Борисов Н.С. Государевы большие воеводы
Даниил Васильевич Щеня

К оглавлению


 

Одним из лучших полководцев средневековой Руси был князь Даниил Васильевич Щеня — потомок выехавшего на московскую службу в начала XV века литовского князя Патрикия Наримонтовича. Служа верой и правдой двум «государям всея Руси» — Ивану III и Василию III, — Даниил своим мечом добыл для них немало городов и земель. Если бы в ту эпоху существовали особые медали за взятие городов — он имел бы их за Вязьму, Смоленск, Вятку, если бы тогда существовали боевые ордена — вероятно, был бы их полным кавалером. По-видимому, ему была чужда придворная борьба, и потому он благополучно пережил ряд «политических процессов» конца XV — начала XVI века, на которых в числе обвиняемых выступали и его сородичи...

Биография князя Даниила, как, впрочем, и многих других военачальников той эпохи, может быть представлена лишь сохранившимися в источниках скупыми сведениями об их назначениях и походах. Живое лицо человека и даже степень его личного участия в военных операциях чаще всего скрыты за стеной молчания летописей. Князь Даниил впервые появляется в источниках в 1457 году, когда вместе с дядей, И. Ю. Патрикеевым, и старшим братом Иваном Булгаком он пожертвовал сельцо в Московском уезде митрополичьему дому. Есть основания думать, что отец Даниила князь В. Ю. Патрикеев умер в молодости. Вероятно, воспитанием племянника занимался его дядя — И. Ю. Патрикеев, один из виднейших московских бояр последней трети XV века.

Даниил Щеня явно не принадлежал к числу временщиков, стремительно возносившихся из безвестности и так же внезапно исчезавших во мраке застенка или «молчательной кельи» дальнего монастыря. Он шел к славе путем медленного и неприметного восхождения по лестнице собственных заслуг и достоинств. И потому мы вновь встречаем его в источниках лишь 18 лет спустя, да и то в скромной роли одного из «бояр» — в широком смысле этого слова — свиты Ивана III, сопровождавшей его во время мирного похода в Новгород в 1475 году. После этого он вновь надолго уходит в неизвестность. Лишь в 1488 году Даниил является на исторической сцене, но опять-таки в качестве второстепенной фигуры. Известно, что в числе других знатных лиц он присутствовал на приеме посла, прибывшего в Москву от императора Священной римской империи.

Однако не приходится сомневаться, что Даниил уже в молодости отличился на поле сражения. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что в 1489 году в свой первый отразившийся в источниках поход — на Вятку — Даниил шел уже воеводой Большого полка. Иван III знал цену своим приближенным, и столь ответственное назначение мог получить лишь человек, известный своими полководческими способностями.

Поход на Вятку был далеко не заурядным военным предприятием и имел большую предысторию. Вятская земля в силу своего удаленного и обособленного положения даже во второй половине XV века слабо подчинялась великокняжеской администрации. Московские наместники, иногда там появлявшиеся, конфликтовали с местной знатью как русского, так и удмуртско-татарского происхождения («арскими князьями»). На Вятке царил дух новгородской вольницы, столь сильно ощущавшейся в соседнем Подвинье. Вятчане, как и новгородцы, поддерживали галицко-звенигородских князей в их борьбе с Василием Темным.

Первая попытка Василия Темного подчинить Вятку была предпринята в 1458 году и оказалась неудачной. Но уже на следующий год из Москвы было послано новое войско, которым командовал князь Иван Юрьевич Патрикеев — родной дядя Даниила Щени. Вторым воеводой был в этом походе князь С. И. Ряполовский. На стороне москвичей выступили против Вятки и устюжане.

Московские воеводы взяли вятские городки Котельнич и Орлов, осадили столицу края — Хлынов (современный город Киров). В итоге вятчане покорились Василию Темному «на всей его воле», то есть безусловно и безоговорочно. Однако, когда войска ушли, ситуация на Вятке вновь осложнилась. Местная знать разделилась на «московскую» и «антимосковскую» партии. Первая из них, поддерживая «государя всея Руси» Ивана III, высылала отряды вятчан для участия в ряде его походов — на Новгород, Пермь и Югру. В тяжелом для Москвы 1471 году вятчане совершили смелый набег на столицу Золотой Орды — Сарай. «Антимосковская» партия, напротив, выступала за полную самостоятельность Вятки. Бояре, принадлежавшие к этой группировке, были организаторами ряда набегов на северные владения великого князя. Особую опасность для Ивана III представляло сближение части вятских бояр с враждебными Москве казанскими ханами, наметившееся в середине 80-х годов.

Прочное освоение вятской земли имело для Москвы большое значение еще и потому, что этот край был богат «мягким золотом» — пушниной. Лесные богатства Вятки имели удобный выход к волжскому торговому пути по рекам Вятке и Каме. Наконец, Вятка была важна для Ивана III и в стратегическом отношении: как плацдарм для выхода «в тыл» Казанского ханства.

В 1485 году была ликвидирована независимость Тверского княжества. В 1487 году войска Ивана III осадили и взяли Казань. Там был посажен хан Мухаммед-Эмин, во всем послушный «государю всея Руси». Теперь настал час Вятки. Поводом для организации похода стало нападение вятчан на Устюг весной 1486 года. Не торопясь, но основательно, как и все свои военно-политические акции, Иван III стал готовить ответный удар, который должен был положить конец своеволию Вятки.

К участию в походе были привлечены ополченцы из северных городов и волостей — из Устюга, Каргополя, Вологды, Белоозера, из Подвинья, с Ваги, из городков и сел в бассейне Вычегды. По требованию Ивана III казанский хан Мухаммед-Эмин также послал на вятскую землю отряд своих татар. По существу, вятчане были взяты в кольцо силами москвичей и их союзников. По некоторым сведениям, общая численность войск, посланных на покорение Вятки, достигала 60 тысяч человек.

Ядром всех сил, выступивших против вятчан, была московская рать во главе с Даниилом Щеней. В документах упомянут по имени еще один воевода — Григорий Васильевич Морозов, командовавший передовым полком.

В вятском походе перед Даниилом стояла сложная задача: увязать действия самых различных по происхождению и вооружению, по степени организованности и боеспособности отрядов. Другая трудность заключалась в своеобразии «театра военных действий» — лесное бездорожье, болота, малочисленное население. Трудно поверить, что Иван III поручил общее руководство вятским походом воеводе, незнакомому с местными условиями. Возникает вопрос: когда мог Даниил побывать в вятских лесах?

Ответом на этот вопрос может послужить такое предположение: еще юношей он сопровождал дядю, И. Ю. Патрикеева, в походе на Вятку в 1459 году. Видимо, это и был первый поход будущего знаменитого воеводы.

11 июня 1489 года, в четверг — день, считавшийся в Древней Руси благоприятным для всевозможных начинаний, — князь Даниил выступил в поход на Вятку. Устрашенные многочисленностью московских полков, вятчане уклонились от сражения «в чистом поле» и затворились в стенах своей главной крепости — Хлынова.

Среди осажденных было немало сторонников Москвы. Вскоре они выслали к Даниилу своих бояр с дарами и изъявлением покорности великому князю. Однако Щеня потребовал от вятчан не только ритуальною обряда — «крестоцелования» на верность Ивану III, но и выдачи его врагов из числа местной знати. После двух дней раздумий осажденные отказались выполнить последнее, самое унизительное для них требование — выдать «мятежников». Тогда Даниил велел своим воинам готовиться к штурму.

Под стенами Хлынова москвичи соорудили особые деревянные «плетни», которые при штурме следовало поджечь. Пламя с них должно было перекинуться на городские стены. Для поджога «плетней» и городских стен воины готовили факелы из смолы и береста. Устрашенные всеми этими приготовлениями, вятчане сдались, выдав на расправу своих «мятежников».

Следуя наказам Ивана III, Даниил отправил в Москву, на суд и расправу, не только откровенных врагов «государя всея Руси», но и многих других хлыновских жителей с женами и детьми. Такова была обычная политика московских государей в покоренных землях.

1 сентября 1489 года скорбная процессия «переселенцев поневоле» двинулась из Хлынова в Москву. Одних ждала здесь мученическая смерть — вначале наказание кнутом, затем виселица; другие были испомещены в южных пограничных городках — Боровске, Алексине, Кременце.

На смену высланным в Хлынове и других городах вятской земли были поселены устюжане. Повсюду утвердились представители московской администрации.

Князь Даниил недолго был на Вятке. После успешного завершения похода Иван III определил ему в виде награды почетное и, вероятно, доходное назначение: известно, что уже в феврале 1490 года он исправлял должность наместника в Юрьеве-Польском.

Три года спустя Даниил вновь отличился как воевода. Зимой 1491/92 года война с Литвой приняла особенно острый характер. В ответ на вторжение литовской рати в «верховские» — то есть расположенные в верховьях Оки — княжества, Иван III в начале 1492 года отдал приказ своим воеводам начать наступление на Литву одновременно на нескольких направлениях. На верхнеокском направлении у литовцев были отбиты Серпейск и Мещовск (юго-западнее Калуги). Но самый чувствительный удар был нанесен неприятелю в конце 1492-го - начале 1493 года на западном, смоленском направлении. Здесь войско под командованием Даниила Щени и его двоюродного брата В. И. Патрикеева осадило Вязьму. Напомним, что на протяжении всего XV столетия граница между владениями великого князя Литовского и московскими землями проходила не далее чем между Можайском и Вязьмой.

Осадив Вязьму. Щеня повел дело так, что вскоре город открыл свои ворота. Жители целовали крест на верность Ивану III и тем спаслись от погрома. Местная знать — как и после взятия Хлынова — была послана в Москву. Однако на сей раз «государь» был милостив: князья Вяземские сохранили свои вотчины, но уже под верховной властью Ивана III.

Известно, что в этот же период — вероятно, уже после взятия Вязьмы — Даниил Щеня был послан в Тверь, где стоял с войсками сын Ивана III Василий. Эти силы не случайно были собраны именно в Твери. Отсюда резервные полки могли при необходимости быстро подоспеть и на северо-запад, к Новгороду, и на запад, к Смоленску. В войсках, находившихся в Твери, Щеня занял главную должность — воеводы Большого полка

Впрочем, война с Литвой вскоре затихла. Начались длительные переговоры, завершившиеся подписанием 5 февраля 1494 года мирного договора, согласно которому великий князь Литовский Александр Казимирович признал переход под власть «московитов» ряда волостей и городов, в том числе и взятой Даниилом Щеней Вязьмы.

В целях укрепления мирных отношений между Москвой и Вильно Александр Казимирович решил вступить в брак с дочерью Ивана III Еленой. 15 января 1495 года невеста выехала в Литву.

Временное урегулирование отношений с Литвой позволило Ивану III направить свои боевые силы на решение другой задачи — возвращение карельских земель, захваченных Швецией. «Государь всея Руси» наладил дружественные отношения с Данией — давним врагом шведов. Предвосхищая на два века замыслы Петра Великого, Иван III начал строить корабли, способные вести боевые действия на Балтике. Но главные события войны развернулись все же на суше. Летом 1495 года в карельские земли, находившиеся под контролем шведов, был послан значительный русский отряд для «разведки боем». Следом за ним, в сентябре, двинулось и большое войско под руководством Даниила Щени. В походе участвовали также новгородцы и псковичи под началом своих наместников. Главной целью похода стал Выборг — оплот шведской власти в западных районах Карельского перешейка.

Этот неприступный каменный замок, окруженный водой, был построен шведскими рыцарями в 1293 году, Некоторые части его сохранились до наших дней, поражая своей суровой мощью. Новгородцы дважды (в 1294 и 1322 голах) пытались овладеть крепостью, по оба раза терпели неудачу.

В период феодальной раздробленности и монголо-татарского ига борьба за Выборг — а значит, и за всю западную часть Карельского перешейка — велась главным образом силами одних лишь новгородцев и потому не имела успеха. Собрав воедино боевые силы многих областей Руси. Иван III решил еще раз попытаться овладеть крепостью. Особые надежды он возлагал на артиллерию. Пушки, изготовление которых было налажено в Москве в широких масштабах итальянскими мастерами, стали в конце XV века важнейшей ударной силой русской армии.

8 сентября 1495 года — в самый праздник Рождества Богородицы — Даниил Щеня приступил к осаде Выборга. Более трех месяцев грохотали русские пушки. Вновь и вновь шли на приступ русские воины. Однако и на сей раз шведская каменная твердыня устояла. Лишь ее окрестности и пригороды по обычаю того времени были разорены дотла.

Полки, участвовавшие в штурме Выборга, вернулись в Новгород и Москву. Однако война со шведами на этом не завершилась. Желая придать ей более активный, наступательный характер. Иван III в ноябре 1495 года прибыл в Новгород. Зимой 1495/96 года и летом 1496 года было предпринято еще несколько рейдов русских войск в земли, находившиеся под властью шведов. Двоюродный брат Даниила Щени и его соратник по вяземскому походу В. И. Патрикеев в лютые январские морозы внезапно появился с войском в южной Финляндии. Избегая больших сражений, он громил сельские волости и увел с собой большое количество пленных. Летом 1496 года русские корабли, выйдя из устья Северной Двины, достигли северных районов Финляндии и высадили здесь большой отряд, разоривший обширную территорию. Наконец, и сам Даниил Щеня в августе 1496 года вновь ходил на «свейских немцев», как называли русские шведов. Подробностей этого похода источники не сообщают.

Война со Швецией не принесла крупного успеха ни той, ни другой стороне. Обменявшись ударами (шведы летом 1496 года напали на Ивангород), стороны в марте 1497 года заключили мир. Убедившись в том, что на севере многого добиться пока нельзя. Иван III вновь обратился к борьбе с Литвой.

Конец 90-х годов был, несомненно, очень тревожным временем для Даниила, Причиной тому были отнюдь не воинские заботы. В 1499 году придворная борьба привела к падению его могущественного дяди — фактического главы Боярской думы Ивана Юрьевича Патрикеева. В январе 1499 года он был насильно пострижен в монахи вместе со своим сыном Василием. Согласно тогдашним представлениям монашеский постриг был делом «необратимым». Став в ряды «непогребенных мертвецов», как именовали себя монахи, человек уже не мог вернуться в «мирскую» жизнь.

И как член Боярской думы, и как близкий родственник пострадавших бояр, Даниил, несомненно, был осведомлен обо всех перипетиях этой драмы. Вероятно, он сочувствовал павшим. Но важно отметить другое: положение Даниила при дворе и после опалы на Патрикеевых осталось неизменным. Иван III по-прежнему видел в нем искусного и преданного воеводу, которому можно было поручать самые ответственные военные предприятия. Примечательно, что уже весной 1499 года, то есть через два-три месяца после расправы с Патрикеевыми. Даниил был назначен одним из четырех воевод, командовавших полками, посланными на помощь союзнику Ивана III казанскому хану Абдул-Летифу, которому угрожало нашествие ногайцев.

В начале 1500 года вспыхнула новая война с великим княжеством Литовским. «Яблоком раздора» и на сей раз послужили «верховские княжества», а также Северская Украина. Правившие там князья русского происхождения изъявили желание перейти под власть Ивана III, с чем, конечно, не мог согласиться великий князь литовский Александр Казимирович.

Вновь, как и в предыдущей войне с Литвой, общий план кампании предусматривал боевые действия на трех направлениях — юго-западном, западном (смоленском) и северо-западном. Даниил Щеня поначалу командовал резервным войском, стоявшим в Твери. Между тем на смоленском направлении московские рати перешли в решительное наступление. Вскоре пришла весть о взятии Дорогобужа — крепости, находившейся в 80 верстах восточнее Смоленска. Честь взятия города принадлежала московскому воеводе Юрию Захарьичу. Одновременно отличился и старший брат Юрия Захарьича — Яков. Командуя московским войском, посланным в северские земли на помощь местным князьям, он то и дело присылал вести о переходе городов и волостей под власть «государя всея Руси».

Даниил хорошо знал эту семью. Братья Захарьичи — Яков, Юрий и Василий — были правнуками знаменитого московского боярина Федора Кошки. Любимец Дмитрия Донского, один из свидетелей его духовной грамоты (завещания), Федор Кошка стал родоначальником целого ряда московских боярских фамилий. Внучка Федора Кошки Марья Федоровна была выдана замуж за князя Ярослава Владимировича — сына героя Куликовской битвы князя Владимира Андреевича Серпуховского. В этом браке у них родилась дочь Марья, которая впоследствии стала женой великого князя Василия Темного и матерью «государя всея Руси» Ивана III. Известно, что старая княгиня Марья Ярославна была, пожалуй, единственным человеком, который мог заставить Ивана III отказаться от тех или иных намерений. Лишь после ее кончины он начал жестоко расправляться со своими родными братьями.

Родственные связи с домом Калиты ставили «кошкин род», как называли родословцы потомков Федора Кошки, в особое положение среди прочей нетитулованной московской знати. Однако дело было не только в этом. Среди потомков Кошки было немало храбрых воевод, верой и правдой служивших московскому делу. Подобно их деду, Ивану Федоровичу Кошкину, славились доблестью и воинским искусством и братья Захарьичи. Другой отличительной чертой этого семейства была гордость. Не имея княжеского титула, Захарьичи, однако, не считали себя ниже Рюриковичей или Гедиминовичей. Они всегда готовы были постоять за свою родовую честь в местническом споре, а то и в рыцарском поединке.

Судьба не раз сводила Даниила Щеню с братьями Захарьичами. Они вместе водили полки на шведов, татар и литовцев. Каждому хватало своей славы. Но в войне 1500—1503 годов они неожиданно столкнулись, что называется, «лоб в лоб»...

Со взятием Дорогобужа перед «московитами» открывалась прямая дорога на Смоленск. Этот исконно русский город еще в 1405 году перешел под власть Литвы. Вернуть его было заветной мечтой московских великих князей. Однако Иван III по своему обыкновению не спешил. После взятия Дорогобужа он приказал Юрию Захарьичу ждать подкреплений. С юга к нему спешили полки из Северской земли, которыми командовали князья Семен Стародубский и Василий Шемячич, а также брат Юрия Захарьича Яков. Из Твери со своим полком подоспел Даниил Щеня. Ближе к месту событий, в Великие Луки, переместилась и новгородская рать.

Наконец, русские полки были собраны воедино и готовы к выступлению. Но тут неожиданно взбунтовался Юрий Захарьич. Он был назначен воеводой в сторожевой полк, тогда как Даниил Щеня — в большой. Боярин усмотрел в этом унижение своей родовой чести и послал жалобу самому Ивану III. Великий князь, вероятно, не без умысла составил обидный для Юрия Захарьича расклад воевод по полкам: во все времена тираны любили стравливать своих военачальников и тем самым укреплять собственную власть.

В ответ на жалобу боярина Иван III прислал грозное послание, где требовал выполнять приказ. Юрий вынужден был подчиниться...

Но как утешился и возрадовался бы Юрий Захарьич, если бы смог заглянуть в будущее и увидеть небывалое возвышение своих потомков! Внучка Юрия, Анастасия, станет женой царя Ивана Грозного, а внук, Никита, — главой боярского правительства. Сын этого Никиты. Федор, займет патриарший престол под именем Филарета. Еще одно поколенье и вот уже праправнук Юрия, Михаил, сын Федора-Филарета — восходит на царский престол в качестве основателя новой династии, которая по имени одного из сыновей Юрия станет называться династией Романовых.

Но «кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?» (Екклесиаст, 6, 12). Обиженный воевода поскакал к своему сторожевому полку, памятуя грозные слова государевой грамоты: «Тебе стеречь не князя Даниила, стеречь тебе меня и моего дела. Каковы воеводы в большом полку, таковы чинят и в сторожевом; ино не сором быть тебе в сторожевом полку».

Между тем весть о падении Брянска и Дорогобужа заставила великого князя Литовского принять срочные меры. Против «московитов» был послан с большим войском один из лучших полководцев Александра Казимировича — литовский гетман князь Константин Острожский. Узнав о том, что русская рать во главе с Юрием Захарьичем стоит между Дорогобужем и Ельней, он устремился туда. Воинственного гетмана не остановила и весть о подходе новых русских сил — полков Даниила Щени и «верховских» князей.

Два войска встретились на берегах речки Ведроши — неподалеку от современного села Алексина Дорогобужского района Смоленской области. Стремительной атакой Острожский опрокинул передовой отряд «московитов». Однако увидев перед собой основное войско, гетман остановился в нерешительности: численность его составляла несколько десятков тысяч человек. Несколько дней обе рати стояли без движения. Их разделяла речка Тросна (Росна, Рясна), к бассейну которой принадлежала Ведрошь.

Наконец гетман отдал приказ наступать. 14 июля 1500 года его войско перешло через Тросну и напало на русских. От тяжкого топота могучих боевых коней задрожала земля.

Заглушая страх пронзительным кличем атаки, помчались вперед обреченные всадники. Направляемые твердой рукой, сверкнули острия копий, выбирая место для смертоносного удара. Началось одно из крупнейших в истории средневековой Руси сражений...

Не мудрствуя лукаво, доблестный Острожский повел свое войско в лобовую атаку на «московитов». Именно этого терпеливо ждал Даниил Щеня. Предугадав действия литовцев, он применил прием, с помощью которого за 120 лет перед тем Дмитрий Донской разгромил Мамая: скрытное расположение засадного полка.

Ожесточенная сеча длилась шесть часов. Ее исход решило внезапное появление засадного полка. Застоявшиеся в томительном ожидании воины ринулись на врага с удвоенной яростью. Их внезапное появление внесло смятение в ряды литовцев. Они дрогнули и начали отступать.

Предусмотрительный Щеня распорядился разрушить мост через Тросну. Многие литовцы не успели уйти на другой берег. Русские воины ловили их поодиночке, стараясь захватить живыми. Пленные, взятые в бою, считались в ту пору едва ли не самой ценной добычей. За тех, кто побогаче, можно было получить хороший выкуп от их родственников, а неимущих — продать в рабство татарам.

Разгром литовского войска был сокрушительным. Неподалеку от места основного сражения — «Митькова поля» — был взят в плен и сам Острожский.

Эта победа украсила не только боевую биографию Даниила Щени, но и всю русскую военную историю. Как справедливо отметил историк А. А. Зимин, «битва при Ведроши — блистательная победа русского оружия. В ней нашли продолжение лучшие традиции русского военного искусства, восходившие к Куликовской битве».

Гонец, несший весть о победе при Ведроши, примчался в Москву уже через три дня после сражения — в пятницу, 17 июля 1500 года. Получив это радостное известие, Иван III приказал устроить всенародное празднество...

Разгром литовцев в битве на Ведроши повлек за собой новые успехи русских войск. 6 августа 1500 года Яков Захарьич взял древний город Северской земли Путивль — тот самый Путивль, на стенах которого причитала когда-то безутешная Ярославна, оплакивала своего князя Игоря. А три дня спустя. 9 августа, отряд псковичей изгнал литовцев из Торопца — города-крепости на древнем порубежье новгородских, смоленских и полоцких земель.

Однако в дальнейшем ход войны несколько изменился не в пользу «московитов». Снежные заносы не позволяли осуществить намеченный на зиму 1500/01 года поход русских войск на Смоленск. А в 1501 году положение осложнилось вторжением в русские земли союзников Литвы — ливонских рыцарей. Это вызвало ответные действия со стороны Ивана III. В частности, он распорядился направить в Новгород в качестве одного из двух назначавшихся туда наместников именно Даниила Щеню.

Осенью 1501-го и зимой 1501/02 гола Даниил Щеня вместе с В. В. Шуйским действовал против вторгшихся в псковские земли ливонцев. Тогда же вместе с князем Даниилом Пенко он ходил на «свойских немцев» — шведов.

Занимая в 1502—1505 годах пост новгородского наместника, Щеня, однако, не раз покидал город по тем или иным «государевым службам». Летом 1502 года он вместе с другими воеводами ходил на Смоленск. Однако осада Смоленска оказалась безрезультатной. Одной из главных причин неудачи была беспомощность «главнокомандующего»— князя Дмитрия Жилки, сына Ивана III.

Вернувшись в Новгород, Даниил продолжал борьбу с ливонцами. Помимо военных предприятий, он выступал в эти годы то как дипломат, заключавший перемирие с Литвой, то как доверенное лицо Ивана III, чья подпись наряду с прочими скрепила завещание Державного в конце 1503 года.

«Все произошло из праха и все возвратится в прах» (Екклесиаст, 3.20). Измученный болезнями и семейными неурядицами, «государь всея Руси» явно близился к концу своего земного пути. Он все меньше думал о делах, и все больше — о «спасении души». Рассказывают, что незадолго до кончины он решил вновь переписать завещание и передать престол Дмитрию — внуку, Этим решением он обелил бы свою совесть, но поставил бы Московскую Русь на грань небывалой внутренней смуты. Впрочем, сделать этого Иван уже не успел. 27 октября 1505 года в возрасте 65 лет он скончался.

Кончина Ивана III не изменила положения Даниила Щени. Он по-прежнему незаменим там, где требуется присутствие опытного и надежного воеводы. Летом 1506 года, когда воз никла опасность набега казанских татар на русские земли, Даниил был послан в Муром и возглавил собранные там полки. Но на этот раз татары отказались от своего замысла.

В 1508—1510 годах Щеня вновь занимал пост новгородского наместника. Во главе новгородской рати он участвовал в русско-литовской войне, вызванной восстанием против нового великого князя Литовского Сигизмунда (1507—1548) крупнейшего православного литовского магната Михаила Глинского. Правительство Василия III решило оказать Глинскому военную помощь.

Даниилу Щене со своим полком приказано было идти к Орше. Туда подтянулись и другие воеводы. Осада Орши затянулась. А тем временем Сигизмунд лично прибыл к Орше во главе большой армии. Московские воеводы получили приказ отступить к Вязьме, обойдя Смоленск с юга. Учитывая возможность внезапного движения литовцев к Торопцу, Василий III послал Щеню туда. Изгнав проникших в город литовских людей, Даниил заставил торопчан целовать крест на верность московскому государю.

Пробыв некоторое время в Торопце, Даниил вернулся в Новгород. Известно, что 29 марта 1509 года он в качестве новгородского наместника заключил 14-летнее перемирие с ливонскими послами. Этот договор был выгоден России: ливонцы обязывались не вступать в союз с Литвой.

По мнению некоторых историков, в этот же период Даниил Щеня выхлопотал у Василия III прощение своему двоюродному брату Василию Патрикееву, насильно постриженному в монашество в 1499 году под именем Вассиана. Около 1510 года князь-инок появился в Москве. Авторитет Вассиана Патрикеева вскоре стал так высок, что даже сам Василий III часто навещал его в Симоновом монастыре.

Впрочем, своим возвышением Вассиан был обязан не одним только родственным связям. Из монастырского заточения он вышел с богатым запасом мыслей и знаний. Беседы с ним доставляли удовольствие всякому, кто умел ценить умное слово. Наконец его взгляды на роль церкви и монастырей в жизни общества оказались созвучны настроениям и планам самого великого князя.

Около 1512 года Даниил занял одну из самых почетных государственных должностей — московского наместника. Летом 1512 года наряду с другими воеводами он ходил с войском на Оку, готовясь дать отпор крымцам. Зимой 1512/13 года во время первого похода Василия III на Смоленск Даниил был главным среди сопровождавших его воевод. Летом 1513 года он участвовал и во втором походе на Смоленск. Однако город и на этот раз устоял. Лишь третий поход, летом 1514 года, принес успех «московитам». И вновь непосредственным руководителем военных действий был Щеня.

Ценя боевые заслуги Даниила, великий князь возложил на него почетную миссию первому из московских воевод войти в сдавшийся на милость победителей город и привести его жителей к присяге. Лишь после этого 1 августа 1514 года Василий III торжественно въехал в Смоленск.

Вскоре Даниил покинул покоренный город, передав бразды правления своему старому сослуживцу — бывшему новгородскому наместнику князю В. В. Шуйскому, назначенному смоленским наместником.

Война с Литвой продолжалась. Разгром русского войска в битве под Оршей 8 сентября 1514 года качнул чашу весов в пользу Сигизмунда. Летом 1515 года можно было ожидать новых попыток литовцев возвратить Смоленск. И потому Даниил Щеня вновь послан был с войском занять позицию неподалеку от Смоленска — в Дорогобуже. Однако боевых действий тем летом так и не произошло. Обе стороны занялись поиском союзников, дипломатическими разведками и переговорами.

Поход к Дорогобужу летом 1515 года — последнее известие источников о Данииле Щене. Несомненно, он был уже в весьма преклонных годах. Однако ни даты его кончины, ни места захоронения мы не знаем...

Даниила Щеню можно по праву назвать одним из видных строителей Московского государства. Не думал ли Даниил, что строит он не только крепость и храм, но также и тюрьму? И в числе первых узников этой тюрьмы окажутся его собственные дети...

* * *

Эпоха Ивана III отмечена глубокими переменами в самых различных областях жизни общества. Они созревали давно, исподволь, но прорвались наружу на глазах одного поколения. Символом этих перемен стал «государь всея Руси» Иван III. Прожив долгую жизнь, он как бы соединил своей личностью два различных по своему политическому устройству мира. За несколько десятилетий на смену большому семейству сварливых, но суверенных княжеств и земель, явилось единое, но основанное на всеобщем бесправии Российское государство. Сторонние наблюдатели неизменно поражались причудливостью его облика. На восточнославянской этнокультурной канве переплетались византийские и монголо-половецкие узоры. В этой пестрой ткани мелькали финно-угорские и романо-германские нити.

Строительство государства ощущалось современниками как строительство нового мира. Оно несло людям свободу от внешнего порабощения, от зависимости перед чужеземцами. Рождалась новая историческая общность людей — «московиты». Подданные «государя всея Руси» были равны и в своей гордыне обитателей «третьего Рима», и в своем ничтожестве перед лицом Державного.

Стремительность перемен, происходивших во второй половине XV века, могла бы вызвать головокружение даже у современного горожанина, привыкшего к непрестанной смене лиц и впечатлений. Что же испытывал человек той эпохи — эпохи, когда люди измеряли время не минутами и секундами, а сменой зимы и лета, когда «старина» считалась высшим критерием истины?!

Люди дела, не склонные к умствованиям, — а именно таким был, вероятно, и наш герой Даниил Щеня — всецело предавались радостному ощущению созидания нового мира. Они не щадили себя и других в этой великой работе еще и потому, что были уверены: ее благосклонным зрителем является сам Всевышний.

Но и тогда уже некоторые наблюдательные люди с тревогой замечали: у молодого Российского государства оказалось каменное сердце. Современник и, быть может, собеседник Даниила Щени московский дипломат Федор Карпов в послании к митрополиту Даниилу (1522—1539) рассуждал так: «Милость без правды есть малодушество, а правда без милости есть мучительство, и оба они разрушают царство и всякое общежитие. Но милость, правдой поддерживаемая, а правда, милостью украшаемая, сохраняют царю царство на многие дни».

Эти слова Карпова не были пустой риторикой, «плетением словес». За ними — мучительные раздумья над главным нравственным вопросом той эпохи: как примирить «правду» и «милость», Власть и Евангелие? Разумеется, этот вопрос существовал всегда. Но именно в ту эпоху, когда жил и действовал Даниил Щеня, он приобрел особую остроту: новое устройство общества влекло за собой и новое соотношение «сфер влияния» между «правдою» и «милостью». Понять весь драматизм ситуации можно, лишь взглянув на нее глазами людей той эпохи. А это возможно, лишь следуя реальному (от прошлого к будущему), а не ретроспективному (от будущего к прошлому) взгляду на ход событий.

Политическая раздробленность страны при многих отрицательных сторонах имела и свои достоинства. Русская земля в идеале мыслилась как сообщество равных суверенных княжеств и земель. При этом сохранялось и единство страны, которое утверждалось прежде всего единством языка, религии и династии.

При всех различиях князья были равны между собой. Разница в их положении определялась понятиями семейного характера: «отец», «сын», «брат». Расправа одного с другим рассматривалась как братоубийство. Причислив Бориса и Глеба к «лику святых» и заклеймив братоубийцу Святополка прозвищем Окаянный, то есть уподобившийся библейскому Каину, церковь признала братство князей важнейшей нравственной нормой.

Известно, что в ранний, «домосковский» период русской государственности существовало немало форм личной зависимости. Большинство их так или иначе было связано с поземельными отношениями. И все же крепостничество — и как юридически оформленная общегосударственная система, и как основополагающий принцип отношений между людьми — было порождением «московского» периода русской истории. Первый крупный шаг на этом пути совершил именно Иван III, ограничивший своим Судебником 1497 года право перехода крестьян от одного землевладельца к другому. Разумеется, этот шаг не мог не сказаться на всей атмосфере духовной жизни страны.

Пытаясь понять судьбу Даниила Щени и его потомков, мы должны обратиться к некоторым моментам истории русской аристократии. В период политической раздробленности (пользуясь старым термином — «удельный период») она имела очень большую свободу действий. Бояре могли переезжать от одного княжеского двора к другому, не теряя при этом своих вотчин. По существу, бояре были соправителями князей. Экономическое и военное могущество некоторых из них превышало могущество князей. Успех и благополучие князя всецело зависели от его умения ладить с аристократией.

Даже Дмитрий Донской — один из самых могущественных русских князей «удельного периода» — перед кончиной наставлял своих детей: «Бояр своих любите, честь им воздавайте по достоинству и по службе их, без согласия их ничего не делайте». Обращаясь затем к боярам, он напомнил им: «Вы назывались у меня не боярами, но князьями земли моей».

Впрочем, и сами русские князья в условиях политической раздробленности имели большую «свободу маневра». Оставшись по той или иной причине без удела, князь мог поступить на службу к боярским правительствам Новгорода или Пскова, мог наняться к ордынскому хану. Однако по мере подчинения русских княжеств и земель великому князю московскому возможность выбора места службы — а вместе с ней и независимость — неуклонно суживалась. К концу XV века у бояр, не желавших служить Державному, практически не оставалось других возможностей, кроме отъезда в Литву. Там беглец мог жить, не теряя языка и веры своих отцов. Однако по мере усиления польского влияния и католической экспансии в Литве, положение православной русскоязычной знати все более ухудшалось.

Существовала и другая сторона дела. Рост экономического и военного могущества московских князей позволял им все более решительно расправляться с неугодными боярами. Тот самый Дмитрий Донской, который так тепло отзывался о своих боярах перед кончиной, в 1379 году устроил первую в истории Москвы публичную казнь боярина: на Кучковом поле палач отрубил голову «изменнику» Ивану Вельяминову — сыну виднейшего московского боярина, тысяцкого Василия Вельяминова.

В эпоху феодальной войны второй четверти XV века Василий II расправлялся с неугодными боярами древним византийским способом — ослеплением. Впрочем, в конце концов и сам он стал жертвой этой казни. Темным, то есть слепым. Василий, разумеется, не стал от этого мягче в отношении своих врагов. Даже после окончания феодальной войны он осуществлял массовые казни приближенных тех удельных князей, которых он считал «заговорщиками».

Осторожный Иван III не злоупотреблял кровавыми расправами и избегал прямых конфликтов с боярством. Но там, где он видел в этом необходимость,— расправа следовала незамедлительно. Насильственное пострижение в монахи (как «милостивая» замена казни), ослепление, сожжение в срубе, голодная смерть в потаенной темнице — все это было грозной реальностью, от которой не был застрахован никто, даже родные братья Державного.

Иван III не щадил и духовенство. Согласно древней традиции, оно не подлежало суду гражданских властей. Однако во времена Ивана III священников, заподозренных в политических преступлениях, били кнутом на площади, привязав к столбу. Даже строптивый митрополит Геронтий, долго не желавший уступать великокняжескому произволу, отведав заточения в монастыре и иных мер воздействия, стал во всем согласен с Иваном III. Современники упрекали его в том, что он «боялся Державного».

Сигизмунд Герберштейн. собиравший сведения о личности и деяниях Ивана III от людей, хорошо осведомленных, в своих записках рисует сцену, ярко передающую атмосферу, царившую при дворе «государя всея Руси». Случалось, что во время пира он, выпив лишнего, хмелел и засыпал прямо за столом. Пока он спал, «все приглашенные... сидели пораженные страхом и молчали».

Как и другие аристократы, Даниил Щеня, несомненно, ощущал на себе деспотические наклонности великого князя. Известно, что в 1505 году оба новгородских наместника, Щеня и В. В. Шуйский, послали Ивану III грамоту с сообщением о некоторых новостях дипломатического характера. Начиналась она так: «Государь и великий князь! Холопы твои Данило да Васюк Шуйский челом бьют». Так принято стало писать, обращаясь к Державному. Но интересная деталь: в то время как осторожный Шуйский не устоял, чтобы униженно назваться Васюком, — Даниил Щеня написал свое имя полностью.

Сын Ивана III великий князь Василий Иванович был еще более склонен к деспотизму, нетерпим к чужому мнению, чем его отец. Он отправлял в темницу и на плаху своих придворных не только за «дело», но даже и за «слово», направленное против его особы. Примером может служить печальная участь Максима Грека и его собеседников из числа московской знати. Все они так или иначе поплатились за свое вольнодумство в ходе «расследования» 1524—1525 годов.

_Потомки Даниила Щени

Сын Даниила Щени Михаил пошел по стопам отца. Мы постоянно встречаем его в войсках начиная с 1510 года то на южной границе, то под Псковом, то в Смоленске. Князь Михаил (по прозвищу отца он получил свою «фамилию» — Щенятев) прошел суровую воинскую школу под началом самого строгого, но самого опытного учителя — собственного отца. Известно, что в 1513 году во втором смоленском походе он командовал полком правой руки в войске Даниила Щени. Там же, «на правой руке», у отца он был и во время кампаний 1514 и 1515 годов.

Василий III, чтя старого воеводу и ожидая новых побед от его сына, не позднее 1513 года дал ему думный чин боярина. Не станем утомлять читателя перечнем служб и походов Михаила Щенятева. Заметим лишь, что он все время на коне, на передовых рубежах обороны Руси. Но где-то в середине 20-х годов Михаил попадает в опалу. Вероятно, это было связано с разгромом правительством кружка московских вольнодумцев, «душой» которого был Максим Грек, или же с тем глухим, но широким недовольством, которое вызвал у московской знати противоречивший церковным канонам развод Василия III с его первой женой Соломонией Сабуровой.

В 1528 году Михаил, как видно, прощенный великим князем, стоял с войсками в Костроме. Но затем он вновь по какому-то поводу вызвал гиен Василия III и был брошен в темницу. Его освободили в 1530 году в связи с «амнистией» по случаю рождения у Василия III долгожданного наследника — сына Ивана. Год спустя он вновь упомянут среди воевод, стоявших с полками на Оке в ожидании набега крымцев.

После этого известия — молчание. Михаил Щенятев навсегда исчезает со страниц летописей и разрядных книг. Где окончил он свои дни? В тихой обители под мирный благовест? В тайном застенке пол крики вздернутых на дыбу? В отчем доме, под причитания родни?..


Младший сын Михаила Щенятева Василий в 40-е годы мелькает в списках воевод. Однако на его счету не было громких побед. Умер он в 1547 году, не оставив мужского потомства.


Его старший брат, Петр, будучи в родстве с князьями Бельскими, один из которых был женат на его сестре, в молодости ввязался в придворную борьбу и едва не погиб во время столкновения между сторонниками Шуйских и Бельских в 1542 году. Придя к власти, И. М. Шуйский сослал его в Ярославль. Однако года два спустя он вернулся в Москву и вскоре вместе с другими воеводами стоял в обычном летнем дозоре на Оке.

Биография Петра Щенятева была богата взлетами и падениями. В 1546 году он был наместником в северной глуши — Каргополе. Однако после венчания Ивана IV на царство он вновь в столице, вновь ходит с полками во все большие походы того времени, в том числе знаменитый поход на Казань в 1552 году, победный поход на Полоцк в 1563 году. Подобно деду, он был и новгородским наместником, ходил на шведов под Выборг и вернулся с победой в 1556 году.

Случилось так, что Петр Щенятев неоднократно был в походах вместе с князем Андреем Курбским. Можно думать, что они были дружны и Щенятев делился с ним своими горестными мыслями о личности царя и о его политике. Едва ли случайно, что после бегства Курбского в Литву в 1563 году князь Щенятев, бывший тогда первым воеводой в Полоцке, получил тайное предложение перейти на сторону Сигизмунда. В ответ он приказал открыть огонь изо всех пушек по стоявшему близ Полоцка литовскому войску.

В 1565 году Щенятев успешно действовал против крымцев под Болховом. То была его последняя кампания...

В середине 60-х годов над страной сгущались тучи опричного террора. Аресты и казни следовали друг за другом. Щенятев не желал, оставаясь при дворе, быть свидетелем и невольным соучастником той кровавой войны, которую развязал Иван IV. Князь решил уйти в отдаленный монастырь.

Несомненно, он принял постриг без ведома царя. Внеся большой вклад в Борисоглебский монастырь (в 18 верстах от Ростова), Петр Щенятев под именем Пимена вступит в ряды иноков этой лесной обители.

Но мстительный царь не прощал сопротивления даже в такой пассивной форме. Возможно, он принял постриг Щенятева за косвенное доказательство его причастности к одному из тех «боярских заговоров», которые мнились Грозному повсюду. Как бы там ни было, царь конфисковал владенья Щенятева, а самого его подверг мучительной казни. По одним источникам, он был забит до смерти батогами, по другим — удавлен. Но самое страшное и, по-видимому, самое достоверное сообщение об обстоятельствах гибели воеводы содержится в «Истории» князя А. М. Курбского. Перечисляя жертвы царских палачей, Курбский называет и П. М. Щенятева.

«Еще убит князь Петр, по прозванию Щенятев, внук (в действительности — правнук.— Н. Б.) князя литовского Патрикея. Был он человек весьма благородный и богатый, но, оставя все богатство и большое имущество, избрал монашество и возлюбил бескорыстную жизнь в подражание Христу. Однако и там велел мучитель мучить его, жарить на железной сковороде, раскаленной на огне, и втыкать иглы под ногти. И в таких мучениях тот скончался».

Источники сообщают дату кончины воеводы — 5 августа 1565 года. Со смертью князя Петра Михайловича Щенятева, не имевшего наследников мужского пола, пресекся и весь род Даниила Щени — род, давший России три поколенья людей, умевших не только охранять Россию от внешних врагов, но и сохранить собственное достоинство — а значит, и достоинство народа — перед лицом крепнущего деспотизма.

Форумы