неудачной и с более, чем странным перефразированием: “А[рхиепископ] Владимир осужден не за гражданский, а за церковный большевизм, а это большая разница”… Не к тому ли практически сводится “большая разница” между различными видами большевизма, что он – синоним основы современного гос[ударственного] строя не может быть иным, как только государственным, или “гражданским” (выражение менее точное)... С этой точки зрения недопущение арх[иепископа] Владимира до канонически разрешенного ему священнослужения является нарушением… обязательств, принятых 16/29-VII [19]27 г… Таковы неизбежные практические выводы из попытки (повторяю, более чем странной) произвести искусственное разграничение “большевизмов”… И в самом деле такая классификация приводит к логическому nonsensу: “церковный” большевизм, иными словами “церковная” основа государства – такая же бессмыслица, как, напр[имер] “церковный” нэп, “церковный” пролетарский суд, “церковная” Красная армия. До большей нелепости, как вымученное подразделение чисто-политического понятия большевизма на гражданский и церковный, политический и тактический, не могла бы додуматься и договориться даже самая безнадежная бюрократическая казуистика… Во всяком случае, считать какой бы то ни было большевизм преступным, лицемерно прикрываясь бессмысленной фразеологией, может только юридически и политически безграмотный контрреволюционер… Предоставляется судить: может ли решение 6/19 апр[еля] [19]18 г., одновременно антиканоничное и антигосударственное, оставаться в силе… Очутившиеся лицом к лицу с такой дилеммою, вынуждены поставить вопрос в другой плоскости – в той же, в которой его ставит п. 4 предложенного Первоиерархом проекта[74], где “церковной смуте и мятежу” [19]18 г. дается правильная квалификация “стояния за правду, для архиерея даже обязательного”, но в форме еще более острой: Имел ли а[рхиепископ] Владимир право не ослушаться? Мог ли он, не опорочивая своей лояльности, которую признал обязательною 9 лет раньше послания и хранил, как зеницу ока, с [19]18 г, подчиниться столь ярко антисоветскому и (что уже доказано в моем докладе 28/I с. г.) антиканоническому решению… Тем более, только на эту единственную лояльную и согласную с духом послания точку зрения может и должен стать “вспомогательный орган при заместителе местоблюстителя”, получивший право и возможность легального существования в виде эквивалента и в обмен на засвидетельствование той разумной лояльности, за которую более 10 лет тому назад пострадал первый ее пионер архиепископ Владимир… от тех же нарушителей действующего закона, продолжающих и ныне противиться первому епископу, восстанавливающему в своем проекте силу нарушенных канонов, а с ними и церковного порядка и дисциплины»[75].

Однако в процессе очередного этапа борьбы за восстановление в прежнем сане Путята совершенно неожиданно (для себя, в первую очередь) был арестован. Это произошло в Москве 17/18 сентября 1930 г.[76] На Путяту было заведено следственное дело, которое вел уполномоченный 6-го отделения СО ОГПУ Мазуров. На допросе 22 сентября 1930 г. Путята показал, что его постоянное место жительства – Пенза, а в столицу он «наезжает» по делам: для прекращения тягостной безработицы и сопряженного с ней тяжелого материального положения, особенно жилищного. «До сего времени не имею возможности восстановить себя в церковных правах,– говорил арестованный,– хотя митр[ополит] Сергий стоит за мое восстановление. Отношение мое к советской власти остается по-прежнему лояльным. Что касается отношения сов[етской] власти к религиозному вопросу, то я считаю, что ни гонений, ни преследований ни в идее, ни в системе, ни в практике сов[етского] правительства нет, но отдельные перегибы имеющие место со стороны местных властей; наблюдались, но таковые решительно пресекаются центральной властью»[77].

6 октября 1930 г. Мазуров принял решение о привлечении Путяты к ответственности: «по обвинению его в антисоветской агитации и распространении разных провокационных слухов, дискредитирующих сов[етскую] власть». Обвинение носило предельно общий характер, никаких деталей, подтверждающих его суть, не приводилось[78]. На втором и последнем допросе 6 октября 1930 г. Путята заявил, что с предъявленным ему обвинением он не согласен и виновным себя не считает, т[ак] к[ак] «ничего не говорил против сов[етской] власти, а тем более не действовал». Вслед за этим арестованный дал разъяснения по нескольким интересовавшим следствие сюжетам: 1) О своем участии в дискуссии об имяславии, шедшей в Церкви и в обществе, начиная с 1913 г., в Москве для обсуждения богословских вопросов был создан кружок из числа «прогрессивных ученых», в который входили (среди прочих) математики Д. Ф. Егоров, Н. Н. Лузин, Н. М. Соловьёв, географ и палеонтолог А. В. Сузин и др.)[79]. В 1925–1927 гг. к Путяте через М. Н. Хитрово[80] обратились члены кружка с просьбой высказать свое мнение по некоторым спорным проблемам имяславия, что Путята и сделал, направив письменный ответ на имя Хитрово. Дополнительно на эту тему Путята ни с кем не общался. 2) О найденных у него при обыске многочисленных почтовых квитанциях. Путята пояснил, что «по поручению м[итрополита] Сергия» он разослал «Проект постановления по делу б[ывшего] архиепископа Пензенского Владимира, предложенный заместителем Патриаршего местоблюстителя митрополитом Сергием» «по епископам, которые сочувственно относятся к вопросу моего восстановления в церковных правах»: в Рязань – архиепископу Иувеналию / Ювеналию (Масловскому), в Псков – епископу Феофану (Тулякову), в Воронеж – архиеп[ископу] Захарии (Лобову; 1865–1937 гг.), в Красноярск – архиепископу Мелхиседеку (Паевскому; 1879–1931 гг.), в Полтаву – епископу (с апреля 1930 г. архиепископу) Сергию (Гришину; 1889–1943 гг.) и др.[81]

13 ноября Мазуров с учетом того обстоятельства, что «в процессе следствия по делу центра по руководству контррев[олюционной] церковью (Лосев, Новоселов и др.) установлена причастность к нему Путяты», предлагает «следственное дело на гр[ажданина] Путяту приобщить к общему делу № 100256 на Лосева, Егорова»[82]. 21 марта 1931 г. сотрудник теперь уже 3 отделения СПО ОГПУ Дробышевский подписал текст заключения, из которого явствует, что следствие по делу № 100256 в отношении 5 обвиняемых, в т[ом] ч[исле] Путяты, завершено, обвинение по ст. 58/11 УК («активное членство во Всесоюзной к[онтр]р[еволюционной] монархической организации т[ак] н[азываемой] Истинно-православной церкви») доказано[83].

28 марта 1931 г. судебное заседание Коллегии ОГПУ заочно приговорило Путяту к высылке в Западную Сибирь сроком на 3 года[84]. 9 апреля 1931 г. Путяте (7 апреля освобожденному из-под стражи) был зачитан приговор. Одновременно его поставили в известность о том, что он обязан самостоятельно выехать в Новосибирск не позднее 12 апреля 1931 г. Впрочем, прокурор Верховного Суда СССР П. А. Красиков дал Путяте отсрочку на 2 недели «для устройства дел», в том числе и для «оформления совместной работы» с митрополитом Сергием (произнеся при встрече запомнившуюся Путяте фразу: «Почему за Вас не хлопочет м[итрополит] Сергий, не приглашает в свой Синод?»)[85].

18 апреля 1931 г.[86] Путята обратился с заявлением на имя председателя постоянной центральной комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК П. Г. Смидовича[87], где писал о надуманности и бездоказательности обвинения в свой адрес, «опорочивающего, даже совершенно сводящего на нет ту лояльность, которую… я храню, как зеницу ока, и никогда ничем не нарушал, пораженный напротив за нее в церковных правах и не восстановленный в них до сих пор, несмотря на старания лояльной части епископата во главе с митрополитом Сергием». Путята просил П. Г. Смидовича воздействовать на сотрудников 6-го отделения СО ОГПУ, которые пытаются помешать «м[итрополиту] Сергию и его Синоду провести в жизнь, хотя и с большим опозданием, то, что… могло бы совершиться со дня на день: ко времени моего ареста почва была… подготовлена… Если бы мне удалось дождаться преодоления м[итрополитом] Сергием последнего сопротивления “твердолобой оппозиции”, а вслед за тем и начала совместной работы… то высылку я даже приветствовал бы, как освобождение от невыносимо-тяжелых условий жизни в Москве, которые вынужден был выносить против воли в надежде на прекращение, в конце концов, безработицы, и несомненно поспешил бы к месту нового служения с облегченным сердцем, как только состоялось бы восстановлениев правах с последующим разрешением основного практического вопроса, желанный конец которого был близок уже в день ареста 17/9… неожиданно совершившийся беспричинный арест… все перевернул вверх дном: у лояльных сторонников лояльного м[итрополита] Сергия и его проекта обнаружилась боязнь подвергнуться той же участи, оппозиция постаралась использовать этот страх, лицемерно подчеркивая “опасность предпринимать что-либо в пользу привлеченного к ответственности гражданскою властью”»[88].

26 апреля 1931 г. административно ссыльный Путята покинул Москву, 4 мая он прибыл в Новосибирск, где находился до 14 мая. Согласно предписанию Полномочного представительства ОГПУ по Западно-Сибирскому краю, Путяте предстояло проследовать в Томск «в распоряжение местного оперсектора, который может назначить и дальше, не исключая и Крайнего севера». Тогда он обратился к краевому прокурору, наблюдавшему за органами ОГПУ, с просьбою заменить Томск «более скромным Омском, обеспечивающим меня всем – жилищем, содержанием и в ближайшем будущем работою по специальности». Однако прокурор не решился назначить Омск без распоряжения свыше и предложил «обратиться за разъяснением в Москву», что Путята и сделал первоначально по телеграфу 13 мая 1931 г., а затем и письменно заявлением (заготовленным в Новосибирске 14 мая 1931 г. и отосланным из Томска 16 мая 1931 г.) на имя прокурора Верховного суда СССР П. А. Красикова[89].

Руководство Томского оперсектора не согласилось оставить Путяту в городе, а направило его вглубь Нарымского края (400 километров на север по Оби), с предупреждением, что «уполномоченный Калпашевского района вправе двинуть и дальше – на Крайний север… который для наглядности даже указали на карте». Однако 21 мая 1931 г. Томский прокурор объявил, что после вмешательства Москвы Путяте все-таки «разрешено» (с 24 мая 1931 г.) жить в Омске[90]. Вслед за этим, 8 июня 1931 г., Путята письменно обратился к наркому юстиции Н. В. Крыленко с просьбой разобраться в хитросплетениях его «искусственно созданного дела». Опираясь на багаж своих юридических знаний, он описал многочисленные процессуальные нарушения, имевшие место в ходе следствия, которое, по его словам, фактически и не проводилось: всего два допроса и отсутствие конкретных «реально компрометирующих» доказательств. «Голословные оговоры, ложные доносы и провокация – единственные источники настоящего обвинения» по статье 58 УК: пункты 10 и 11 (“антисоветская агитация и к[онтр]р[еволюционная] организация”),– констатировал Путята,– «причем первое обвинение было предъявлено лишь формально, а не конкретно, как того категорически требует закон, второе же – еще более тяжкое – даже вовсе не предъявлено и совсем не фигурировало во время предварительного следствия, а упоминается впервые только в приговоре, что составляет прямой кассационный повод для обязательной отмены всякого судебного решения». Вместе с тем, «не возражая против дальнейшего пребывания в этом городе (Омске.– М. К.), население которого знает меня уже 20 лет (с 1911 г.), помнит и ценит за беспощадную борьбу (за которую я пострадал от церковной реакции) с известным к[онтрреволюционе]ром Восторговым[91]», Путята просил только об одном: «не считать назначенной мне административной меры наказанием за какую-то (на самом деле не существующую и следствием, которого не было, не установленную) вину пред сов[етской] властью и снять судимость, благо мера административная), которою опорочивается мое доселе беспорочно лояльное прошлое, отмеченное такою, смею думать, не безразличною для государства общественно-полезною деятельностью, как трехлетняя (с апреля 18 по июнь 21 г.) ожесточенно-интенсивная борьба с известным врагом сов[етской] власти Иоанном Поммером, присланным в противовес мне церковною реакцию и упущенным в свое время, несмотря на предупреждения и предостережения, за границу (на родину, в Латвию), где он не замедлил специализироваться на всем памятных недавних провокационных выступлениях против СССР в Латвийском парламенте»[92].

Обратим особое внимание на то обстоятельство, что и в заявлении на имя Н. В. Крыленко, и в письме к А. В. Луначарскому, отправленном Путятой из Омска после 8 июня 1931 г. бывший архиепископ Владимир «категорически» утверждает, что все перенесенные им «невыносимые и незаслуженные страдания» – месть сотрудников 6-го отделения СО ГПУ–ОГПУ, регулярно (с сентября 1924 г.?) угрожавших архиерею: «Крепко сядете и будете высланы за ожно только обращение к нашим высшим инстанциям», т. е., по словам Путяты, «за осуществление законного права искать восстановления нарушенной революционной законности у ее первоисточника в лице верховных блюстителей и представителей ее охраны»[93]. По мнению Путяты, «упомянутая причина и настоящая, в то же время единственная: все остальное играет второстепенную и служебную роль формального оправдания действительного мотива, который нельзя выставить в качестве официального и юридического, не рискуя подпасть под действие ст. 113 УК» («дискредитирование власти ее агентом»)[94].

Чувствуя себя в Омске «как дома», после 8 июня 1931 г. Путята писал Луначарскому: я «совершенно примирился бы со своим водворением в Сибири – при условии неоставления без работы по одной из специальностей (юридической или языковедческой) даже навсегда,– если бы желанное прикрепление к Омску утратило характер “ссылки”, т. е. наказания за какую-то (на самом деле вымышленную) “вину пред сов[етской] властью”, голословно инкриминируемую мне агентами 6-го отд[еления] СО… которым по приговору советской общественности “не место на сов[етской] службе” (“Известия” и “Правда” [19]30–[19]31 гг.),– иными словами – если бы с меня было снято позорное пятно, сводящее на нет ту мою многолетнюю лояльность, которую такие непререкаемые авторитеты, как Вы и другие ближайшие проводники идей незабвенного Владимира Ильича неоднократно подчеркивали… Я был бы Вам безгранично благодарен, если бы Вы нашли возможным сказать свое мощное слово в пользу полной моей реабилитации»[95].

Сведений о последних годах жизни бывшего архиепископа Владимира крайне мало и они весьма противоречивы.Так как срок приговора, вынесенный Путяте, отсчитывался от даты 18 сентября 1930 г.[96], то, надо полагать, осенью 1933 г. бывший административно ссыльный получил освобождение. В том же 1933 г. он вступил в контакт с Апостольским администратором Ватикана в России по Москве (по Московскому церковному округу) епископом Пи-Эженом Невё(1877–1946 гг.) на предмет присоединения к римско-католической Церкви[97].Видимо, переговоры закончились безрезультатно, поскольку Путята принял решение перейти к григорианским раскольникам[98]. Временный высший церковный совет (ВВЦС) принял его в сущем сане[99] и в 1934 г. Путята начал служить в григорианских храмах Томска, именуясь «митрополитом Томским и всея Сибири»[100]. Однако в том же 1934 г. по представлению Новосибирского Преосвященного, постановлением Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского) и Временного Патриаршего Священного Синода от 13(26) июня 1934 г. монах Владимир (Путята) был объявлен (с оговоркой: в случае нераскаяния) «отпавшим от Св[ятой] Церкви и лишенным христианского погребения»[101]. После крушения ВВЦС Путята остался практически без средств к существованию[102].

Год смерти Путяты точно не известен. Историками (со ссылкой на свидетельства современников) называются разные даты: февраль–март 1936 г.[103], 1937 г.[104] и даже начало 1941 г.[105] Место смерти и захоронения тоже разнятся: упоминаются и Омск, и Вятка (Киров)[106]. Согласно справке от 10 декабря 1969 г., подписанной начальником Центрального архива КГБ при Совете министров СССР Губановым и направленной в адрес руководства Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Путята в 1935 г. был «осужден к 3 годам лишения свободы и, отбывая срок наказания, в 1936 г. умер»[107].

 

Как известно, настоящий погром церковной инфраструктуры под флагом секуляризации продолжался в Советской России с лета 1918 по лето 1919 г. Уже с конца 1919 г. перед органами ВЧК встала задача поиска путей и каналов влияния на кадровую политику руководства православной Церкви, в том числе рассматривалась возможность продвижения на руководящие церковные посты иерархов, конформистски настроенных и по разным причинам (исходя из личностно-карьеристских либо материальных, но отнюдь не идейных соображений) выразивших готовность сотрудничать с чекистами, дабы через церковный центр, используя механизм внутрицерковной дисциплины, влиять на поведение духовенства и рядовых верующих, добиваясь превращения Православной Российской Церкви в учреждение вполне управляемое и послушное богоборческой власти. Вместе с тем Церковь ни в старом, ни в обновленном виде советской власти былане нужна (по крайней мере, так представлялось в начале 1920-х гг.).

Среди первых «перебежчиков», пополнивших ряды чекистских осведомителей и послушно начавших исполнять роль разрушителей церковного единства, оказались и несколько скандально известных представителей крайне правого крыла православной иерархии: бывший архиепископ Тобольский Варнава (Накропин), бывший иеромонах Илиодор (Труфанов), наконец, «герой» настоящей публикации бывший архиепископ Пензенский Владимир (Путята). Оборотнями революционных эпох называл таких политических приспособленцев известный российский историк В. В. Журавлев, подчеркивая, что главной для них была власть как таковая (вне зависимости от её метаморфоз) со шлейфом многообразных властных атрибутов и привилегий. В этом смысле «бывшие» никому и ничему не изменяли, оставаясь верными самим себе и меняя свой облик синхронно с изменениями условий борьбы за власть[108].

По словам современников, Путята «искал популярности любыми средствами и, главным образом, среди простого доверчивого народа, отвыкшего от истинных пастырей и тяготившегося той отчужденностью, которая существовала между духовенством и приходом… на его сторону стали прежде всего люди не столько ищущие истинного возрождения духовной жизни, сколько просто недовольные духовенством. Большинство… не имело никаких твердых религиозных убеждений, не имело каких-либо определенных взглядов, а просто было недовольно Церковью вообще, хотя прямо с ней не порывало»[109]. «Все, что он достиг, в сущности, было далеко не прочно и было получено лишь путем авантюр, а не какой-либо серьезной идейной борьбой… Ведь, в сущности говоря, все его дело строилось на каком-то случайном и довольно нездоровом интересе к его личности»[110].

Московская Патриархия не признавала путятинцев «ни за церковь, ни за какую-либо религиозную группу хотя бы наравне с иноверцами». Православная Российская Церковь просто игнорировала «владимировщину» как самочинное сборище («особую раскольническую общину»[111]) и не имела с ней никакого общения, никаких переговоров или просто даже частных дел»[112]. Бесперспективность (в позитивном смысле) путятинского движения, отсутствие у него обновленческо-реформаторского потенциала, неспособность выйти за пределы не то что Пензенской епархии, но даже города Пензы, порождали у бывшего архиеп. Владимира ощущение неизбежного и близкого поражения и подвигали его на сотрудничество с органами ВЧК. Всеволоду Путяте и его ближайшему стороннику Иоанникию Смирнову принадлежит сомнительная «честь»: они одними из первых (если не первыми) из числа людей Церкви вошли в тесный контакт со спецслужбами богоборческого государства, а также стали пользоваться в борьбе с идейными противниками методами политического доноса[113].

Параллельно продолжавшиеся долголетние и многократные попытки бывшего архиепископа Владимира добиться своего восстановления в архиерейском достоинстве ни к чему не привели. В поисках утраченного Путята не брезговал склоняться в разного рода раскольничьи новообразования, раздиравшие Церковь: обновленчество, ВВЦС и проч., что, разумеется, еще больше осложняло его и без того запутанное каноническое положение и лишало последней надежды на восстановление даже при том условии, если бы его «дело» было включено в повестку дня очередного Поместного Собора[114].

Современники и свидетели пензенских событий были убеждены, что у Путяты не было никаких принципов: ни нравственных, ни политико-идеологических, ни религиозных. Потому не случайной представляется фраза, брошенная им еще в годы Гражданской войны пензенскому протоиерею Александру Беляеву, безуспешно пытавшемуся в ходе личной встречи с помощью богословских аргументов увещать раскольника: «Дорогой мой,– сказал тогда Путята,– как Вы не хотите понять такой простой вещи, что человек живет лишь один раз!»[115]. И в этих словах суть «личности» и квинтэссенция жизненного пути бывшего архиепископа Пензенского и Саранского Владимира.

 


[1] Имеются свидетельства о том, как в пензенском храме совершалось венчание Путяты с уже беременной от него невестой (Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве Высшей церковной власти: 1917–1943 гг. / Cост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 716–721 (примеч. составителя).

[2] Дворжанский А. И. История Пензенской епархии: Исторический очерк. Пенза, 1999. С. 290; Иванов Н. П. История путятинской смуты // Пензенские епархиальные ведомости. 1999. № 2. С. 89, 95.

[3] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 290; Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 2. С. 103.

[4] ГА РФ, ф. А-353, оп с. 5, д. 242, л. 35.

[5] ЦА ФСБ России, Р-49509, т. 8, л. 232 об. «Пензенского архиепископа Владимира ГубПУ из-за совершенно нелепого предположения о сокрытии ценностей (он все время агитировал за выдачу) 13 суток продержали в клоповнике» (Из записки П. Г. Смидовича в Политбюро ЦК РКП(б) (не позднее 19 июня 1922 г.) (РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 304, л. 75). Впоследствии Путята вспоминал о «руководящей директиве», данной в 1922 г. П. Г. Смидовичем «Комиссии из высших представителей ГПУ», содержавшей фразу о том, что архиепископ Владимир «никогда не только обвиняем, но и подозреваем быть не может» (Письмо Путяты П. Г. Смидовичу от 18 апреля 1931 г. (Там же, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 36–37 об.)). А по отношению к «виновникам» возбуждения «нелепого» обвинения по настоянию Смидовича и «ввиду особой роли а[рхиепископа] Владимира», по словам Путяты, были «приняты меры, столь же решительные (даже суровые), сколько справедливые» (Письмо Путяты А.В. Луначарскому, после 8 июня 1931 г. (Там же, л. 9–12 об.).

[6] РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 419, л. 21–21 об. (в верхней части л. 21 от руки: 1991/с 22/III 22). См. также машинописную копию, направленную В. И. Ленину, которая имеет некоторые незначительные отличия от текста подлинника: Там же, ф. 5, оп. 2, д. 50, л. 78 (имеет надпечатку: «Копия. Всем членам Политбюро для сведения, т[оварищам] Ленину, Троцкому, Сталину, Каменеву, Зиновьеву, Молотову» и штамп Архива В. И. Ленина, заполненный от руки: 20/307п № 2182).

[7] Там же, ф. 17, оп. 84, д. 419, л. 22 (в верхней части л. 22 от руки: вх уп 1991/с 22/III 22 Наркомпрос. Секретно; ниже рукописная резолюция В. М. Молотова: К свед. чл. ПБ. В. М. 21/III). См. также: ф. 5, оп. 2, д. 50, л. 77.

[8] Там же, ф. 17, оп. 60, д. 158, л. 13.

[9] Анатолий Федорович Рутковский (1894–1943 гг.), 1 сентября – 26 ноября 1921 г. уполномоченный (на правах начальника) 7-го отделения СО ВЧК, с 26 ноября 1921 г. по 12 июня 1922 г. начальник 6-го отделения СО ВЧК–ГПУ.

[10] Политбюро и Церковь: 1922 – 1925 гг. / Сост. и коммент.: Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Т. 2. М.; Новосибирск, 1998. С. 184–185, 193.

[11] На бланке наркома просвещения. На обороте Путята написал свой московский адрес и телефон. Винокуров переслал записку Луначарского члену Президиума ЦИК СССР, председателю Московской комиссии по изъятию церковных ценностей Т. В. Сапронову с собственной резолюцией (ГА РФ, ф. 1235, оп. 140, д. 60, л. 743–743 об.).

[12] Левитин А., Шавров В.Очерки по истории русской церковной смуты.М., 1996. С. 121. Согласно позднейшим свидетельствам Путяты, в августе 1922 г. «на приеме делегации Всероссийского съезда духовенства» П. Г. Смидович высказался в пользу «призвания а[рхиепископа] Владимира к активной деятельности» (РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 36–37 об.). Однако такого рода протекция, судя по всему, просителю на тот момент не помогла.

[13] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 291; Акты Святейшего Тихона... С. 939.

[14] Леонид (Скобеев; 1851–1932 гг.), в июле 1920 г. хиротонисан во епископа Ковровского, викария Владимирской епархии, в 1921 г. назначен епископом Вернинским, но к месту служения не поехал. В мае/июне 1922 г. уклонился в обновленческий раскол. С 5(18) июня 1922 г. обновленческий «архиепископ» Крутицкий. Летом 1922 г. переведен на Пензенскую кафедру. С 21 сентября (4 октября) 1922 г. «архиепископ» Орловский. 6 марта 1923 г. уволен на покой.

[15] Иванов Н. П. Указ. соч. № 2. С. 105–107.

[16] Там же. № 3. С. 82.

[17] Там же. С. 71, 75; Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 295; История иерархии Русской Православной Церкви: комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 г. / [гл. ред. протоиерей Владимир Воробьев]. М., 2006. С. 366–367; Акты Святейшего Тихона... С. 939.

[18] 14 января 1922 г. епископ Григорий (Соколов) ушел на покой и в том же году примкнул к обновленцам.

[19] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 293–294; Иванов Н. П. Указ. соч. № 3. С. 71, 75.

[20] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 294; Иванов Н. П. Указ. соч. № 3. С. 78.

[21] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 296.

[22] Иванов Н. П. Указ. соч. № 3. С. 71–73.

[23] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 293–294.

[24] ГА РФ, ф. А-353, оп. 6, д. 23, л. 321–321 об.

[25] «Пензенский губисполком 5 сентября прошлого года объявил заключенные в 1920 г. договоры расторгнутыми и назначил вторичную регистрацию, постановив составить для этого комиссию из представителей Отделов управления, юстиции и горсовета. При производстве подготовительных работ в Отделе управления половина церквей г. Пензы была правильно отнесена к разряду “пролетарских” и предназначена поэтому к передаче нашей группе… такое предварительное решение стало, благодаря стараниям пристроившихся к разным советским учреждениям “Спецов из духовного звания”, известно церковникам и их единомышленникам черносотенным мирянам». На первом же заседании комиссии юрисконсульт отдела юстиции бывший присяжный поверенный Грушецкий «заявил формальный протест против передачи каких бы то ни было церквей “неправославным”… В течение пяти месяцев прилагались, как бы намеренно все старания к оттяжке решения этого животрепещущего вопроса в интересах верующего пролетариата… И только со вступлением в состав Президиума Пензенского губисполкома нынешних председателя Н. А. Филатова, заместителя его Я. И. Фабричнова и председателя ГубЧК П. М. Мартынова вопрос получил правильное всестороннее освещение и ту широкую постановку, какой он заслуживает с государственной точки зрения. По их настоянию, Президиум губисполкома пошел навстречу требованиям верующего пролетариата и назначил к передаче ему те церкви, которые были обещаны (но не переданы) прежним составом Отдела управления, как “вполне пролетарские”. Однако это справедливое и как нельзя более соответствующее духу рабоче-крестьянского законодательства постановление было опротестовано сначала пред народным судом… а затем и пред центральною властью под тем предлогом, что подобным определением будто бы нарушены права православных и декрет об отделении церкви от государства» (Из текста заявления Путяты и его сторонников (2-я половина 1922 г., не позднее 28 ноября 1922 г.) (ГА РФ, ф. А-353, оп. 2, д. 711, л. 14–16).

[26] РГАСПИ, ф. 89, оп. 4, д. 164, л. 8.

[27] Безбожник. 1923. 7 марта. В 1930-х гг. собор был взорван.

[28] ГА РФ, ф. А-353, оп. 6, д. 27, л. 41.

[29] И. Д. Глухов, по сведениям на 17 октября 1921 г. заведующий Отделом управления Пензенского губисполкома, по сведениям на 18 апреля 1923 г. заместитель заведующего тем же отделом.

[30] ГА РФ, ф. А-353, оп. 4, д. 393, л. 50–51 об.; оп. 6, д. 27, л. 34–35, 36–37 об., 38–41 об., 43–43 об. и др.

[31] После 1923 г. церковь была переоборудована под клуб, впоследствии получивший название Дворец культуры им. Дзержинского (Иванов Н. П. Указ. соч. 1998. № 8. С. 99).

[32] Митрополит Ярославский и Ростовский Агафангел (Преображенский; 1854–1928 гг.).

[33] «Во время Поместного Всероссийского собора 1917 г., я был членом Судной комиссии по архиерейским делам, каковая состояла из 12 архиереев, согласно известным каноническим определениям. Комиссия разобрала со всею беспристрастной строгостью дело Пензенского архиепископа Владимира (Путяты) и, за полною недоказанностью обвинений, постановила… считать его оправданным и вполне правомощным занять немедленно же первую освободившуюся кафедру епископскую (только не Пензенскую). Комиссия не нашла даже мыслимым послать Преосвященного Владимира в какой-либо монастырь, хотя бы даже и временно. Митрополит Одесский и Херсонский Евдоким. 3 апреля 1923 г.» (Научно-исторический архив Государственного музея истории религии (далее —НИА ГМИР), ф. 4, оп. 2, д. 12, л. 1).

[34] НИА ГМИР, ф. 4, оп. 2, д. 12, л. 2–2 об.

[35] ГА РФ, ф. А-353, оп. 6, д. 27, л. 38–41 об.

[36] Следственное дело Патриарха Тихона: Сборник документов по материалам ЦА ФСБ РФ. М., 2000. С. 879, 902.

[37] Митрополит Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий; 1862–1936 гг.).

[38] Безбожник. 1923. № 35.

[39] В соответствии с п. 3. Определения I обновленческого Собора («II Всероссийского Поместного собора православной Церкви») от 3 мая 1923 г., коим «все меры прещения, примененные к деятелям, разорвавшим с к[онтр]р[еволюцией]», объявлялись «не имеющими силы»» (РГИА, ф. 831, оп. 1, д. 247, л. 67–68 об.).

[40] НИА ГМИР, кол. 1, оп. 11, д. 117, л. 391; РГИА, ф. 831, оп. 1, д. 247, л. 69–71 об. По другим сведениям, Путята оставался архиепископом обновленческой Саратовской епархии вплоть до 1924 г. (Следственное дело Патриарха Тихона... С. 902; Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 2. С. 104; История иерархии Русской православной церкви… С. 366–367; Акты Святейшего Тихона… С. 944, 967).

[41] РГАСПИ, ф. 89, оп. 4, д. 158, л. 31–31 об.

[42] Там же, л. 29.

[43] Евгений Александрович Тучков (1892–1957 гг.), начальник 6-го отделения СО ГПУ–ОГПУ (с 12 июня 1922 г.); начальник 3-го отделения Секретно-политического отдела ОГПУ (с 14 марта 1931 г. до сентября 1932 г.; по другим сведениям – до сентября 1931 г.), секретарь Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП–ВКП(б) в 1922–1929 гг.

[44] Политбюро и Церковь… Т. 2. С. 355–356.

[45] ЦА ФСБ России, Р-49509, т. 8, л. 232 об. По другим сведениям, Путята возглавлял Архангельскую обновленческую епархию в промежуткемежду 25 февраля (10 марта) 1925 г. и 27 сентября (10 октября) 1925 г. (Акты Святейшего Тихона… С. 912, 967). После пребывания на Саратовской кафедре Путята был избран (назначен) архиепископом Пензенской обновленческой епархии («Обновленческий» раскол (Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики) / Сост. И. В. Соловьев. М., 2002. С. 712–714), однако в Пензу не поехал.

[46] Политбюро и Церковь… Т. 2. С. 371, 507 (примеч.).

[47] РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 565а, л. 55.

[48] Акты Святейшего Тихона… С. 347.

[49] Там же. С. 317.

[50] РГИА, ф. 831, оп. 1, д. 247, л. 67–68 об. (рукописная резолюция Патриарха: «24 июня 1924. К делу. П[атриарх] Тихон»).

[51] Там же, л. 69–71 об.

[52] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 88.

[53] Согласно позднейшим заявлениям Путяты, один из участников епископского совещания 6(19) апреля 1918 г. «при подписании “ходатайства Преосвященных”… объяснял решение е[пископского] с[овещания] [19]18 г. тем, что “надеялись на скорое падение сов[етской] власти и потому осудили за лояльное к ней отношение”» (Письмо Путяты прокурору Верховного суда СССР П. А. Красикову от 8 ноября 1929 г. с приложением «Справки о “церковном большевизме”», 9 июля 1929 г. (РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 19–21 об., 29–31 об.).

[54] 19 ноября (2 декабря) 1924 г. Патриарх Тихон наложил резолюцию на ходатайстве епископов по делу Путяты: «Во внимание к настоящим ходатайствам Пресвященных и покаянному обращению архиепископа Владимира [Путяты] находил бы возможным до окончательного соборного суждения о нем, по принесении им церковного покаяния, разрешить ему архиерейское священнодействие. Патриарх Тихон» (Акты Святейшего Тихона… С. 338–339). Согласно позднейшим заявлениям Путяты, Святейший наложил резолюцию «лишь после предъявления ему удостоверения НКЮ 11/IХ [19]24 г.» о том, что церковные репрессии против бывшего архиепископа Владимира носили очевидно выраженный политический характер. Более того, именно «Святейший посоветовал заручиться упомянутым удостоверением и тотчас по предъявлении его принял доступные в то время меры к тому, чтобы “разрешение архиерейского священнодействия” было облечено в форму соборного постановления» (РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 19–21 об., 29–31 об.).

[55] Письмо заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Нижегородского Сергия (Страгородского) протоиерею Михаилу Галунову от 24 августа (6 сентября) 1926 г. (Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 90–92).

[56] 11(24) декабря 1924 г. Патриарх Тихон выдал Путяте (принесшему церковное покаяние) письменное удостоверение на право совершения архиерейского служения, заявляя при этом: «После того, как прощены многие тяжкие канонические преступники… от Вашей вины, если таковая была, ничего не осталось». Однако «разрешение» было контрассигнировано двумя старейшими иерархами (Акты Святейшего Тихона… С. 340).

[57] Тихон (Оболенский; 1856 г. – 8 мая 1926 г.), на момент описываемых событий митрополит Уральский и Николаевский (в 1926 г. епархия была переименована в Уральскую и Покровскую). Уральская губерния — административно-территориальная единица Киргизской (с 1925 г. Казакской) АССР. Существовала в 19201928 гг.

[58] Цит. по: Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 85–87.

[59] Скорее всего, речь идет о позиции 6-го отделения СО ОГПУ во главе с Е. А. Тучковым.

[60] Письмо Путяты П. Г. Смидовичу 1929 г. (РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 38–39. Сохранился интересный текст, к сожалению, не датированный и без указания на то, идет ли речь о проекте решения или о решении уже состоявшемся: «Настоящим Патриарший Синод Православной Российской Церкви уполномочивает гр[ажданина] В. В. Путяту (он же б[ывший] архиепископ Пензенский Владимир), как своего юрисконсульта, представительствовать в подлежаш. (так в тексте. – М. К.) инстанциях по всем делам, касающимся православной Церкви в пределах Союза ССР, действуя во всех случаях от имени представляющего ее исполнительного органа, т.е. вышеупомянутого Синода, в качестве его полномочного представителя» (Там же, л. 47).

[61] Цит. по: Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. C. 85.

[62] Александр Иванович Введенский (1889–1946 гг.), протоиерей, настоятель церкви святых Захария и Елизаветы в Петрограде. С 1922 г. уклонился в обновленческий раскол, один из его лидеров. Участник обновленческого Поместного собора 1923 г., 4 мая на соборе был избран (в брачном состоянии) «архиепископом» Крутицким, первым викарием Московской епархии, рукоположен 6(19) мая. С 6 мая 1923 г. член Высшего церковного совета (ВЦС), с 1924 г. «архиепископ» Лондонский и всея Европы, в 1924 г. возведен в сан митрополита («митрополит-апологет-благовестник Христовой правды») и назначен управляющим Московской епархией. Постоянный член, заместитель председателя обновленческого Синода.

[63] Цит. по: Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 85–87.

[64] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 1.

[65] Сергей Васильевич Дмитриевский (18931964 гг.), российский революционер. В 1919 г. вступил в РКП(б), находился на дипломатической службе; в 1923 г. генеральный секретарь советского торгпредства в Берлине; в 1924 г. первый секретарь советского посольства в Афинах, в том же году назначен на должность управляющего делами Народного комиссариата иностранных дел; с 1927 г. советник советского посольства в Стокгольме, откуда в 1930 г. бежал и стал невозвращенцем.

[66] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 2–2 об.

[67] «Глубокоуважаемый Анатолий Васильевич! Невыразимо сожалею, что переобремененность не позволила Вам исполнить и на этот раз любезное обещание, так как личная беседа сделало бы больше, чем десяток писем. А показываться в НКП я всемерно избегаю по причине, которую Вы понимаете лучше меня и – уверен – одобряете. Надеюсь, что внезапное препятствие только отсрочит, но не отменит это, что так желательно мне и – смею думать – хоть немного полезно для государства… Преданный и благодарный Вам а[рхиепископ] В[ладимир] 7/VII [19]29 г.» (Там же, л. 28а).

[68] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 88.

[69] Там же. С. 89–90.

[70] Там же. С. 90–92.

[71] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 19–21 об., 29–31 об.

[72] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 291; Следственное дело Патриарха Тихона... С. 902; «Обновленческий» раскол… С. 712–714.

[73] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 29–31 об. В 1929 г. Путята обратился с письмом, во многом содержательно повторявшим текст письма к Красикову и к П. Г. Смидовичу: «В прилагаемой объяснительной записке, с которою я просил бы Вас ознакомиться в часы сравнительного досуга, затронуты два вопроса, вытекающие непосредственно из тех отношений, которые входят в область Вашей прямой компетенции не только как руководителя церковной политики в качестве председателя новообразованной специальной комиссии, но и как государственного деятеля вообще… Поэтому я счел необходимым в предлагаемой Вашему просвещенному вниманию записке не только подробно изложить план, преднамеченный лояльными представителями основного ядра православной Церкви, но и подвергнуть Вашему компетентному суду преследуемые проектируемою поездкою (или командировкою?) нецерковные цели небезразличные для государства и, как таковые, уже вызвавшие сочувственное к себе отношение среди виднейших его деятелей» (Там же, л. 38–39 (без даты)).

[74] «Проект Постановления по делу б[ывшего] архиепископа Пензенского Владимира, предложенный заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием. 1. Оправдательное заключение Судной комиссии от 24/Х [19]17 г., утвержденное 25/Х Совещанием епископов, т. е. всем епископатом Российской Церкви, представленным на Соборе, было окончательным приговором верховной инстанции канонического суда Российской Церкви по делу архиепископа Владимира, не подлежащим ничьему утверждению, ни тем более отмене или изменению, и требовало, согласно канонам, чтобы оправданному епископу было “возвращено начальство над Церковью, которая была ему поручена”, в данном случае над Пензенскою епархиею (Кир. Ал. 1, IV Вс. 29, Определение Поместного собора [19]17–[19]18 г. от 6/19 апр[еля] [19]18 г., ст. 10, прим[еч.). 2. Если Совещание епископов, утвердив оправдательный приговор, нашло потом нужным преподать Св[ященному] Синоду указание об увольнении а[рхиепископа] Владимира на покой с жительством в монастыре, то это указание, во 1-х, исходило из соображений большей пользы, как церковной, так и личной а[рхиепископа] Владимира, а не из признания его заслуживающим наказания; а во 2-х, назначение жительства в монастыре в этом указании не было мерою взыскания, а обычным для всякого увольняемого на покой назначением местожительства, отнюдь не задевающим ни достоинства, ни доброго имени увольняемого. Между тем Свят[ейший] (так в тексте. – М. К.) Синод, назначив а[рхиепископу] Владимиру для жительства отдаленную, расположенную в глухой, лесистой местности Флорищеву пустынь, к тому же недавно получившую широкую известность (вследствие ссылки туда иер[омонаха] Илиодора (Труфанова.– М. К.)) в качестве строжайшей дисциплинарной тюрьмы для чрезвычайных церковных преступников, тем самым превратил безобидное для а[рхиепископа] Владимира указание Совещания епископов в весьма суровую меру наказания, в особенности для архиерея. Другими словами, не подлежащий отмене оправдательный приговор Верховного суда в данном случае был аннулирован административным распоряжением исполнительной власти, за что последняя, строго говоря, подлежала бы судебной ответственности. 3. Болезненность и несправедливость примененной к а[рхиепископу] Владимиру меры усугубляется тем обстоятельством, что такое распоряжение Синода, следуя непосредственно за судебным делом а[рхиепископа] Владимира по обвинению его в весьма позорном для архиерея преступлении, давало людям не осведомленным (а при отсутствии печати и вообще гласности, таково было громадное большинство церковного общества) повод думать и распространять, что суд не оправдал а[рхиепископа] Владимира, а наоборот, признал его виновным, чем на доброе имя а[рхиепископа] Владимира налагалось совершенно незаслуженное им пятно и в корне подрывалась его архиерейская честь, а вместе с тем отнимался и всякий смысл у судебного разбирательства: значение суда в том и состоит, что он всяким частным и безответственным суждениям и подозрениям противопоставляет в порядке публичного права обязательное для всех признание человека виновным или невиновным. 4. Подвергшись такому неожиданному, после оправдательного приговора и порочащему наказанию, а[рхиепископ] Владимир, естественно, мог потерять равновесие духа и, при неполной своей осведомленности о всех мотивах и значении действий церковной власти, мог быть в убеждении, что Синод самовольно отменил приговор Совещания, т. е. допустил такое нарушение правовой азбуки, не подчиниться которому будет не «церковной смутой и мятежом», а наоборот, стоянием за правду, позволительным для всякого, а для архиерея даже обязательным. Дальнейшие же действия а[рхиепископа] Владимира, действительно нарушавшие каноны (невыезд из Пензы, служение в состоянии запрещения, образование раскольнического общества, посвящение для него единолично лже-архиерея и т. д.) были уже печальным следствием того неправильного пути, на который его толкнула, как он ее понимал, несправедливость и противный канонам произвол Св[ященного] Синода. Если судить за эти действия а[рхиепископа] Владимира без снисхождения, то вместе с ним суду должны предстать и те, кто своей несправедливостью натолкнули его на эти действия. 5. Совещание епископов 5/19 апреля [19]18 года, постановившее о лишении а[рхиепископа] Владимира сана применило к нему такую меру несомненно потому, что рассматривало этот отказ подчиниться распоряжению Синода, как деяние безпримерное в истории Русской Церкви, требующее чрезвычайной и экстренной меры. Между тем история обновленчества, григорьевщины, самосвятства и т. п. показала нам такие образцы самочиния и непослушания Церкви, пред которыми проступки а[рхиепископа] Владимира совершенно бледнеют. Можно быть уверенным, что если бы суд над а[рхиепископом] Владимиром происходил не в 1918 г., а напр[имер], в 1923 г., то такого сурового и поспешного приговора не последовало бы. 6. Такая чрезвычайная мера, как лишение сана архиерея, едва ли имевшая место в Русской Церкви в продолжение последнего столетия, требовала от суда особой осмотрительности и точности в соблюдении форм, предписываемых канонами. Между тем постановление от 6/19 апреля принято без соблюдения установленных канонами сроков (в нарушении 28 и 29 Карф.) и в особенности без обязательных для суда троекратных приглашений (в нарушении 74 правила св. апостол, о необходимости соблюдать которое при суде над ослушниками Церкви епископами не дальше, как утром того же 6/19 апр[еля], напоминал тот же Поместный собор [19]17–[19]18 гг. в ст. 1 своего определения от указанного числа). Такое небрежение об установленных формах не может быть в данном случае оправдаемо ни недостатком времени для судебного разбирательства (так как Собор прекратил свои занятия только в сентябре, т. е. почти через полгода после вчинения дела об а[рхиепископе] Владимире), ни безнадежностью сломить упорство подсудимого; так как никому не дано с непогрешимостью предсказать, что не послушавший первого и второго приглашения ответит отказом и на третье; а всякая неуверенность и сомнение в суде толкуется в пользу подсудимого. Между тем, не говоря о всеисцеляющем времени, которое многое может сделать в душе ослушника, предписанная канонами терпеливая медлительность с окончательным приговором, доказывающая братски – бережливое отношение Собора епископов к своему провинившемуся собрату, уже сама по себе может тронуть сердце ослушника и привести его к покаянию. Значит, требование сроков не пустая формальность, а весьма существенная часть судопроизводства: несоблюдение этого требования лишает подсудимого лишней возможности покаяться и улучшить свою участь на суде и даже совсем оправдаться; а такое лишение будет уже нарушением существующего условия справедливости, в особенности для суда церковного, первая задача которого не отмстить грешнику, а исправить его и сохранить для Церкви. Вот почему нарушение 74 правила св. апостол (также 28 и 29 Карф.) представляется таким существенным дефектом в судопроизводстве, что оно одно уже делает Постановление суда недействительным и подлежащим отмене (послание Св[ятейшего] П[атриар]ха Тихона от 26/VI [19]23 [г.] о недействительности лишения его сана обн[овленческим] Собором [19]23 г.). 7. При отсутствии причин спешить с приговором возбуждает возражения и состав Совещания епископов, принявших решение 6/19 апреля [19]18 г. Решение это подписано только 39 архиереями, притом отсутствуют подписи тех из них, участие которых имело большое значение для обвиняемого в особенности при заочном разбирательстве. Напр[имер], нет подписи епископа (теперь архиепископа) Феофана (Тулякова.– М. К.) – докладчика Судной комиссии, оправдавшей а[рхиеписокопа] Владимира в октябре [19]17-го. Обвиняемый, таким образом, был лишен естественного защитника. Это тоже несомненный повод кассации приговора. 8. Действия покойного Св[ятейшего] Патриарха Тихона в деле а[рхиепископа] Владимира не все точно установлены и допускают различное толкование. Но то несомненный факт, что он не только принял ходатайство некоторых архиереев о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в правах архиерейства, но и счел возможным положить на этом ходатайстве резолюцию, которая, минуя совсем вопрос о восстановлении в сане говорит даже прямо о разрешении а[рхиепископу] Владимиру священнодействия. Правда, по своему изложению резолюция эта не имеет характера категорического решения Высшей церковной власти, а характер лишь личного мнения почившего и требует как бы дальнейшего и формального делопроизводства, напр[имер] рассмотрения Собором архиереев или Синодом. Правда и то, что резолюция Святейшего не была формально приведена в исполнение и не объявлена официально, и потому оставалась необязательною для церковной иерархии и паствы. Однако мнение Святейшего о возможности разрешить а[рхиепископу] Владимиру священнодействие выражено в письменной форме и предлежит (так в тексте.– М. К.) всем нам как несомненный факт. Конечно, юридически это мнение не связывает свободы церковного суда. При всем том послушный сыни (так в тексте.– М. К.) Церкви не может пройти мимо такого мнения ее главы без должного к нему внимания и уважения. 9. В своих прегрешениях против церковной дисциплины, совершенных а[рхиепископом] Владимиром во время его отпадения от Церкви, он по предложению нашему уже принес публичное покаяние, принят в общение с Церковью и в качестве простого монаха вот уже с полгода смирно несет послушание чтеца, находясь под руководством своего духовника и не стесняясь всюду появляется в духовной одежде (как это делал он и раньше). 10. Если считать началом дела о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в сане помянутое выше ходатайство архиереев с резолюцией на нем Св[ятейшего] Патриарха, от 19 ноября 1924 года, то вот уже 5-й год а[рхиепископ] Владимир при сознании оказанной ему в 1918 г. несправедливости, находится в томительном ожидании решения своей участи церковным судом. Отлагать это решение и далее – до Собора, при полной неизвестности, когда он соберется ли когда-нибудь (так в тексте.– М. К.), было бы уже противно не только человеколюбию, но и справедливости, поскольку Постановление 6/19 апр[еля] [19]18 г. есть основания считать подлежащими отмене. Между тем история последних лет представляет нам примеры, когда возглавители нашей Церкви (и Св[ятейший] Патриарх, и его законные временные преемники) силою неизбежной необходимости вынуждались принимать на свою ответственность такие решения и деяния, которые по правилам должны бы исходить от Собора, и церковное сознание смотрело и смотрит на такие решения и деяния, как на закономерные и обязательные для всех. Напр[имер], не дожидаясь Поместного собора, Св[ятейший] Патриарх с помощью прилучившихся в Москве архиереев осудил обновленческий раскол, установил правила приема от обновленчества, которые имеют силу действующего закона и в настоящее время. Прием приходящих из обновленчества архиереев совершался часто также резолюцией Св[ятейшего] Патриарха после сбора подписей прилучившихся архиереев в установленном количестве. Точно также нашли общее одобрение и меры, единолично принятые теперешним Заместителем против ВВЦС, против смуты, поднятой в [19]26 г. м[итрополитом] Агафангелом (Преображенским. – М. К.) (вопрос о наложении на м[итрополита] Агафангела запрещения решался путем сбора письменных отзывов архиереев, прилучившихся в Москве)… На тех же основаниях и вследствие той же необходимости и дело о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в правах архиерейства или, точнее, о признании Постановления от 6/19 апреля [19]18 г. недействительным и подлежащим отмене может быть, не дожидаясь Собора, принято к рассмотрению и решению заместителем Патриаршего Местоблюстителя совместно с Временным Патриаршим Священным Синодом, что не исключает отобрания письменных отзывов архиереев, прилучившихся в Москве и вообще находящихся в пределах достижения и, наконец 11. Опасение, что восстановление а[рхиепископа] Владимира в сане, которого он лишен Совещанием епископов, может произвести соблазн в церковном обществе, уронить престиж Заместителя и Синода и усилить и без того значительную церковную смуту имеет, конечно, за себя известные основания. Однако при убеждении, что а[рхиепископу] Владимиру в 1918 г. оказана несправедливость и что он уже 10 лет терпит тяжкие последствия этой несправедливости – оставлять его и далее на совершенно неопределенное время, а может быть и навсегда в том страдающем положении и все это из опасения, как бы люди мало рассуждающие (так в тексте.– М. К.) не осудили за это церковную власть, было бы и бессердечно, и не соответствовало бы достоинству и обязанностям церковной власти. Помня, что “Суд Божий есть” (Втор.V, 17) церковная власть обязана на суде изрекать правду, не взирая на лица, и не может замалчивать нарушение правды, умывая руки подобно Пилату и прикрываясь вместе с Каиафой, тактическими соображениями об опасности, грозящей обществу, если нарушенная правда будет возстановлена и пострадавший от этого нарушения получить столь долгожданное удовлетворение.

Постановили: I. Принять прошение б[ывшего] архиепископа Пензенского Владимира о признании его в архиерейском сане к рассмотрению и решению заместителем и Временным при нем Патриаршим Священным Синодом. II. Ввиду существенных нарушений в порядке производства суда над а[рхиепископом] Владимиром, Постановление Совещания епископов от 6/19 апреля 1918 г. о лишении архиепископа Владимира архиерейского сана признать недействительным и подлежащим отмене и отменить, признав а[рхиепископа] Владимира не лишенным сана. III. Все действия а[рхиепископа] Владимира, как-то хиротонии и прочие таинства, а равно распоряжения и решения, совершенные им в бытность под запрещением и вне общения с православной Церковью, признать незаконными и недействительными. IV. За состоявшимся публичным покаянием а[рхиепископа] Владимира и принятием его в церковное общение и ввиду понесенной им епитимии разрешить архиепископу Владимиру священнодействие на общих основаниях. V. Предварительно исполнения настоящего определения и к имеющимся уже письменным отзывам Преосвященных архиепископов Рязанского, Феодосийского, Красноярского и Нижне-Удинского, запросить также отзывы и от прочих епархиальных Преосвященных, насколько это будет достижимо, преимущественно же тех, которые входили в состав Совещания епископов, вынесшего решение от 6/19 апр[еля] 1918 г. и VI. По получении означенных отзывов иметь окончательное суждение по настоящему делу» (РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 22–24 об.).

[75] Там же, л. 19–21 об. (рукописная помета «Арх» и написанная от руки дата: 9/VII-29 г.).

[76] ЦА ФСБ России, Р-49509, т. 8, л. 231.

[77] Там же. л. 232 об., 233–233 об.

[78] Там же, л. 234.

[79] Дмитрий Федорович Егоров (1869–1931 гг.), математик, президент Московского математического общества (с 1923 г.), директор НИИ математики и механики I МГУ (с 1924 г.), член-корреспондент АН СССР (с 1924 г.), почетный член АН СССР (с 1929 г.). В 1929 г. был подвергнут гонениям по религиозным убеждениям и в 1930 г. арестован. Проходил по делу «Всесоюзной контрреволюционной организации „Истинно православная церковь“» вместе с известным философом А. Ф. Лосевым. Умер 10 сентября 1931 г. в больнице, после голодовки, объявленной в тюрьме. Традиционная приверженность Московской математической школы философским проблемам обусловила особое сочувствие Д. Ф. Егорова имяславию. Николай Николаевич Лузин (1893–1950 гг.), математик, профессор Московского университета, академик АН СССР (с 1929 г.). Александр Владимирович Сузин (1898–1948 гг.), географ, палеонтолог, доцент Московского университета. Арестован в октябре 1930 г. как «участник и один из инициаторов создания церковно-политического центра всесоюзной контрреволюционной организации “Истинно-православная церковь”». Был приговорен к 5 годам концлагерей по «Делу Всесоюзного центра Истинного православия, 1931 г.».

[80] Михаил Николаевич Хитрово-Крамский (1876–1938 гг.), профессор церковного пения. Дважды арестовывался: в 1930 г. и в августе–сентябре 1931 г. 3 сентября 1931 г. осужден коллегией ОГПУ и приговорен в 3-годичной высылке в Восточную Сибирь по «Делу Всесоюзного центра Истинного православия, 1931 г.».

[81] ЦА ФСБ России, Р-49509, т. 8, л. 235–235 об., 236.

[82] Там же, л. 237.

[83] В отношении остальных фигурантов предлагалось «дело следствием продолжить» (Там же, л. 253–254).

[84] Там же, л. 252.

[85] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 36–37 об.

[86] Заявление «Вручено лично 23/IV- 31»(Там же, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 37 об.).

[87] Петр Гермогенович Смидович (1874–1935 гг.), член РСДРП с 1898 г., в 1918–1921 член Президиума ВЦИК; с 31 декабря 1920 г. заместитель Председателя ВЦИК; с 30 декабря 1922 г. член Президиума ЦИК СССР; в 1921–1923 гг. заместитель председателя ЦК Помгола (Последгола).Председатель Комиссии Политбюро ЦК РКП(б) по вопросам сектантства (для «ознакомления с характером и различными течениями внутри сектантского движения», сентябрь–ноябрь 1922 г.); с 19 октября 1922 г. член Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП–ВКП(б) (1922–1929 гг.); с 25 августа 1924 г. глава Секретариата по делам культов при Председателе ЦИК СССР, председатель Постоянной центральной комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК/ЦИК (апрель 1929 г. – апрель 1935 г.).

[88] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 36–37 об.

[89] Там же, л. 32–35 об.

[90] Там же, л. 40–44.

[91] Восторгов Иван (Иоанн) Иванович(1864-1918). Протоиерей, проповедник-миссионер, одновременно - один из виднейших деятелей монархического движения. Участвовал в работе Всероссийского Поместного собора 1917-1918 гг. После прихода к власти большевиков резко критиковал их деятельность. 9 (22) мая 1918 г., во время возглавлявшегося Патриархом Тихоном крестного хода от Покровского собора к образу святителя Николая на Никольской башне Кремля, прот. Восторгов призвал москвичей защищать веру православную. Вечером 31 мая (по другим сведениям - 30 мая) о. Иоанн был арестован. В тексте обвинительного заключения от 20 июня 1918 г., составленного сотрудником ВЧК, говорилось: «Будучи убежденными монархистами, безусловно, при первой возможности будут продолжать свою деятельность. Поэтому предлагаю применить к ним высшую меру наказания». Однако ввиду «исключительно важного политического значения настоящего дела» 28 июня Президиум ВЧК постановил «передать дело в Революционный трибунал для гласного судебного разбирательства. Вынося подобные постановления, Президиум ВЧК исходил из того соображения, что преступление высших духовных лиц православного духовенства должно быть достоянием гласности, чтобы «сами верующие могли иметь беспристрастное суждение о степени соответствия их пастырей своему пастырскому долгу». Однако к концу лета обстановка в стране претерпела серьезные изменения. После ряда покушений на высокопоставленных партийно-советских функционеров, в условиях объявленного властью «красного террора», 23 августа (5 сентября) прот. И. И. Восторгов был расстрелян.

[92] Там же.

[93] Там же, л. 36–37 об.

[94] Там же, л. 40–44.

[95] Там же, л. 9–12 об.

[96] ЦА ФСБ России, Р-49509, т. 8, л. 252.

[97] Архив Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, д. П-71478 (Дело «русских католиков», 1935 г.), л. 154; Шкаровский М. В., Черепенина Н. Ю., Шикер А. К. Римско-католическая Церковь на Северо-Западе России в 1917–1945 гг. СПб., 1998. С. 61.

[98] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 95.

[99] Что явствует из дневника супруги сосланного в Новосибирск богослова профессора Николая Николаевича Фиолетова (Там же. С. 96–97).

[100] Следственное дело Патриарха Тихона... С. 902; Акты Святейшего Тихона… С. 950, 967.

[101] Журнал Московской Патриархии. 1934. № 22; История иерархии Русской православной церкви… С. 364–365; Акты Святейшего Тихона… С. 716–721.

[102] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 97.

[103] Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 470; Политбюро и Церковь. Т. 2. С. 533.

[104] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 291.

[105] Следственное дело Патриарха Тихона... С. 902.

[106] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 291. Архиепископ Саратовский и Вольский Палладий (Шерстенников; 1896–1976 гг.) 24 мая 1958 г. письменно свидетельствовал, что «Путята последние годы жизни жил в Вятке, побираясь милостыней на паперти тамошнего храма… Настоятель Владимирской церкви города Кирова (б[ывшая] Вятка) протоиерей Вениамин Тихоницкий (умер в 1957 году архиереем Кировским и Слободским) рапортом в феврале–марте 1937 г. донес Блаженнейшему Сергию (Страгородскому.– М. К.) о смерти монаха Владимира Путяты, перед смертью покаявшегося во всем и удостоенного им, Тихоницким, святого причастия. Он же отпевал покойного монашеским чином и похоронил его на Ахтырском кладбище города Кирова» (Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 101).

[107] «Справка на Владимира Пензенского» (РГАСПИ: Справки-комментарии к неопубликованным документам В. И. Ленина, направляемые в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Т. 3. Перечень 12-9. Л. 504–505).

[108] Журавлев В. В. Революция как способ реализации личного интереса (К постановке проблемы) // Революция и человек: Социально-психологический аспект. М., 1996. С. 23–24.

[109] Иванов Н. П. Указ. соч. 1998. № 8. С. 82–83.

[110] Там же. 1999. № 1. С. 118–123.

[111] Там же. 1999. № 3. С. 90–92.

[112] Там же. 1999. № 1. С. 132.

[113] Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 49, 238–242.

[114] Акты Святейшего Тихона… С. 716–721 (примеч. составителя).

[115] Иванов Н. П. Указ. соч. 1998. № 8. С. 84; 1999. № 1. С. 140.


Приложение 1

 

«Епископ» Иоанникий (Смирнов) и «Свободная трудовая церковь» (1922-1925 гг.)

 

5 июня 1921 г. общее собрание членов православной Свободной Народной церкви постановило: «Просить своего духовного вождя любимого архипастыря Владимира принять немедленно меры к созданию собственной Иерархии, которая отвечала бы требованиям и заданиям Свободной народной церкви»[1]. Однако епископская хиротония Иоанникия, находившегося на тот момент в брачном состоянии[2], по воспоминания современников, была осуществлена не ранее первых чисел мая 1922 г.[3]

Эта «хиротония» вопреки каноническим правилам была произведена Путятой единолично[4]. Новый «епископ» почему-то именовался «Инсарским, Пензенской епархии», хотя ни в Инсарском уезде, ни в самом городе Инсаре никаких приходов у путятинцев не было. Важно подчеркнуть, что Путята рукоположил своего главного сподвижника во «епископа» с большой неохотой, лишь уступая требованиям большинства своих приверженцев. Опасения Путяты оказались вполне обоснованными: через несколько месяцев он, окончательно потеряв власть в общине, был уволен «на покой» собранием своих бывших сторонников и вынужден был уехать из Пензы[5].

Очевидцы событий, происходивших в Пензе в начале 1920-х гг., первоначально полагали, что раздор руководителей «пензенского раскола», Путяты и Иоанникия, был обусловлен борьбой за власть. Но затем стало складываться впечатление, что причины внутреннего конфликта более глубокие: «Иоанникий, должно быть… действительно мечтал о каких-то коренных преобразованиях в Церкви, причем уже не о реформах, а об явной ломке»[6].

17 мая 1922 г. в Пензу в качестве временно управляющего епархией приехал назначенный канонической церковной властью епископ Краснослободский Леонтий (Устинов). Вновь «поставленный» епископ Иоанникий предложил епископу Леонтию «работать в контакте с временным епархиальным управлением». Последний в ответ выдвинул ряд условий, которые Иоанникий не выполнил, после чего епископ Леонтий предпринял попытку единолично управлять епархией, насколько это ему позволяли действия обновленцев.

В этих условиях Иоанникий обратился к обновленческому ВЦУ с просьбой утвердить состав возглавлявшегося им временного епархиального совета. В свою очередь ВЦУ постановило: «Предложить группе пензенского духовенства, рукоположение коих не вызывает сомнение в хиротонии, избрать себе епископа и представить его на утверждение ВЦУ». Тем самым ВЦУ не признало Иоанникия законным архиереем. А поскольку от него другой кандидатуры не поступило, то в Пензу был направлен обновленческий «архиепископ» Леонид (Скобеев). Прибывший на место в июле 1922 г. Леонид, войдя в общение с Иоанникием, настаивал на «полной капитуляции» путятинцев, подразумевая под этим, среди прочего, чтобы все «духовенство», поставленное Путятой за годы его пребывания в расколе, сложило свои полномочия (в обмен на обещание, что позднее все будут восстановлены на своих местах и без куска хлеба не останутся). В результате вся иоанникиевская группировка («путятинская церковь») практически растворилась в обновленчестве. Вслед за этим Леонид и Иоанникий, предприняв неудачную попытку подчинить себе городское духовенство, решили организовать «епархиальное управление» из числа членов бывшего епархиального совета при Путяте (председатель «архиепископ» Леонид, секретарь Иоанникий Смирнов)[7]. В разгар описываемых событий, 24 июля 1922 г., И. С. Смирнов был арестован пензенскими чекистами по обвинению в «злоупотреблении именем советской власти и дискредитирование таковой» и 11 августа 1922 г. этапирован в Москву в распоряжение ГПУ[8].

Позднее, судя по всему, Иоанникий был из-под ареста освобожден и получил возможность остаться в столице, где и произошла (ближе к концу 1922 г.) его встреча с А. Святогором[9], талантливым поэтом, относившим себя к кругу футуристов[10]. А. Святогор родился в семье священника. Будучи семинаристом, он увлекся анархизмом, вступил в подпольный кружок, принимал участие в экспроприациях, за что неоднократно сидел в тюрьме. После революции Святогор примкнул к так называемым биокосмистам, считавшим культурно-просветительную работу главным средством достижения анархии в обществе[11]. Увлечение анархистской идеологией сочеталось у него с последовательным богоискательством, с планами коренного реформирования Церкви. Осенью 1922 г. Святогор создал в столице обновленческую группировку под названием «Свободная трудовая церковь» (СТЦ). Среди прочих, примкнул к СТЦ проживавший на тот момент в Москве безработный «епископ» Иоанникий Смирнов, формально новую «церковь» и возглавивший[12]. Еще одним незаурядным членом вновь образованного псевдоцерковного сообщества стал старый «искатель по верам» Ф. И. Жилкин[13], в недавнем прошлом руководитель «Христианско-социалистической рабоче-крестьянской партии»[14]. В состав «церковной коллегии» СТЦ кроме трех вышеназванных входил И. Лебедев, отвечавший за вокально-музыкальную часть богослужений[15].

В тексте программы СТЦ, написанной А. Святогором, главный акцент делался на необходимости очистить Церковь от многовековых искажений и отступлений от Евангельского идеала, обеспечить достижение тесного, живого, органического единства Церкви с современностью, а также добиться примирения религии с наукой и социализмом[16]. Разъясняя позицию лидеров СТЦ, А. Святогор указывал: «В христианстве как миропонимании и мироотношении необходимо различать две стороны: область веры и область дела. Предмет веры составляет внеразумное, сверхъестественное. Предметом дела является разумное, естественное. Забота веры – в личном спасении души через примирение с реальной смертью. Положительное дело ставит целью коллективную борьбу с натуральным гнетом. Историческая церковь, уйдя в схоластику, мистику, обрядоверие, став на сторону имущих классов, т.е. отказавшись от трезвого идеала, требующего положительного дела в смысле коллективной борьбы с социальным злом и натуральным гнетом, тем самым стала церковью бездельной, глубоко антихристианской, враждебной миру и жизни, стала, по словам апостола Иакова, мертвой и потому излишней в жизни. И всякие попытки оживления ее на основе бездельной веры безнадежны, вредны. Наследие старой церкви в форме схоластики, мистики и тенденции к сохранению господства отживших классов еще не изжито и требует решительной борьбы – последняя возможна при необходимом условии, что основу новой церкви будет составлять не бездельная вера, но положительное дело. Поэтому новая церковь должна искать опору не в далеком прошлом, а в океане живой действительности, должна проникнуться революционным пафосом современности. СТЦ в основу полагает реальное дело в смысле евангельского идеала любви и борьбы со смертью, но так как всеобщая борьба с натуральным гнетом требует объединения всего человечества, то СТЦ необходимо приходит к активному принятию идеи всемирной революции, имеющей целью через устранение классовых и других разделений слить человечество воедино. Выдвигая на первый план реальное дело, СТЦ тем самым утверждает необходимость знания, как верного источника теоретической и практической власти над природой. Ведя борьбу с основными тенденциями старой церкви, СТЦ считает, что догматические различия как результат бездельной веры не должны препятствовать объединению мирян, духовенства и сектантов. Объединение должно происходить на основе знания, борьбы с натуральным злом при активном принятии идей всемирной революции»[17].

В дополнение и развитие «основной программы» А. Святогор выработал тезисы «О храме», в которых, в частности, речь шла о том, что «1) храм есть место проповеди трезвой евангельской правды, место решительной борьбы с религиозными предрассудками (в широком смысле), с церковной обрядностью, с упадочной мистикой и т.д. В то же время храмы – это опорные пункты коллективной борьбы человека за евангельский идеал любви, победы над смертью и обладания землей и вселенной. 2) Храмы необходимо изъять из рук “книжников и фарисеев” (черное и белое духовенство) и эксплуататоров, из рук консервативной и контрреволюционной окраски, - и передать их в ведение СТЦ. В храме недопустима эксплуатация, особенно эксплуатация темного религиозного сознания через выполнение обрядов и магических действий. 3) Храмы, как опорные пункты в борьбе с природой, со смертью, необходимо должны принять в себе моменты знания, так как правда научная не противоречит правде Христа. Особенно важно широкое введение в храм научных моментов в смысле осуществления личного бессмертия, воскресения и овладения землей и вселенной. Так, например, заслуживает большого внимания установление при храмах метеорологических пунктов, совместное с советской властью участие в борьбе с последствиями голода, поддержка таких мероприятий ее, как электрификация и др. В храмах следует научно поставить вопрос о личном бессмертии, так как биологические твердыни смерти уже поколеблены. 4) Наряду с моментами знания нужно ввести эстетические моменты. Новому содержанию должна соответствовать и новая внешность. Поэтому храмам, как снаружи, так и изнутри, нужно придать новый облик. В храм вводятся разные виды здорового искусства, имеющие целью художественное обнаружение трезвого идеала СТЦ, но отнюдь не затемнение религиозного сознания. 5) В храмах также осуществляется задача воспитания нового, этически цельного, трезвого и бодрого человека путем проповеди, примера и дела. Сильная, честная, героическая личность должна стать общим правилом повседневной жизни в противоположность дряблой, лживой, трусливой и жадной личности буржуазного общественного класса».

Тезисы Святогора одобрили члены «церковной коллегии» СТЦ, к их проведению в жизнь было решено приступить немедленно. Наряду с этим в ближайших (не дожидаясь созыва собора) планах СТЦ, принятых по предложению Иоанникия, значились литургическая реформа, предполагавшая «упрощенное богослужение при отсутствии иконостаса», а также передача всех золотых и серебряных «принадлежностей культа» в распоряжение государства на борьбу с последствиями голода; и др.[18]

«Массовый голод ликвидирован,– писал Святогор в статье «Свободная трудовая церковь» на страницах «Известий ВЦИК»,– но тяжкие последствия голода – массовое обнищание, хозяйственная разруха и пр[оч]. стоят перед нами и требуют длительной борьбы. Свободная трудовая церковь в этой борьбе усматривает одну из важнейших задач, вставших перед революционной страной. Начало коллективной борьбы с враждебными силами природы отвечает, по мысли СТЦ, трезвому евангельскому идеалу в смысле освобождения человека от власти природы. Эти средства частично можно получить изъятием всех золотых, серебряных и ценных предметов культа и передачей их в соответствующие учреждения. Необходимо помнить, что эти ценности образовались путем принесений, как результат проявления мещанского благополучия… Эти ценности представляют собой не собственность церковников, а достояние трудового народа и поэтому должны быть употреблены на народное дело. Кроме того, наличие ценностей в домах молитвы означает фетишизм, способствует эксплуатации темного религиозного сознания, утверждает и впредь мещанское благополучие лавочников. Во имя освобождения сознания от пут фетишизма и магии, во имя правильного понимания разума и совести Свободная трудовая церковь обращается к мирянам и духовенству церкви православной и других вероисповеданий с горячим призывом реально проявить поддержку советской власти в ее борьбе с последствиями голода, путем передачи всех церковных ценностей, до колоколов включительно, в соответствующие учреждения. Для осуществления этой задачи СТЦ постановила: 1. Из всех храмов, поступивших или поступающих в ведение СТЦ, передать все ценности (включая и колокола) и предложить научным учреждениям использовать храмовые башни (колокольни) под метеорологические пункты для изучения погоды. 2. Обратить внимание мирян, духовенства и церковных обновленческих групп на то, что изъятие представляет удобный повод к борьбе с языческим фетишизмом и тем самым представляется возможность оправдать выкинутые ими лозунги. 3. Обратить внимание прогрессивного духовенства на то, что для него изъятие представляет удобный повод принять общечеловеческий вид – снять свои средневековые одежды и присоединить их к ценным предметам культа. 4. Обратиться в ВЦУ с призывом не ограничиваться половинчатыми мерами, а действовать решительно»[19].

Запись в члены СТЦ производилась по адресу: Москва, Арбат, Большой Афанасьевский переулок, дом 5, кв. 4. Культовым целям служили помещения ранее пустовавшего бывшего приходского храма Св. Николая Чудотворца, именуемого «Красный звон» (в Зарядье, в Юшковом переулке)[20]. Литургия служилась здесь лишь 2–3 раза в неделю. Основным же было воскресное вечернее «богослужение». После краткого молебна в исполнении «епископа» Иоанникия читалась им же сочиненная молитва за советскую власть. Затем, сняв с себя облачение и рясу, Иоанникий садился у свечного ящика. Святогор открывал собрание: всякий, кто имел на то желание, мог войти на кафедру и высказаться. «Прения» затягивались до полуночи. После этого Святогор выступал с заключительным словом и на прощание читал свои последние стихи. Молящихся было немного. Большинство верующих настороженно воспринимало то обстоятельство, что тексты руководителей СТЦ печатались на страницах центральных советских газет. Еще больше их отталкивала содержательная часть программы новой церкви, авторы которой, по словам современников, «совершенно вычеркивают из христианства благодатно-мистическую стихию, отчего оно… превращается в простой придаток к коммунизму»[21].

Отношение властей к деятельности СТЦ тоже было сдержанным. В отчетном докладе Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) в Политбюро ЦК о проделанной работе от 1 января 1923 г. подчеркивалось, что «группа “Свободной трудовой церкви” провозглашает лозунг “вон буржуев из церкви” и решительно отвергает не только таинства и обряды, но также догматы и каноны… Она считает что старое христианство себя совершенно изжило, что роль религии должна взять на себя наука (тем более что скоро научными методами можно будет даже осуществлять личное бессмертие)… Выступление “Свободной трудовой церкви” на страницах печати вызвало отклик во всех эмигрантских газетах. Руководители получили массу бранных и приветственных писем… Отдано распоряжение через отдел управления Московского совета о предоставлении ей пустующего храма»[22]. Однако уже 27 февраля 1923 г. «Комиссия по проведению отделения церкви от государства при ЦК РКП» заслушав доклад начальника 6-го отделения СО ГПУ Е. А. Тучкова «О предсоборной работе» постановила: «Заключенный договор “Свободно-трудовой церкви” с Моссоветом на церковь расторгнуть, ввиду того, что эта группа с занятием таковой может принести вред нашей церковной политике и замедлить ход развития обновленческого движения»[23].

Проходивший в Москве с 29 апреля по 9 мая 1923 г. Первый обновленческий Собор православной Церкви признал мелкие обновленческие группировки нецерковными и им мест в руководящих органах, сформированных собором, предоставлено не было.

2 июня 1923 г. ЦК «Свободной трудовой церкви» обратился в НКВД РСФСР с просьбой выдать «соответствующее разрешение на право развития организационной деятельности в пределах РСФСР». К заявлению был приложен комплект документов, в том числе проекты устава и программы, протокол организационного собрания, списки учредителей и проч.[24]

Программа СТЦ, включавшая в себя 5 разделов, содержательно во многом повторяла тексты А. Святогора конца 1922 г.: «1. Основные положения… § 2. Церковь – живое соратничество для творческого осуществления на земле Христовой правды, выраженной в Евангелии... § 3. Чтобы дать могучий толчок развитию жизни и творчества на Евангельской основе, Церковь должна учесть и проникнуться научными и этическими запросами, идеалами и достижениями современности... § 4. Трезвый смысл Евангелия не в реставрациях прошлого, но в творческом преображении человека и вселенной в соответствии с учением Христа: в силу этого жизненный смысл Евангелия должно очистить от затемнявшего его веками мертвого, церковно-схоластического понимания… 2. Оценка и основные задачи момента. § 1. Многовековой разум человечества вступил на путь величайших социальных переворотов в пользу трудящихся и обремененных… § 2. Церковь казенной ортодоксии, чуждая жизненному прогрессу, враждебная великому и справедливому дерзанию униженных и оскорбленных, осталась вне жизни и человечество современности… § 3. С другой стороны, агония Церкви глубоко затронула церковные и верующие круги, результатом чего явилось т[ак] н[азываемое] церковно-обновленческое движение. Это последнее находится лишь в первой стадии развития. Являясь однобоким и узким, нежизненным и консервативным, оно не даст Церкви исторической устойчивости. § 4. Для достижения последней цели необходим ряд подлинно церковно-революционных преобразований, который должен выявить истинное содержание как внутренней так и внешней стороны Церкви и указать ей надлежащее место в условиях величайших социальных потрясений современности. 3. Отношение к инославным христианским вероучениям. § 1. Христианская Церковь должна быть интернациональна и едина по своему идеалу… Свободная трудовая церковь считает одной из важнейших своих задач объединения всех христиан мира для молитвенного, евхаристического и братского общения между собою. § 2. Для достижения этой цели СТЦ считает необходимым всячески… бороться с… нетерпимостью и религиозным антагонизмом последователей различных христианских вероучений между собою. § 3. Необходимо осознание чисто внешних исторических мотивов, вызвавших этот антагонизм и разделение… § 4. Религиозный антагонизм прошлого, разделявший христиан не столько по религиозным убеждениям, сколько по соображениям правящих классов и правительств государств, должен быть изжит навсегда… § 5. Пусть ни одно христианское вероучение не претендует на перемену взглядов и убеждений другого: пусть ничто не мешает христианам различных убеждений и оттенков входить в теснейшее молитвенное и эвхаристическое (так в тексте. – М. К.) общение между собою… § 7. В полном соответствии с этим должна быть допущена совместная молитва всех христиан в храме любого вероисповедания по своему принятому обычаю, а также эвхаристическое общение. § 8. Великий пример христианской любви и общения должно подавать духовенство… § 9. Признавая великие социальные и научные достижения трудовых, экономически-обиженных масс мира и полное соответствие их революционных дерзаний Евангельскому принципу установления на земле Христовой правды, Свободная трудовая церковь считает одной из важнейших своих задач пропаганду и организацию всех трудящихся христиан мира в христианский Интернационал. 4. Отношение к государству, обществу и социальному укладу жизни. § 1. Союз Церкви с государством в корне противоречит основной сущности христианства, как религии надмирной, религии духа: в этом отношении отделение Церкви от Государства есть акт священный, справедливейший и необходимый с точки зрения Евангельской. Отсюда обоюдное невмешательство и полная аполитичность Церкви, (нашедшие себе выражение в декретах советской власти об отделении Церкви от государства и школы от Церкви), должны всячески поддерживаться и проводиться в жизнь. § 2. Поддержка советской власти как силы руководящей революцией и направляющей общество к социальной правде, и как силы, ведущей борьбу с натуральным гнетом, чуждым идее христианства. § 3. Церковь должна принять великий смысл мировой революции, имеющей целью устранение социальной и экономической несправедливости и создания единого бесклассового общества. § 4. Церковь должна находиться в живом единении с современностью. Для Церкви революция и революционное брожение современного духа должны стать органически близкими… § 5. Эксплуататоры не должны быть членами Церкви, а тем более допускаться к принятию священства… 5. Ближайшие церковные реформы. Принимая во внимание вышеизложенное, Свободная трудовая церковь, стоя на строго православной точке зрения и на ясном понимании Евангельского учения, вносит на предстоящий Поместный Собор Русской Церкви следующий проект церковных преобразований, соответствующих главной сущности современно-обновленческих течений… жизненно необходимых для современной Церкви: А) В области догматической: § 1. Пересмотр всего догматического учения Церкви и устранение из него того, что не соответствует ясному смыслу Евангельского учения и правде жизни (напр[имер], учение о мощах). § 2. Учение о Боге как мстителе и карателе грешников, должно быть оставлено, как не соответствующее духу Евангельской любви и наоборот, как можно глубже и шире развито учение о Богосыновстве человека и отсюда о братском единении между собою всего человечества. § 3. Объединение всех христиан мира для молитвенного и эвхаристического общения между собою (догматическое оправдание сего акта). Б) В области этической: § 4. Полное отрицание монашеского института как отжившего свое назначение и выродившегося в уродливые формы современности. § 5. Воспитание этически цельного человека–христианина на основе Евангельской любви к ближним и свободе от греха. § 6. Проведение коммунально-общинного уклада в жизнь верующей массы. § 7. Решительная борьба с религиозным антагонизмом и фанатизмом в отношениях к последователям различных христианских вероучений. В) В области литургической: § 8. Свобода творчества в литургике, при непременном условии сохранения основ Богослужебного чина… § 9. Осуждение узко кастового положения духовенства, в смысле сословной монополии церковно-иерархических ступеней… Кастовое духовенство, (но не иерархия), по самой идее не соответствует духу Евангелия и направлению церковной жизни современности, которая требует не сословных пастырей-профессионалов, а бескорыстно-идейных слуг алтаря, пастырей-исповедников, людей созидательного труда и духовного подвига… § 10. Предоставление мирянам доступа ко всем степеням иерархии. § 11. Систематически упорная и решительная борьба с обрядовериями и суевериями верующей массы. § 12. Упразднение всякого рода наград и отличий духовенству, начиная с митр и кончая скуфьями. § 13. Упразднение титулов иерархии, не соответствующих понятию о христианском смирении пастырей (напр. “Преосвященство, высокопреподобие” и т.п.). § 14. Упразднение целования рук у священнослужителей без различия сана, как пережиток рабства. § 15. Изгнание из стен храма торговли какими бы то ни было предметами культа, как то: свечами, просфорами, ладаном, образками и т. п. § 16. Введение богослужения и проповеди на родном языке каждой национальности: безпрепятственное разрешение церковной проповеди мирянам. § 17. Введение общего пения на богослужении, допущение духовной музыки и сидения во время богослужений. § 18. Выработка чина совместного совершения богослужений с духовенством инославных христианских вероучений, а также порядка взаимного допущения к совершению таинств по нуждам всех христиан… Г) В области канонической: § 20. Коренной пересмотр всех канонических правил и законоположений церковных и составление нового кодекса положений, отвечающих как духу Евангельского учения, так и современному укладу церковной и общественной жизни. Д) В области общественной: § 21. Идейная борьба с эксплуататорами (путем духовного воздействия), как угнетателями ближних, противниками Христа и Его правды»[25].

Как явствовало из текста Устава СТЦ, членом Церкви могло стать «§ 3. всякое лицо христианского вероисповедания не эксплуатирующее чужого труда, не моложе 18 лет, без различия пола и национальности, разделяющее основные положения программы СТЦ, принимающее постановления руководящих органов СТЦ, организационную дисциплину и настоящий устав… § 6. Лица, разделяющие идеи церковно-обновленческого движения, но окончательно не выявившие своего отношения к основным положениям СТЦ, считаются кандидатами в члены и могут получать право совещательного голоса. § 7. Выбывшими из состава СТЦ считаются: а) обнаруженные во вредной деятельности, направленной против СТЦ; б) вошедшие в другую церковную организацию; в) лица, совершившие уголовные преступления».

Структура церковного управления должна была выглядеть следующим образом: «Высшим органом СТЦ является Всероссийский съезд членов-делегатов избираемых на областных и губернских съездах СТЦ[26]… Всероссийский съезд избирает Центральный комитет, который руководит всеми делами СТЦ и работами по ее развитию и организации… Местные органы управления СТЦ состоят из областных, губернских, уездных и районных комитетов. Эти комитеты избираются соответствующими местными Съездами членов СТЦ… Впредь до созыва I Всероссийского съезда СТЦ всеми делами по ее организации и управлению ведает Центральный комитет СТЦ, находящийся в Москве, который от ее имени входит в сношения с… государственными, церковными и общественными учреждениями по всем вопросам СТЦ»[27].

В состав Центрального комитета (исполнительного органа) СТЦ, сформированного на заседании членов СТЦ 20 марта 1923 г., вошли 12 человек. Из их числа тайным голосованием был избран Президиум ЦК в количестве 5 человек: И. С. Смирнов («епископ» Иоанникий) – председатель ЦК; поэт Н. С. Дегтярев – секретарь ЦК; рабочий Ф. И. Жилкин – заведующий орготделом и хозяйственной комиссией ЦК; сотрудник коммунального хозяйства Краснопресненского совета Москвы В. М. Соколов – заместитель председателя ЦК и кассир Центрокассы Наркомфина С. А. Комов – казначей ЦК[28].

Получив комплект регистрационных документов СТЦ, Административный отдел НКВД РСФСР запросил санкции СО ГПУ, тот переадресовал запрос в директивную инстанцию. 26 июня 1923 г. «Комиссия по проведению отделения церкви от государства при ЦК РКП» приняла решение от регистрации устава «Свободно-трудовой церкви» «пока воздержаться»[29]. В свою очередь 16 июля 1923 г. СО ГПУ также рекомендовал Административному отделу НКВД РСФСР: «от регистрации устава Свободно- трудовой церкви» «пока воздержаться»[30]. 18 июля 1923 г. теперь уже Административный отдел Адмуправления НКВД РСФСР инструктировал Московский губернский отдел управления: «Согласно Инструкции о религиозных об[щест]вах, опубликованной в “Известиях ВЦИК” № 92, Центральный комитет Свободной трудовой церкви, как Всероссийская организация, существовать не может, вследствие чего деятельность такового должна быть ликвидирована в порядке циркуляра № 2513/с. Указанная организация может существовать лишь в виде исполнительного органа всероссийского съезда в периоды между съездами. Изложенное предлагается сообщить учредителям»[31].

27 февраля 1924 г. начальник VI отделения СО ОГПУ Е. А. Тучков в тексте отчетного доклада о работе отделения за 1923 г. на имя заместителя председателя ОГПУ В. Р. Менжинского подчеркивал, что СТЦ объединяет «разный сброд» и в силу своей реформаторской направленности носит «характер сектантский» и авторитетом у верующих пользуется «весьма слабым»[32]. Тем не менее в 1924 г. в Москве началось издание журнала (надо полагать, с разрешения цензурирующих инстанций[33]), носившего название «Камо грядеши» и являвшегося официальным печатным органом ЦК группы «Свободная трудовая церковь». На страницах первого (и как вскоре выяснилось, единственного) номера журнала были опубликованы за подписью А. Святогора материалы программного характера и предельно радикального направленности. Их содержание подтверждает приверженность главного теоретика партии тезису о том, что формы религии определяются, прежде всего, особенностями социально-экономической организации общества, изменения в которой ведут к появлению новых религиозных систем («новых религий или новых форм старых религий»), отвечающих условиям существования человечества: «С выходом человечества из эпохи умирающего капиталистического государства в эпоху новой социальной общественности, базирующейся не на насилии классов, а на добровольном сотрудничестве… – писал А. Святогор, – перегородки религиозных культов рушатся вместе с идеологическими и экономическими надстройками прежнего классового деления людей, и вырастает новая научно-религиозная доктрина, основанная на вере и разуме освобожденного индивида»[34].

Давая свое видение религиозной доктрины и религиозных институтов, соответствующих требованиям новой постреволюционной социальной общности, Святогор продолжал настаивать на необходимости обеспечения синтеза религии откровения и «религии разума» с последующей трансформацией СТЦ в религиозное движение, выходящее за рамки чистого, пусть даже реформированного православия: «3. Неприкасаемыми основами вероучения должны быть Священное Писание Ветхого и Нового заветов… 4. Признать необходимым давать богослужение на родном языке каждой группы верующих, разгрузить церковный культ от утомительных повторений однозначных молитв, возгласов и песнопений. Дать при богослужении широкий простор живой проповеди священнослужителей и мирян и постепенно сократить давно отживший свой век национальный элемент Ветхо-Новозаветных чтений, молитв и песнопений, заменяя его общечеловеческими терминами и выражениями. 5. Заключить принципиальное соглашение с Российской патриархией о возглавлении СТЦ выборным епископом, причем всю культовую сторону жизни СТЦ предоставить руководству епископата в союзе его с пресвитерством и диаконством и выборными мирянами. При отсутствии же такового соглашения объявить СТЦ Христокефальной и принять в ее лоно представителей клира всех других иерархически правильных церквей в сущем их сане… 7. В качестве направляющей идеальной цели для всей своей дальнейшей жизни и конечно устроения СТЦ признает создание на основе данного христианством религиозного фундамента Всеединой вековечной религии Духа грядущего мира Бога-Человечества»[35].

История Свободной трудовой церкви середины 1920-х гг. обеспечена документальными источниками в минимальной степени. Последнее выявленное нами упоминание о СТЦ относится к осени 1925 г. 25 октября 1925 г. председатель Совета СТЦ при храме св. Николая «Красный звон» В. М. Соколов, обращаясь к руководству Всесоюзного Совета духовных христиан-молокан, предложил «свою аудиторию… для проповеди духовного христианства в часы и дни по соглашению с Советом СТЦ»[36]. Реакция молокан на предложение о сотрудничестве нам не известна. Дальнейшую судьбу «Свободной трудовой церкви» проследить также не удалось.

12 января 1929 г. Антирелигиозная комиссия при ЦК ВКП(б), рассмотрев «вопрос о препятствиях, чинимых Моссоветом при закрытии церквей г. Москвы, в частности церкви “Красный звон”, служащей трибуной для политической агитации мистиков всех видов», приняла постановление «провести вопрос о закрытии церквей на Моссовете… в присутствии т[оварища] Тучкова»[37]. Примерно через полгода Комиссия вновь вернулась к судьбе церкви «т[ак] н[азываемая] “Красный звон”», подтвердив свое предыдущее решение[38]. Продолжало ли на этот момент указанное храмовое помещение оставаться штаб-квартирой «Свободной трудовой церкви», в протоколах не уточнялось.

 

 


[1] ЦА ФСБ России, ф. Р-33149, л. 49 об. (то же: л. 57 об., л. 64 об.).

[2] В 1919 г. (?) Иоанникий сочетался законным браком с Анной Дмитриевной (по другим сведениям – Ивановной) Тюрморезовой, учительницей одной из школ Пензы.

[3] По свидетельству очевидцев, поставляемый именовался в ходе процедуры не архимандритом, а протоиереем.

[4] Впоследствии, в письме на имя митрополита Сергия (Страгородского), Путята заявлял, что пошел на этот шаг в целях оказания противодействия обновленцам (Иванов Н. П. История путятинской смуты // Пензенские епархиальные ведомости. 1999. № 2. С. 103).

[5] «Обновленческий» раскол (Материалы для церковно-исторической и канонической характеристики / Сост. И. В. Соловьев. М., 2002. С. 783; История иерархии Русской православной церкви… С. 367; Дворжанский А. И.История Пензенской епархии: Исторический очерк. Пенза, 1999. С. 290; Левитин А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. М., 1996. С. 238–242; Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 2. С. 102–103.

[6] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 83.

[7] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 293–294; «Обновленческий» раскол… С. 783; Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 2. С. 105–107; 1999. № 3. С. 80–81.

[8] Дворжанский А. И. Указ. соч. С. 295.

[9] Святогор, Александр (Александр Федорович Агеенко; + 1937 г.).

[10] Святогор Александр. Стихеты и вертикали. М., 1914; Святогор Александр. Петух революции. Изд. 2. М., 1917.

[11] Иваницкий П. Пролетарская этика // Святогор А., Иваницкий П. Биокосмизм. Материалы № 1. М., 1921.

Святогор Александр. Два. [«Доктрина отцов и анархизм-биокосмизм». – Три штиля] М., Креаторий биокосмистов, 1922 (Биокосмизм. Материалы № 2).

[12] В отчетном докладе Антирелигиозной комиссии ЦК РКП(б) в Политбюро ЦК о проделанной работе (от 1 января 1923 г.) ее председатель Н. Н. Попов среди членов «Свободной трудовой церкви» упомянул «опального епископа Путяту, лишенного епископского сана за систематическое нарушение 7-й заповеди» (Политбюро и Церковь: 1922–1925 гг. / Сост. и коммент.: Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Т. 1. М.; Новосибирск, 1997. С. 352–353). Другими источниками данная информация не подтверждается.

[13] Политбюро и церковь... Т. 1. С. 352.

[14] Жилкин Федор Ильич. В 1904 г. участвовал в работе «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», одной из первых массовых легальных рабочих организаций в России, основанной священником Г. Гапоном; некоторое время даже «состоял секретарем Гапона». 27 декабря 1904 г. из состава общества был исключен. С июня 1917 г. по ноябрь 1919 г. возглавлял (в качестве председателя) Христианско-социалистическую рабоче-крестьянскую партию (ХСРКП). Во 2-й половине 1919 г. был привлечен к судебной ответственности за то, что без официального разрешения властей изготовил и расклеил по Москве афиши о планировавшемся (под эгидой ХСРКП) на 2 июля 1919 г. публичном мероприятии на тему «Почитание святых мощей в связи с осмотром их». Московский Совнарсуд 30 сентября 1919 г. заочно признал Жилкина виновным в стремлении обеспечить рекламу своей партии и создать у граждан ложное представление о действительном отношении органов советской власти к «вредной» деятельности ХСРКП. Кроме того, суд попытался представить Жилкина в качестве «агента влияния» черносотенно-монархических кругов (Патриарх Тихон, Совет объединенных приходов Москвы во главе с А. Д. Самариным и т.д.).Узнав 6 октября о состоявшемся судебном решении, Жилкин подал кассационную жалобу и 26 октября уехал из столицы в Уфимскую губернии в целях закупки продуктов для своей партии. В г. Белебее он был арестован. Освобожден (под надзор местной милиции) лишь в начале 1920 г. С 31 января по апрель 1920 г. числился в качестве «секретного сотрудника» («агента») Белебейского упродкома. С апреля по май 1920 г. служил в должности комиссара Белебейской уездной ЧК, а после ее ликвидации 12 мая 1920 г. переехал в Уфу, где был принят на службу в качестве «комиссара секретного отдела Уфимской ГубЧК» специально для работы среди духовенства. 19 мая 1920 г., Уфимская ГубЧК командировала его в Москву для приобретения канцелярских принадлежностей. Попутно Жилкин предполагал навести справки «о делах своей партии» в VIII (церковном) отделе Наркомюста. Однако при попытке 3 июня 1920 г. получить пропуск в комендатуре Кремля (Наркомюст располагался именно на кремлевской территории) Жилкин был задержан. Постановлением Президиума ВЧК от 30 июля 1920 г. по обвинению «в контр-революционной и провокационной деятельности» (имелось ввиду, что Жилкин стремился пробраться в ряды ЧК исключительно с враждебными намерениями) он был приговорен к заключению в концлагерь на 15 лет. По амнистии ВЦИК от 7 ноября 1920 г. срок был сокращен до 5 лет. Еще через год, 11 октября 1921 г., Жилкин был освобожден.

[15] Известия ВЦИК. 1922. № 278, 8 декабря.

[16] Там же. 2 декабря.

[17] Святогор А. Бездельная вера и реальное дело // Там же. 1923. № 5, 10 января. С. 5.

[18] Известия ВЦИК. 1922. № 278, 8 декабря.

[19] Там же. 1923. № 31, 11 февраля. С. 3.

[20] Иванов Н. П. Указ. соч. 1999. № 3. С. 84–85.

[21] Левитин А., Шавров В. Указ. соч. С. 238–242.

[22] Политбюро и церковь… Т. 1. С. 352–353.

[23] РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 443а, л. 30.

[24] ГА РФ, ф. 393, оп. 43а, д. 1825, л. 369.

[25] Там же, л. 380–381.

[26] В тексте устава оговаривалась возможность направления «соответствующего числа своих представителей на Поместные соборы Русской Церкви, а также на съезды, созываемые по общецерковным делам: непосредственное участие в ВЦУ».

[27] ГА РФ, ф. 393, оп. 43а, д. 1825, л. 382–382 об.

[28] Там же, л. 371 об. – 372, 377–378.

[29] РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 565а, л. 15.

[30] ГА РФ, ф. 393, оп. 43а, д. 1825, л. 370.

[31] Там же, л. 368.

[32] Политбюро и церковь… Т. 2. М., 1998. С. 405. См. также: ЦА ФСБ России, ф. 2, оп. 4, д. 372, л. 105–114.

[33] 29 апреля 1924 г. 6-м отделением СО ОГПУ был арестован Ф. И. Жилкин по обвинению в том, что, будучи заведующим орготделом ЦК СТЦ, он «запустил распространение» религиозного журнала «Камо грядеши» явно антисоветского содержания (72 ст. УК 1922 г.). Жилкин пробыл под стражей до середины лета, однако в конечном итоге, как явствовало из текста заключения (от 10 июня 1924 г.), подготовленного уполномоченным 6-го отделения СО ОГПУ Казанским, «обвинение в вышеназванном преступлении установлено не было», и Коллегия ОГПУ на своем судебном заседании 19 июня 1924 г. приняла решение арестованного освободить. По последним имеющимся в нашем распоряжении сведениям, с 1 сентября 1930 г. Жилкин работал на столичной льноткацкой фабрике «Непрерывка» Москвы. Умер в Москве в 1958 г.(?).

[34] Пересвет-Пересветов А. (Святогор А.). Тезисы к докладу «Кризис религии» // Камо грядеши. 1924. № 1. С. 7.

[35] Пересвет-Пересветов А. (Святогор А.). О задачах и целях «Свободной трудовой церкви» // Там же. С. 3–5.

[36] Научно-исторический архив Государственного музея истории религии, ф. 1, оп. 3, д. 10, л. 55.

[37] РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 871, л. 27.

[38] Там же, л. 41.


Приложение 2

 

Проект Постановления по делу б[ывшего] архиепископа Пензенского Владимира, предложенный заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием[1]

 

1. Оправдательное заключение Судной комиссии от 24/Х [19]17 г., утвержденное 25/Х Совещанием епископов, т. е. всем епископатом Российской Церкви, представленным на Соборе, было окончательным приговором верховной инстанции канонического суда Российской Церкви по делу архиепископа Владимира, не подлежащим ничьему утверждению, ни тем более отмене или изменению, и требовало, согласно канонам, чтобы оправданному епископу было “возвращено начальство над Церковью, которая была ему поручена”, в данном случае над Пензенскою епархиею (Кир. Ал. 1, IV Вс. 29, Определение Поместного собора [19]17–[19]18 г. от 6/19 апр[еля] [19]18 г., ст. 10, прим[еч.].

2. Если Совещание епископов, утвердив оправдательный приговор, нашло потом нужным преподать Св[ященному] Синоду указание об увольнении а[рхиепископа] Владимира на покой с жительством в монастыре, то это указание, во 1-х, исходило из соображений большей пользы, как церковной, так и личной а[рхиепископа] Владимира, а не из признания его заслуживающим наказания; а во 2-х, назначение жительства в монастыре в этом указании не было мерою взыскания, а обычным для всякого увольняемого на покой назначением местожительства, отнюдь не задевающим ни достоинства, ни доброго имени увольняемого. Между тем Свят[ейший][2] Синод, назначив а[рхиепископу] Владимиру для жительства отдаленную, расположенную в глухой, лесистой местности Флорищеву пустынь, к тому же недавно получившую широкую известность (вследствие ссылки туда иер[омонаха] Илиодора (Труфанова.– М. К.)) в качестве строжайшей дисциплинарной тюрьмы для чрезвычайных церковных преступников, тем самым превратил безобидное для а[рхиепископа] Владимира указание Совещания епископов в весьма суровую меру наказания, в особенности для архиерея. Другими словами, не подлежащий отмене оправдательный приговор Верховного суда в данном случае был аннулирован административным распоряжением исполнительной власти, за что последняя, строго говоря, подлежала бы судебной ответственности.

3. Болезненность и несправедливость примененной к а[рхиепископу] Владимиру меры усугубляется тем обстоятельством, что такое распоряжение Синода, следуя непосредственно за судебным делом а[рхиепископа] Владимира по обвинению его в весьма позорном для архиерея преступлении, давало людям не осведомленным (а при отсутствии печати и вообще гласности, таково было громадное большинство церковного общества) повод думать и распространять, что суд не оправдал а[рхиепископа] Владимира, а наоборот, признал его виновным, чем на доброе имя а[рхиепископа] Владимира налагалось совершенно незаслуженное им пятно и в корне подрывалась его архиерейская честь, а вместе с тем отнимался и всякий смысл у судебного разбирательства: значение суда в том и состоит, что он всяким частным и безответственным суждениям и подозрениям противопоставляет в порядке публичного права обязательное для всех признание человека виновным или невиновным.

4. Подвергшись такому неожиданному после оправдательного приговора и порочащему наказанию, а[рхиепископ] Владимир, естественно, мог потерять равновесие духа и, при неполной своей осведомленности о всех мотивах и значении действий церковной власти, мог быть в убеждении, что Синод самовольно отменил приговор Совещания, т. е. допустил такое нарушение правовой азбуки, не подчиниться которому будет не «церковной смутой и мятежом», а наоборот, стоянием за правду, позволительным для всякого, а для архиерея даже обязательным. Дальнейшие же действия а[рхиепископа] Владимира, действительно нарушавшие каноны (невыезд из Пензы, служение в состоянии запрещения, образование раскольнического общества, посвящение для него единолично лже-архиерея и т. д.) были уже печальным следствием того неправильного пути, на который его толкнула, как он ее понимал, несправедливость и противный канонам произвол Св[ященного] Синода. Если судить за эти действия а[рхиепископа] Владимира без снисхождения, то вместе с ним суду должны предстать и те, кто своей несправедливостью натолкнули его на эти действия.

5. Совещание епископов 5/19 апреля [19]18 года, постановившее о лишении а[рхиепископа] Владимира сана применило к нему такую меру несомненно потому, что рассматривало этот отказ подчиниться распоряжению Синода, как деяние безпримерное в истории Русской Церкви, требующее чрезвычайной и экстренной меры. Между тем история обновленчества, григорьевщины, самосвятства и т. п. показала нам такие образцы самочиния и непослушания Церкви, пред которыми проступки а[рхиепископа] Владимира совершенно бледнеют. Можно быть уверенным, что если бы суд над а[рхиепископом] Владимиром происходил не в 1918 г., а напр[имер], в 1923 г., то такого сурового и поспешного приговора не последовало бы.

6. Такая чрезвычайная мера, как лишение сана архиерея, едва ли имевшая место в Русской Церкви в продолжение последнего столетия, требовала от суда особой осмотрительности и точности в соблюдении форм, предписываемых канонами. Между тем постановление от 6/19 апреля принято без соблюдения установленных канонами сроков (в нарушении 28 и 29 Карф.) и в особенности без обязательных для суда троекратных приглашений (в нарушении 74 правила св. апостол, о необходимости соблюдать которое при суде над ослушниками Церкви епископами не дальше, как утром того же 6/19 апр[еля], напоминал тот же Поместный собор [19]17–[19]18 гг. в ст. 1 своего определения от указанного числа). Такое небрежение об установленных формах не может быть в данном случае оправдаемо ни недостатком времени для судебного разбирательства (так как Собор прекратил свои занятия только в сентябре, т. е. почти через полгода после вчинения дела об а[рхиепископе] Владимире), ни безнадежностью сломить упорство подсудимого; так как никому не дано с непогрешимостью предсказать, что не послушавший первого и второго приглашения ответит отказом и на третье; а всякая неуверенность и сомнение в суде толкуется в пользу подсудимого. Между тем, не говоря о всеисцеляющем времени, которое многое может сделать в душе ослушника, предписанная канонами терпеливая медлительность с окончательным приговором, доказывающая братски – бережливое отношение Собора епископов к своему провинившемуся собрату, уже сама по себе может тронуть сердце ослушника и привести его к покаянию. Значит, требование сроков не пустая формальность, а весьма существенная часть судопроизводства: несоблюдение этого требования лишает подсудимого лишней возможности покаяться и улучшить свою участь на суде и даже совсем оправдаться; а такое лишение будет уже нарушением существующего условия справедливости, в особенности для суда церковного, первая задача которого не отмстить грешнику, а исправить его и сохранить для Церкви. Вот почему нарушение 74 правила св. апостол (также 28 и 29 Карф.) представляется таким существенным дефектом в судопроизводстве, что оно одно уже делает Постановление суда недействительным и подлежащим отмене (послание Св[ятейшего] П[атриар]ха Тихона от 26/VI [19]23 [г.] о недействительности лишения его сана обн[овленческим] Собором [19]23 г.).

7. При отсутствии причин спешить с приговором возбуждает возражения и состав Совещания епископов, принявших решение 6/19 апреля [19]18 г. Решение это подписано только 39 архиереями, притом отсутствуют подписи тех из них, участие которых имело большое значение для обвиняемого в особенности при заочном разбирательстве. Напр[имер], нет подписи епископа (теперь архиепископа) Феофана (Тулякова.– М. К.) – докладчика Судной комиссии, оправдавшей а[рхиеписокопа] Владимира в октябре [19]17-го. Обвиняемый, таким образом, был лишен естественного защитника. Это тоже несомненный повод кассации приговора.

8. Действия покойного Св[ятейшего] Патриарха Тихона в деле а[рхиепископа] Владимира не все точно установлены и допускают различное толкование. Но то несомненный факт, что он не только принял ходатайство некоторых архиереев о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в правах архиерейства, но и счел возможным положить на этом ходатайстве резолюцию, которая, минуя совсем вопрос о восстановлении в сане говорит даже прямо о разрешении а[рхиепископу] Владимиру священнодействия. Правда, по своему изложению резолюция эта не имеет характера категорического решения Высшей церковной власти, а характер лишь личного мнения почившего и требует как бы дальнейшего и формального делопроизводства, напр[имер] рассмотрения Собором архиереев или Синодом. Правда и то, что резолюция Святейшего не была формально приведена в исполнение и не объявлена официально, и потому оставалась необязательною для церковной иерархии и паствы. Однако мнение Святейшего о возможности разрешить а[рхиепископу] Владимиру священнодействие выражено в письменной форме и предлежит[3] всем нам как несомненный факт. Конечно, юридически это мнение не связывает свободы церковного суда. При всем том послушный сыни[4] Церкви не может пройти мимо такого мнения ее главы без должного к нему внимания и уважения.

9. В своих прегрешениях против церковной дисциплины, совершенных а[рхиепископом] Владимиром во время его отпадения от Церкви, он по предложению нашему уже принес публичное покаяние, принят в общение с Церковью и в качестве простого монаха вот уже с полгода смирно несет послушание чтеца, находясь под руководством своего духовника и не стесняясь всюду появляется в духовной одежде (как это делал он и раньше). 10. Если считать началом дела о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в сане помянутое выше ходатайство архиереев с резолюцией на нем Св[ятейшего] Патриарха, от 19 ноября 1924 года, то вот уже 5-й год а[рхиепископ] Владимир при сознании оказанной ему в 1918 г. несправедливости, находится в томительном ожидании решения своей участи церковным судом. Отлагать это решение и далее – до Собора, при полной неизвестности, когда он соберется ли когда-нибудь[5], было бы уже противно не только человеколюбию, но и справедливости, поскольку Постановление 6/19 апр[еля] [19]18 г. есть основания считать подлежащими отмене. Между тем история последних лет представляет нам примеры, когда возглавители нашей Церкви (и Св[ятейший] Патриарх, и его законные временные преемники) силою неизбежной необходимости вынуждались принимать на свою ответственность такие решения и деяния, которые по правилам должны бы исходить от Собора, и церковное сознание смотрело и смотрит на такие решения и деяния, как на закономерные и обязательные для всех. Напр[имер], не дожидаясь Поместного собора, Св[ятейший] Патриарх с помощью прилучившихся в Москве архиереев осудил обновленческий раскол, установил правила приема от обновленчества, которые имеют силу действующего закона и в настоящее время. Прием приходящих из обновленчества архиереев совершался часто также резолюцией Св[ятейшего] Патриарха после сбора подписей прилучившихся архиереев в установленном количестве. Точно также нашли общее одобрение и меры, единолично принятые теперешним Заместителем против ВВЦС, против смуты, поднятой в [19]26 г. м[итрополитом] Агафангелом (Преображенским. – М. К.) (вопрос о наложении на м[итрополита] Агафангела запрещения решался путем сбора письменных отзывов архиереев, прилучившихся в Москве)… На тех же основаниях и вследствие той же необходимости и дело о восстановлении а[рхиепископа] Владимира в правах архиерейства или, точнее, о признании Постановления от 6/19 апреля [19]18 г. недействительным и подлежащим отмене может быть, не дожидаясь Собора, принято к рассмотрению и решению заместителем Патриаршего Местоблюстителя совместно с Временным Патриаршим Священным Синодом, что не исключает отобрания письменных отзывов архиереев, прилучившихся в Москве и вообще находящихся в пределах достижения и, наконец

11. Опасение, что восстановление а[рхиепископа] Владимира в сане, которого он лишен Совещанием епископов, может произвести соблазн в церковном обществе, уронить престиж Заместителя и Синода и усилить и без того значительную церковную смуту имеет, конечно, за себя известные основания. Однако при убеждении, что а[рхиепископу] Владимиру в 1918 г. оказана несправедливость и что он уже 10 лет терпит тяжкие последствия этой несправедливости – оставлять его и далее на совершенно неопределенное время, а может быть и навсегда в том страдающем положении и все это из опасения, как бы люди мало рассуждающие[6] не осудили за это церковную власть, было бы и бессердечно, и не соответствовало бы достоинству и обязанностям церковной власти. Помня, что “Суд Божий есть” (Втор.V, 17) церковная власть обязана на суде изрекать правду, не взирая на лица, и не может замалчивать нарушение правды, умывая руки подобно Пилату и прикрываясь вместе с Каиафой, тактическими соображениями об опасности, грозящей обществу, если нарушенная правда будет возстановлена и пострадавший от этого нарушения получить столь долгожданное удовлетворение.

Постановили: I. Принять прошение б[ывшего] архиепископа Пензенского Владимира о признании его в архиерейском сане к рассмотрению и решению заместителем и Временным при нем Патриаршим Священным Синодом.

II. Ввиду существенных нарушений в порядке производства суда над а[рхиепископом] Владимиром, Постановление Совещания епископов от 6/19 апреля 1918 г. о лишении архиепископа Владимира архиерейского сана признать недействительным и подлежащим отмене и отменить, признав а[рхиепископа] Владимира не лишенным сана.

III. Все действия а[рхиепископа] Владимира, как то хиротонии и прочие таинства, а равно распоряжения и решения, совершенные им в бытность под запрещением и вне общения с православной Церковью, признать незаконными и недействительными.

IV. За состоявшимся публичным покаянием а[рхиепископа] Владимира и принятием его в церковное общение и ввиду понесенной им епитимии разрешить архиепископу Владимиру священнодействие на общих основаниях.

V. Предварительно исполнения настоящего определения и к имеющимся уже письменным отзывам Преосвященных архиепископов Рязанского, Феодосийского, Красноярского и Нижне-Удинского, запросить также отзывы и от прочих епархиальных Преосвященных, насколько это будет достижимо, преимущественно же тех, которые входили в состав Совещания епископов, вынесшего решение от 6/19 апр[еля] 1918 г. и

VI. По получении означенных отзывов иметь окончательное суждение по настоящему делу».

 

 


[1] РГАСПИ, ф. 142, оп. 1, д. 644, л. 22–24 об.

[2] Так в тексте.

[3] Так в тексте.

[4] Так в тексте.

[5] Так в тексте.

[6] Так в тексте.

 

Форумы